Ignite

In your eyes, I see something to believe in. Your hands are like a flame. Your palms the sweetest pain. Let the darkness lead us into the light. One touch and I ignite. - Alan Walker, Julie Bergan, K-391 feat. Seungri (Ignite).

- Чуя... Имя срывается с губ беззвучным выдохом, так и не разбив тишину душного, пыльного капкана, образованного обрушившимися балками. Куски бетона, кирпичное крошево и торчащие железные штыри - вот и всё, что есть в этой западне. Откуда-то сбоку льётся тусклый свет, но луч такой тонкий, что его хватает только для того, чтобы Дазай видел силуэт лежащего на боку бессознательного Чуи. Между ними чуть больше полуметра, и так просто было бы коснуться его лица, отвести наверняка упавшие на лицо волосы, проверить затылок на предмет ран, но Дазай не может себе этого позволить. Он не может пошевелиться. Он не может даже глубоко дышать. А ведь это должно было быть свидание. С долгой прогулкой по городу, заходом в какое-нибудь кафе и походом в кино помимо их основной цели, ради которой они и пришли в этот торговый центр. Чуя даже отказался от своей дурацкой шляпы и перчаток, предпочитая держать Дазая за руку и чувствовать его тепло. Всё было так хорошо. А теперь они заперты в каменной ловушке, и, умея контролировать даже собственное сердцебиение, Дазай чувствует своё тело едва не до последней жалкой клетки и знает, что сломанные рёбра грозятся проколоть правое лёгкое от сдвига даже на один сантиметр. У Чуи тоже дела плохи. Игра света, тени и темноты прячет его, но Дазай видит мутно-белый отблеск торчащей рёберной кости. Едва слышное сиплое дыхание, которое Дазай слушает уже несколько минут - часов? - единственный признак того, что лёгкие и сердце Чуи целы. Пока что. Пока он не придёт в полусознание и не попытается пошевелиться, что может оказаться роковым. «Просто смешно», - мысленно горько усмехается Дазай, накладывая на скрывающую лицо Чуи темноту родные, любимые черты. Ему бы придумывать план, как вытащить их из этой западни. Ему бы придумывать план, как хотя бы пододвинуться к Чуе, чтобы если дела обернутся совсем дерьмово, умереть, держа его руку в своей руке. Но всё, что может Дазай, это вглядываться в скрывающую лицо Чуи тень и думать о том, что судьба явно ненавидит его и не хочет подарить ему счастье с этим конкретным - самым важным и желанным - человеком. Когда Дазай решил признаться в первый раз в том, что влюбился во взбалмошного яркого напарника, ответные чувства которого были до смешного очевидны, несмотря на все вопли, крики и угрозы перерезать глотку, умер Ода, и, следуя последней воле друга, Дазай покинул мафию. Осознание собственной такой идиотской ошибки пришло позже, да только поворачивать назад было поздно, и Дазай решил подождать другого случая. Он просто знал, что однажды они с Чуей обязательно встретятся вновь. И встретились. Вот только тогда все планы Дазая нарушила чёртова Гильдия. А потом был Шибусава. А потом - Достоевский. Дазай устал. От всего этого дерьма устал больше, чем от собственной бессмысленной жизни. Единственная причина, почему он не так усердствовал в своих попытках суицида всё это время, это знание, что где-то там, в высотке штаба Порта, его день и ночь костерит за глаза один вспыльчивый коротышка в шляпе, ради которого Дазай планету заставил бы крутиться в обратную сторону, если бы то потребовалось. И именно поэтому, когда очередная возможность объясниться была упущена, Дазай сделал то, что сделал. Он сбежал из ВДА. - Из тебя получилась бы отличная крыса, - однажды сказал ему Достоевский. Что ж, может, и так. Дазаю наплевать, кто и как его называет. Ему наплевать, кто и что о нём думает. Всё, чего Дазай всегда