Как кошка с собакой

      Если кошка может подружиться с собакой, разве человек не может подружиться с человеком?       То, что днём стояла жара, чувствовалось, хотя сама она отступила. Ветра не было. Листва лежала на ветках покойная, нежилась в лучах заходящего солнца, ведь только она его и видела.       Меня мама выгнала на улицу, одетую, как девушка лёгкого поведения. В коротких, больше похожих на трусы шортах, в тоненькой голубой майке, с высоким пучком на голове, подпираемым очками. Я краснела и всеми силами пыталась сесть так, чтобы мою кожу было поменьше видно.       Я сидела на одной скамейке с блокнотом на коленках, чёркая в нём наброски рассказа, на другой сидели нянечки. Одна высокая, тощая, в незастёгнутом халате стояла и звонила кому-то, оглядываясь во все стороны. Другая же, смуглая, вся в родинках, с полными губами и рыжая, сидела и тоже беспокойно оглядывалась.       Как я поняла, они искали пропавшую девочку. Они обегали уже всё, а её так найти и не смогли.       В это же время на стадионе, окружённом сеткой, играли в футбол, и свист, топот, повизгивания толпы, рукоплескания заглушали всё.       Я сама забеспокоилась о пропавшей девочкой, но искать не пошла, прислонилась рукой к холодной скамейке, стала поглядывать то на нянечек, то на футболистов.       Между тем та высокая нянечка побежала куда-то, как принц, и за нею развевался подол. Я глянула на неё: побежала она через стадион куда-то за лечебный корпус. Скоро она пришла выдохнувшая и сообщила: Аня, а так звали девочку, нашлась. Вся в чём-то измочилась и закрылась в хозяйственной пристройке изнутри. Теперь она, то есть нянечка, отправила её переодеваться.       Скоро пришла и Аня. Покачнулась на беленьких, с целлюлитом и царапинами ногах, поджала подол своего платье, словно оно было мокрое, и подёрнула носом. В целом, Аня вела себя странно.       К тому моменту большинство нянечек уже разошлось. Остались только две – тощая да рыжая, рябая. Но та уже стояла в нарядном – тёмном, испещрённом мелкими красными цветами – платье, с заброшенною на плечо сумкой и в нетерпении. Она распекала Аню, а Аня как ляжет на скамейку, задрыгает ногами да закричит: «Мама! Мама» – и станет цепляться ей за подол своими грязными руками. Нянечка всё вырывалась, укоряла её, и наконец Аня, совсем раскиснув, развалилась с раскинутыми руками и стала хныкать: «Мама! Мама!»       Тихими, ласковыми словами тощей женщине удалость спровадить её в корпус, и нянечки встали, сложа руки на груди, посреди дороги.       – Надо будет её родителям позвонить. Может быть, заберут её пораньше, – сказала рыжая, рябая нянечка и пошла домой.       Потом пришла моя мама, весёлая, в розовой кофте и широких шортах. Мы пересели на скамейку прямо перед административным корпусом, и я всё пыталась прижаться к маме поближе. Она злилась и не давалась, говоря, что я уже такая взрослая, красивая девушка, а всё к маме. Меня она заставляла вставать как-нибудь необычно, чтобы сфотографироваться. Надо же запечатлеть для памяти, что меня смогли так одеть! Я и всталас надутыми губами и хмурым лбом. Сделав пару фото, мама махнула рукой.       Тут у неё зазвонил телефон. Она вытащила его из сумки и ответила – это звонил папа. Он сказал, что возле санатория какой-то дедок торгует фруктами прямо из своей машины.       Мама, обрадованная этим, потащила меня смотреть. Не то чтобы я не хотела, мне было любопытно, но шла я всё хмурая, как туча, и белая, как свеча.       Дедок в широкой рубашке и выцветших джинсах на самом деле торговал здесь и надавал нам всякого разного. И вот я, нагружённая внушительным количеством пакетиков, шла к нашему корпуса, который стоял прямо за административным. Мама же, успокоенная покупкой, сказала, что будет ждать меня на той же скамейке.       