История псевдонима

Шан Цинхуа не думал, что может так зависнуть от простого вопроса. Шэнь Цинцю не думал, что когда-нибудь увидит враз опустевшее лицо своего бро. И это после самого, казалось, простого вопроса. Началось всё совершенно повседневно и обычно — глава Цинцзин пригласил своего знакомого с Аньдин на чай (читай — поближе познакомиться). Шёл уже пятый месяц с падения Бинхэ в Бездну, Система не отвечала, и мужчине было ужасно скучно. Расслабившись, начали вспоминать свой мир. И тут прозвучал тот роковой вопрос: — А почему именно «Самолёт»? Почему не что-то ещё? От неожиданности Цинхуа даже не сразу нашёл, что ответить. — А… ах, ты про это? Н-ну, ты же знаешь, у большинства на Чжундяне пошлые или глупые псевдонимы, — «Он же не мог заметить моё мастерство в полётах? А нездоровую тягу к опасным трюкам? — лихорадочно размышлял лорд Аньдин. — А я ведь как-то пытался здесь «Колокол»* и «Чакру Фролова»* повторить…»  — Но ты не кажешься пошлым человеком, — нет, серьёзно, братец Самолёт вообще не выглядел человеком, который мог написать по десять тысяч иероглифов в день для идиотского романа-гаремника. Да в его речи вообще не было намёка на что-то пошлое! — И всё-таки, почему именно «Самолёт»? Тишина стала ответом. Шан Цинхуа и правда не знал, что ответить. Не хотелось ворошить прошлое, вытаскивать и перетряхивать обожжённое старое бельё, но скорее всего так и будет, если он скажет правду. Поэтому лучше… — Просто так. Ты же меня знаешь, брат Огурец, — легко ответил мужчина, умело избегая пытливого взгляда из-под веера. Уже много позже, лёжа в своей постели на родном пике, Шан Цинхуа прокручивал в голове дневной разговор. И вспоминал собственные слова. Просто так. Просто так. ПРОСТО ТАК. Чёрта с два! Совсем, совсем не просто так! Мужчина переворачивается на бок, подгребает к себе одеяло, зарывается носом в ткань, как хомяк… и ждёт, ждёт подступающей истерики, что вырвется наружу слезами, тихими подвываниями и скулёжем. Лишь бы его королю не вздумалось прийти сейчас, а об остальном можно не беспокоиться. *** Маленькому Хуа было семь, когда он впервые сказал отцу: «Я хочу стать лётчиком!» Тогда мужчина равнодушно бросил «станешь» и взялся за полупустую бутылку. Отец вообще не обращал на сына особого внимания — иногда даже не спрашивал, что он ел и делал в течение дня. Пропадал только на работе грузчиком, а по вечерам — выпивал. Но не бил, не ругался, так что жаловаться было не на что. А Хуа лишь учился, делал уроки и тихо сидел в стареньком, ободранном кресле. Уже тогда он начал мечтать. О бескрайнем небе, о горах, озёрах, лесах; о сильных, благородных заклинателях, о жестоких, коварных демонах — каждый был со своей историей. Уже тогда он придумал свой собственный мир, в котором мог спрятаться от завистливых взглядов. А ещё он мечтал взлететь. В классе его не то чтобы недолюбливали — скажем так, старались не обращать внимания на ещё одного отличника-зубрилу. «Будь проще, » — говорили ему учителя, на что мальчик только сопел и отворачивался. Он не хотел быть проще, ему нужно знать всё! С историком у него сложились довольно доверительные отношения — семидесятилетний старик охотно рассказывал обо всём, что спрашивал мальчик. Правда, по большей части это были вопросы о самолётах, их истории и об известных лётчиках. Хуа всегда считал себя достаточно упорным. Именно поэтому в десять лет он, ничего не сказав отцу, начал по часам пропадать в городской библиотеке. И читал, читал всё, что мог найти про авиацию. А ещё — писал в тетрадках, которые приносил с собой. Писал про свой придуманный мир: ещё немного неуклюже, по-детски, но писал. Ему было двенадцать, когда одноклассники высмеяли его за этот интерес к авиации и за его мечтательность. «В облаках витает и в облака полететь хочет, вы посмотрите на него! А кто будет деньги для страны зарабатывать, как все? Неужели тебе не хочется надеть красивый офисный костюм? Неужели хочешь сидеть в малюсенькой кабинке и слушать этот шум? Странный ты какой-то!» Хуа было пятнадцать, когда он трясущимися руками подал документы в лётное военное училище. Хуа было пятнадцать, когда он прошёл медкомиссию и надел кадетскую форму. Отец лишь посмотрел и хмыкнул. В училище было сложно, очень сложно. Всё помнить и понимать… но Хуа старался. Ещё сложнее стало, когда теория начала перекликаться с практикой. Но юноша любил это и мечтал об этом, а потому и не думал прислушиваться к советам бросить всё и вернуться к «нормальной» жизни. Что нормального в сидении в душных офисах и в перебирании бумажек? Хуа действительно не понимал этого. Не понимал тех, кто просирает свою жизнь за столом, пялясь в монитор. Все его знакомые, как один, боялись летать, потому что «большая нагрузка на организм». Они боялись неба, подумать только! Хуа уже вон какие фигуры на голубом холсте выверчивает, а они всё боятся! Хуа было двадцать, когда его вместе с сослуживцами сослали на вооружённый конфликт. И тогда его безоблачное небо затянули тучи. Он помнил первый день так