хотел, это найти хоть какой-то смысл в своей жизни. Смысл, который в итоге приобрёл облик невысокого рыжеволосого парня с прозрачно-голубыми глазами, который с возрастом превратился в молодого мужчину, от красоты и обаяния которого у Дазая порой позорно слабели колени; в мужчину, с которым Дазай готов был отодвинуть все свои лезвия куда подальше и перестать смотреть на каждую балку с мысленным расчётом, выдержит ли она вес его тела, если он перекинет через неё петлю; в мужчину, ради которого Дазай и пошёл на очередное предательство. - Информатор, Дазай-кун? - улыбнулся Мори, и в его глазах промелькнуло разочарование. - Не лучше ли будет просто вернуться в Порт? Не лучше. Дазай устал плясать под чужие дудки. Дазай устал решать проблемы мирового масштаба. Дазай устал от игр и интриг, хотя они и развеивали его скуку. Он не хотел выполнять поручения Мори, руки которого в крови Одасаку, и не хотел больше притворяться хорошим парнем, которым никогда не был, в офисе ВДА, слушая с похмелья вопли отчаявшегося в своих попытках заставить его работать Куникиды. Поэтому Дазай ушёл в Порт с небольшим компроматом на ВДА и вручил его в руки Мори в качестве оплаты своей жизни и спокойствия со словами о том, что станет мафиозным информатором, не привязанным к одному месту, и что будет работать только с Чуей и лишь в крайних случаях: когда особенно остро будут нужны его гениальные мозги или его способность гасить «Порчу». - Что ты задумал, ублюдок? - узнав обо всём от Коё, зажал его в ближайшем углу штаба Порта разъярённый Чуя, прижав лезвие ножа к горлу. - Я люблю тебя, Чуя, - широко улыбнулся в ответ Дазай и крепко обнял его за шею, втягивая в поцелуй и испивая до дна зародившуюся на дне голубых глаз режущую боль и горчащую тоску Он не насмехался. Он не издевался. И он сразу дал об этом знать, жадно пробуя Чую на вкус, спихивая с его головы ненавистную шляпу и зарываясь пальцами в ярко-рыжие вьющиеся пряди волос, пахнущие терпко и пряно. Пахнущие Чуей. Пахнущие домом. Просто не было. Впрочем, когда было по-другому? Против Дазая ополчилось агентство. Против Дазая начал плести новые интриги Мори, которому не жилось спокойно из-за того, что не удалось прогнуть под себя непутёвого ученика. Против Дазая вновь поднял бучу Анго, пребывающий в ужасе от того, что подобный Достоевскому гений слоняется неприкаянным без дела, из-за чего в порыве скуки может натворить тех ещё дел. А может, он просто не забыл, что Дазай был готов убить его во время конфликта с Гильдией, и затаил на него обиду. Чёрт его знает, но Дазай в курсе: за ним пытаются наблюдать, его пытаются выследить, его отловят и запрут, как только он проявит слабость. «И вот мы попались, да, Чуя?» - едва заметно, криво улыбается Дазай, медленно выдыхая и чувствуя, как на языке постепенно начинает собираться кровь. Не «Порча». Не бой за правое дело. Не очередные враги Йокогамы. Не очередной спятивший повелитель мира. Не заговор и не удар в спину. Не приказ о ликвидации «Двойного Чёрного». Грёбаный теракт в торговом центре. Чёртова бомба. Точнее, много, очень много бомб, но это не имеет значения. Главное, что сверкающий стеклом, вывесками и декором торговый центр сложился карточным домиком буквально в считанные секунды. Не было последовательной цепочки взрывов. Не было толком криков и паники. Не было огня и грохота. Это просто... Случилось. Фактически, в мгновение ока. - Дазай! - только и крикнул Чуя, бросаясь к нему и со всей силы толкая в грудь, отталкивая в относительно безопасную нишу прохода. Он хотел задействовать свою способность, но не успел. Его вырубило ударом не то по затылку, не то по шее - Дазай не успел увидеть. Его самого снесло, смяло, раскатало