Мы как раз проходили административный корпус, когда навстречу нам шатнулась Аня и, расплываясь в кривой улыбке, сказала:       – Здравствуйте!       – Привет! – улыбнулась я.       Мы пошли своим путём, а Аня своим. Мама поглядела на меня удивлённо:       – Ты дружишь с ней?       – Нет. – Я тогда уже рассказала маме о пропаже и чудесном нахождении Ани.       – И не дружи. Она, сразу видно, больная. И как таких детей только одних куда-то отпускают…       Я пошла в тени деревьев в корпус, поднялась к нам. За мною по лестнице шёл смуглый, с чёрной кудрявой головой мужчина и всё поглядывал на меня – я это чувствовала спиной. Слава богу, уже у самого второго этажа ему кто-то позвонил и я смогла убежать в наш номер, где поставила на диван покупки и переоделась в широкую, тёплую, приятную к телу футболку и легинсы, повесила на плечо сумку и уже совершенно спокойная выбежала на улицу. Об Ане я и думать забыла.       На другой день я не стала дожидаться ужина, чтобы выйти на улицу, и в оттягиваемом телефоном платье пошла сидеть на скамейку перед столовой. Хотя все скамейки, кроме одной, были свободны, я попросилась сесть к девочке с котёнком. Она залезла на неё с ногами и гладила его. Я молча улыбалась, поглядывая на них, и чёркала в блокноте.       – Он любит, когда его так гладят, – начала разговор девочка. Тоненькое, с щёлочками-глазами, широко улыбающееся личико её поднялось.       Я, улыбаясь, кивнула.       – Его все мучают, а мы с братом кормим хлебом. – И она поглядела на ребятишек, снующих по площадке перед столовой. Один невысокий, с светлою головою и был, как я поняла, её братом. – Я не могу понять, где у него хвостик.       – Здесь, наверное.       – Нет, это лапка.       – Вот хвост.       Тут, оставив кота сидеть рядом со мной, она побежала к играющим в мяч подросткам и хотела было прилипнуть к одной широкой, крашеной, с ярко подведёнными глазами девушке, но та отмахнулась. И моя девочка вернулась ко мне.       До меня донёсся выкрик:       – Первоклашка!       Это девушка обращалась к своим друзьям, стоявшим с нею в одном кругу. Игра в мяч продолжилась.       – Это моя старшая сестра, – сказала девочка и протянула худенькую, с грязными ноготками руку к котёнку.       Тут по лестнице поднялась Аня. Котик сразу зашипел и залез к девочке на руки.       – Она тупая, – сообщила мне девочка, кивая на улыбающуюся, мычащую что-то Аня.       Аня же осклабилась, проходя мимо нас.       – Почему?       – Она мучает кошку, – погладила она своего котёнка, маленького, с длинной шерстью, отливающей золотым, русым и белым. – Он ею всю исцарапал, пока она его не отпустила. – Я поглядела на Аню. И в самом деле на руках были коросты, на ногах же словно невымытая кровь.       Мы сидели мирно. Играла музыка, тянули шнуры и ставили колонки, громыхающие будь здоров. Ребята танцевали, особенно выделялась девочка в плотном, тканевом, розовом сарафане. Приземистая, она так и двигалась под музыку, дрыгала ножками, вертелась и стучала в ладоши.       Тут Аня подошла к нам и схватила зашипевшего котёнка.       – Отпусти его! – закричала девочка и вскочила, распрямившись во весь свой маленький рост.       Аня же её не услышала, прижала к себе дёргающегося котёнка, словно бы тот был куклой, и стала его качать. Когда девочка стала подходить к ней, Аня побежала в беседку, стоящую за моей спиной.       Я оглянулась на них, взявшись рукою на скамейку. Они там бегали друг за другом, а кот только и делал что шипел.       – Что ты делаешь! Отпусти его! – кричала девочка.       