отчётливо, будто это было вчера. Тогда — во время боя — его руки рефлекторно дёргали за штурвал, нажимали на какие-то кнопки, взгляд моментально проверял показатели высоты и давления, количества топлива. После боя — когда он уже посадил свой истребитель — руки вдруг опустились, затряслись, а взгляд заслонило дымкой, что превращалась потом в корку льда. Будто навеки сковывая, запирая реальность внутри — чтобы помнил, помнил всегда, каково это — отнимать жизнь. Перед глазами пронёсся миг, когда снаряд попал в маленький домик, откуда, плача, выбежала девочка (высота была небольшая, и он смог увидеть). Слёз не было — только беззвучный вопль, дрожащие руки, прикрывшие голову, да медленно осевшее на асфальт тело. Хуа ненавидел насилие, ненавидел убивать — впрочем, как и товарищи-кадеты. Но пришлось приспосабливаться, как и всем новичкам. Конфликт перерос в полноценную войну. И каждый день — налёты, убийства, подбитые железные птицы… и каждый раз после этого карие глаза застывали, цепенели, а через час-два покрывались новым слоем брони. И так — каждый бой. Каждый. Чёртов. Бой! Никогда ещё Хуа не был настолько внимателен к характеру своей машины, как в эти три военных года. Молодой мужчина будто бы сливался воедино с остроносым истребителем, когда поднимался в небо. Искусно уходил от атак; и днём и ночью, в любых условиях вылетал на врага. В чёрном дыму пожаров летал он, скрывался в темноте и разил, как молния в грозу. А потом он упал. Всё случилось за несколько жалких мгновений — попадание в слабое место, крен и падение. В тот миг повелитель неба был похож на листочек, сорвавшийся с ветки — настолько лёгким и ломким он казался. В последний день войны, какая ирония! Пришёл в себя Хуа уже на койке. Тогда он спросил старого врача: «Когда я смогу вновь летать?» Это было единственное, что волновало его. Жалостливое лицо мужчины в белом халате сказало всё за себя. Никогда. Больше никогда. И когда в конторе ему выдавали бумажку об отставке, все смотрели с жалостью. Тогда Хуа лишь стиснул зубы, чтобы не закричать: «Не нужна мне ваша жалость, не нужна!» Он… он сам со всем справится, обязательно справится! … Хуа не справлялся. Стоило ему чуть забыться, как тут же накатывала паника, виделись бледные и мрачные, наполненные какой-то тихой, безбрежной грустью и пониманием лица бывших сослуживцев. Виделась кровь и смерти. Виделся и чувствовался чёрный дым, грохот и лязг, шум мотора… вся какофония звуков и калейдоскоп видений вдруг могли разом нахлынуть, а потом так же отступить. Мужчина прекрасно понимал, что это, но почему-то не хотел от этого избавляться. Хотелось сохранить всё в таком остро-болезненном цвете, чтобы помнить каждую мелочь. А иногда наплывала светлая тоска и скорбь, и такое умиротворение воцарялось в душе, что казалось — всё, всё уже достигнуто, всё понято и осознанно, ничего более и не нужно. Только вот… небо Хуа по-прежнему любил. И мечтал взлететь ещё хоть раз. На войне он быстро дослужился до лётчика 2-го класса — быть может, потом дошёл бы и до первого, как знать? Но, видно, остаётся только мечтать об этом. Уже не надо, налетался, так сказать. Потом вновь явился выдуманный мир — с заклинателями и демонами. Так на Чжундяне появился пользователь «Сян Тянь Да Фэйцзи» — двадцатипятилетний мужчина, из-за тяжёлых травм вынужденный оставить карьеру военного лётчика. Только вот читателям не нужны были хорошо продуманные герои, характеры, причины их действий и слов, их история; не нужна была яркая и местами страшная фауна и флора — хорошо донатили только за любовные похождения главного героя да за расправу над злодеем Шэнь Цинцю и персонажами по типу «пушечное мясо». Сколько притянутых за уши сюжетных поворотов, сколько извращённых и отуплённых до неузнаваемости героев, сколько черновиков — хорошего, возвышенного текста — отправленных в корзину! Очередной отзыв на полмонитора от любимого хейтера Огурца. Громкий вопль на всю однушку: «Но ты же доплатил, чтобы дочитать, так чего теперь жалуешься?» Взмахи руками, упаковка лапши падает на клавиатуру. Поспешное выдёргивание провода, удар — и меркнет мир. Проносится старенькое кресло, школьный историк, кадеты, взрывы… и небо. «Вот бы взлететь ещё раз…» *** Истерика стихает, заступая место расплескавшейся, подобно чернилам, горечи. Через полпалочки благовоний приходит и светлая грусть вместе с робкой, дрожащей предутренней решимостью. Шан Цинхуа идёт по тропе вдоль обрыва. Трещины, камни смеются и скалятся зубами дикого зверя, но маленькому лорду совсем не страшно. Он видит небо — багряно-синее с золотыми всполохами. Как раз то время в горах, когда глубокий ночной сон сменяется дремотой, ещё не полным осознанием происходящего, но и уже не мягкой одеяльной темнотой. Сейчас ещё все спят, а маленький лорд видит небо. «Вот бы взлететь ещё раз…» Тихий отголосок прошлого, зато будто свежего воздуха глотнул после водной толщи. С тихим звоном меч покидает ножны, и заклинатель стремительно — так, как любил когда-то — взмывает в небосвод.