по просевшему полу, и всё вокруг поглотила темнота. Когда он пришёл в себя, вокруг царила тишина. Всё, что он увидел, к счастью и в то же время к ужасу - неподвижный Чуя рядом с ним. Всё, что он слышит сейчас - чужое едва уловимое дыхание. Дазай с такой силой вслушивается в него, что в ушах начинает звенеть. Крови на языке становится больше, и он приоткрывает губы, позволяя ей стекать из уголка и капать на пыльный изломанный пол. Он не хочет даже думать о том, сколько крови натекло из тела Чуи и сколько ещё осталось внутри. Сколько Чуя ещё протянет... «Крошечный Чиби, в тебе и так-то не очень много её, этой крови, верно?» - мысленно спрашивает Дазай. Чуя не отвечает, но Дазай может нарисовать себе его ухмылку. Может, даже пошлую - после какой-нибудь нелепости из серии «мал да удал». Чуя со временем научился игнорировать издёвки над своим ростом, но порой как ляпнет что-нибудь, у Дазая живот от смеха лопается. И тогда Чуя краснеет от стыда и смущения и злится, и бьёт его по плечам. Очаровательно. «Ты очаровательный», - мысленно ласково говорит Дазай. В его воображении он зарывается пальцами в волосы Чуи и тянет его на себя; целует мягкие губы, пока они оба не начинают задыхаться, и плавится в крепкой собственнической хватке. Чуя вообще обожает оставлять синяки от своей хватки на его теле. Если бы не все эти травмы, приносящие тупую боль, Дазай уверен, у него ныли бы плечи. Этим утром он разбудил Чую минетом, и тот не сдерживал не только громких хриплых стонов, но и силу своих пальцев, которые сначала ласково оглаживали по щекам, линии челюсти и шее, а после несдержанно впились в плечи. Под ними почти мгновенно расцвели тёмно-синие пятна - будто крошечные бутоны синих с фиолетовым отливом роз. Скосив глаза, Дазай смотрит на свою руку. Может, она сломана. Может, онемела. Может, растяжение. Может, ещё что-то. Он не знает, как не может и видеть её нормально в царящем сумраке, но глаза всё равно улавливают отблески сапфировых бусин, вплетённых в тонкие кожаные переплетения чёрного браслета на левой руке. На левой руке Чуи красуется такой же, только с рубиновыми бусинами. Это их замена обручальных колец, чтобы не привлекать лишнего внимания. Именно ради этих браслетов они пришли в этот чёртов торговый центр. В нём на четвёртом этаже расположилась мастерская, специализирующаяся на изготовлении индивидуальных украшений, и Чуя выбрал её, чтобы им сделали эти браслеты. Просто, но красиво и со вкусом. Камни с намёком на цвет их глаз. Кожа - стойкий материал, мягкий, пластичный и приятный. Орнамент в плетении в виде кельтских знаков хранит в себе тайное послание: сердце - любовь, дерево - объединение преисподней, жизни на земле и небес, бабочка - возрождение. Знак того, что они всегда будут вместе - во всех своих жизнях, где бы ни оказались. «Умереть сейчас было бы так иронично, правда, Чуя?» - мысленно спрашивает Дазай, вновь глядя на силуэт своего любимого, своего друга, своего напарника, на вторую часть своей изломанной души. Нестрашно, если они умрут вместе, потому что Дазай знает, они обязательно найдут друг друга в следующей жизни, если эта жизнь будет, иначе и быть не может. Но и расставаться с этой привычной жизнью пока что тоже не хочется. Впервые в жизни Дазай Осаму не думает о смерти как об избавлении и покое. Нет, он не хочет умирать. Не сейчас, когда только нашёл свой путь. Не сейчас, когда Чуя принял его чувства, и они официально стали парой. Не сейчас, когда Дазай помимо слива мафии разного рода информации занимается удалённой покупкой дома в Карацу - как можно дальше от Йокогамы - и заодно поддельными личностями, под которыми они с Чуей смогут укрыться, если что-то пойдёт