Я не знала, как им помочь, и потому молча наблюдала со стороны.       Аня, когда ей уже самой надоело мучать кошку, тут же от неё убежавшую, пошла мучать меня. Стала стучать по мне своими холодными толстыми кулачками. Я даже с улыбкою подняла блокнот и стукнула её по рукам, когда она пыталась сделать то же самое со мною. Только стучала она по голове.       Я оглянулась: на соседней скамейке сидела Ольга Степанова. Я её знала, потому что мы вместе с нею ездили на экскурсию на водопады. Широкая, с лицом пухленьким, ребячьим, с сияющими из-подо очков глазками, в синем с белым узором халате. Я пересела к ней. Аня пошла за мною. Я вернулась на свою скамейку и, наклонив голову, чтобы видно было один мой затылок, стала опять чёркать в блокноте.       Наконец Аня от меня отошла, и я с стала спокойно, улыбаясь и перемигиваясь с той другой девочкой, чёркать в блокноте.       Девочку, как я узнала, звали Оксана. Худенькая, как спичка, бледненькая, растрёпанная. В сланцах на босу ногу, в лосинах и в футболке.       Встречала я Оксану с Аней и позже.       Уже незадолго до отъезда я шла от гастроэнтеролога. Мама читала мою карточку и осталась далеко позади, на дорожке от лечебного корпуса, когда я уже подходила к нашему. Перед ним стояла скамейка, облепленная малышнёй, и среди этих маленьких, тоненьких, изгибающихся на все лады ребят сидел папа. В широкой, серой, ношеной-переношеной футболке, закинув ногу на ногу, он дёрнул головою вверх, стоило мне только показаться. Я уже подходила к нему, когда откуда ни возьмись вынырнула моя старая знакомая Настя, уселась рядом с ним и протянула ко мне руки. Я, смеясь и смущаясь, обняла её тоже и повела папу в номер – ключ был у меня. И случилось же такому быть, в это же самое время вышла Аня – увидела, видимо, наши с Настей объятия – и спросила её:       – Это твоя мама?       Папа ещё долго смеялся над этим. Говорил, что очень уж ему это понравилось. Я же страшно смущалась. Хотя хорошо, что он видел мои объятия здесь и с Настей, а не с соседской девочкой Русей.       Я люблю детей. Люблю слушать их наивные долгие разговоры, наблюдать, как они тянутся ко всему неизведанному, держать в руках их горяченькие, с каждою чувствующеюся косточкой тельца. Я и у нас во дворе, выйдя на улицу, переобнимаю всех, прежде чем смогу уйти.       Как-то я сидела на скамейке перед столовой. Ещё был не вечер, сочная листва трещала, солнца свет ходил, тени казались ямками. И тут я увидела женщину, с большим рюкзаком за плечами и в широких льняных штанах, и шагающую ей навстречу Аню. Аню она обняла, погладила по голове и вытащила из кармана два ярких Чупа-чупса. Женщина весело ей кивнула и, потрепав по плечу, пошла в четвёртый корпус.       Я уже обрадовалась – ну всё, приехала Анина мама. Теперь Аню заберут, и она не будет никому докучать, портить настроение своим безумным выражением лица и поведением. Я не сомневалась: это она и есть. Глаза у них были схожей формы, она к ней относилась с такой заботой – но оказалось нет.       Мы с мамой опять покупали фрукты у дедка. Перед нами в очереди стояла женщина, рыжеволосая, в голубом платье, под руку с дочерью, и та самая женщина с рюкзаком. И вместе с нею стояли два поджарые, хмурые юноши, её сыновья, работающие у неё вместо носильщиков. Она оказалась женщиной наглой, шумной, с претензией.       То, к чему я хочу подвести своё повествование, случилось в день нашего отъезда. Сумки были уже уложены, стояли кучею возле стола. Я вытащила на балкон пуфик и уселась на него, стала смотреть на деревья, на крыши корпусов. На крыше нашего корпуса лежала листва вперемешку с ветками и пылью. На соседнем балконе висело полотенце и порою там кто-то взрывался смехом. Как-то я подошла к парапету, перегнулась через него и увидела мальчика, тонкого, бледного, в очках. Хотела было я его найти в столовой, да не нашла.       Мама, отравившаяся вчера в Кисловодской столовой, лежала и только смотрела в телефон, наказывая нам, между тем, дышать воздухом.       Я устала ходить по балкону, к тому же я оставила след своей босой ноги уже на всех выступах, и выпросилась гулять.       В лагере как раз готовилась дискотека. Песня Полины Гагариной – очень, конечно, высокоинтеллектуальная – была слышна даже у нашего корпуса. Я поднялась по лестнице, тоскуя, что нам уже уезжать. Весь отпуск – как один день. Между тем я уже стала забывать дом, моих бабушек-двойняшек, у которых я всегда сижу до вечера.       В расстроенных чувствах я села на скамейку, откинулась на неё и стала глядеть.       Уже помрачнело, всё – и листва, и яркие, с изображёнными на них орлом и морем под ним картины на стенах столовой, и сами стены – было одного, серого, цвета.       – Привет! – показалось из кустов личико Насти, протягивающей ко мне ручонки.       – Привет! – Обняла я её. Она перелезла через спинку скамейки и уселась рядом со мною. – Я сегодня уезжаю.       – А я завтра. – Меня кольнуло, что Настя совсем не расстроилась. Даже не удивилась.       Я стала поправлять цепочку, в которой застряли волосы.       – Давай я помогу, – сказала Настя и одной своей ручонкой взялась за моим волосы, другою за цепочку.       Распутав кое-как, она села ровненько и сказала:       – Они у тебя всегда будут запутываться. Тебе надо делать хвостик. – Я молча улыбнулась. Хвостик я делать точно не собиралась. Трудно делать хвостик, если волосы у тебя ниже талии и жара будет стоять всё лето. – Ой! – И Настя побежала, потому что из корпуса вышел её старший брат, с которым они вечно играли в догонялки.       Я ещё только раз видела Настю на протяжении всего вечера. Молоденькая воспитательница, заменявшая сегодня диджея, вдруг выключила музыку и крикнула другим воспитательницам, шушукавшимся в беседке, что цветы рвут.       – Настя Смирнова! – высунула голову уже знакомая мне худая, в распахнутом халате воспитательница. – Немедленно отойди от цветов!       Настя отошла от них, смотрящих вверх, как струя фонтана, уже держа в руках светлый длинный цветок, который она тут же выбросила.       Ребят на площадке перед столовой становилось всё больше. Старшая сестра Оксаны, одетая сегодня в чёрную футболку и внакидку в красной, испещрённой полосами рубашке, подкидывала мячик. Толстенькая армянская девочка зажигала под музыку. Младший брат Оксаны, тот стриженный мальчик, бегал с раскраской в руках. Самой Оксаны между тем не было.       И тут я вдруг заметила её и Аню. Аня, улыбаясь, с сияющими глазами, таскала смеющуюся Оксану на руках. Обе они были в свеженьком, чистеньком, отглаженном бельишке. У Оксаны на плечах лежали тугие косички, футболка на ней была чёрная, с ярким рисунком, на ногах вместо сланцев – кроссовки. На Ане же было белое, без единого пятнышка платье и крепко, большою резинкой заплетённый хвост. Я не могла в это поверить! Оксана и Аня, всего несколько дней назад непримиримо враждующие, сегодня были лучшими подругами.       По лестнице уже поднимался мой папа. Я больше не смотрела на Аню с Оксаной.       Вечером того же дня охранник Сергей, с седыми начёсанными волосами и в очках, отвёз нас на вокзал, где мы сидели до отбытия поезда три часа. Уже ночью мы загрузились в поезд, с трудом затолкав все наши чемоданы, выпили полные кипятку стаканы чаю и легли спать.       Больше Оксану и Аню, ровно и Настю, я никогда не видела.