не так. Не сейчас, когда на его левом запястье красуется браслет - подтверждение клятвы Чуи быть рядом с ним. Не сейчас, когда на левом запястье Чуи красуется такой же, потому что Дазай хочет прожить с ним всё то время, что ему ещё отведено ходить по этой скучной грешной земле. «Я люблю тебя», - думает Дазай, подавляя спазмы в груди и едва-едва наклоняясь вперёд, чтобы тонкий ручеёк крови легко скользнул меж его губ, оседая приятной влагой на коже и скатываясь ниже. - «Я люблю тебя, Чуя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя». Сколько времени у них было с их пятнадцати? И сколько они потеряли, упустили из-за того, что Дазай не мог разобраться в себе, в своей жизни и в своих желаниях? Он мог остаться рядом с Чуей. Он мог видеть его всё это время, все эти прошедшие с его ухода восемь лет. Они могли уже давно стать парой. Они могли уже давно жить вместе. Дазай давно мог узнать, как Чуя любит кофе по утрам, горячие ванны, прикосновения к своей чувствительной спине и мягкие, поверхностные поцелуи. Дазай давно мог узнать, как это потрясающе ощущается, когда Чуя накрывает всем собой, обхватывает тёплыми пальцами за запястья и пригвождает к постели, топя в своём жаре, своём запахе, своём горячем дыхании. Дазай давно мог узнать, как Чуя на самом деле любит баловать, и неважно, одежда это, вкусная еда и напитки, бесполезные, но красивые безделушки или поездка на яхте в открытое море, где можно сидеть посреди ночи на корме, распивать вино на двоих и наблюдать за тем, как звёздное небо сливается со своим звёздным отражением в чёрной воде, рождая вокруг них, таких крошечных и незначительных по сравнению со всей Вселенной, яркий переливающийся космос. А теперь вокруг тьма и грязь, и обломки, и истёртое в пыль бетонное крошево, мешающее дышать. Так когда-то выглядела жизнь Дазая без Чуи. Дазай не хочет думать о том, как символично посреди этой разрухи смотрится покалеченный, умирающий с каждой новой вытекшей из него каплей крови Чуя. Тихий, блёклый, потерявший всю свою силу. Как будто находящийся рядом с ним Дазай отнял у него всё это. Как будто находящийся рядом с ним Дазай распространил на него своё проклятие, и поэтому Чуя умирает на его глазах, а Дазай не может даже прикоснуться к нему, не может обнять, не может в последний раз поцеловать любимые губы. Если бы можно было ненавидеть себя больше, чем Дазай уже ненавидит себя, он бы, вероятно, просто захлебнулся в этой грязной, чёрной жиже, похожей на цистерну с нефтью. «Как «Исповедь» поглощает «Порчу», так и я постоянно истощаю тебя», - думает Дазай, едва-едва сдвигая руку в сторону Чуи и тут же замирая от острой вспышки боли, лишившей его на мгновение способности дышать. Мысли об этом отравляют, разъедают кислотой, но Дазай всегда был эгоистом. Он любит Чую и хочет быть с ним во всех возможных смыслах. И если Чёрная дыра поглотит этот мир, то лишь та, что вырвется на волю из Чуи, и Дазай будет рядом с ним и возьмёт его за руку, чтобы исчезнуть вместе с ним в один момент. Мысль о том, что Дазай сможет выжить после этого взрыва, как всегда выживал после своих попыток суицида, но Чуя всё равно умрёт, отдаёт новой вспышкой боли, но уже не физической. Когда-то давно Дазай думал о том, как было бы здорово найти Книгу и создать мир, в котором Ода смог бы жить и писать свою историю. Он верил, что даже если бы они никогда не пересеклись, он был бы счастлив уже от того, что смог исправить свой просчёт, свою ошибку. О Чуе таких мыслей нет. Знать, что он жив, и быть вдали от него? Дазай не вынесет этого. Он и первый-то раз выдержал лишь потому, что его питала надежда на скорую встречу. Надежда на то, что они, в конечном итоге, будут вместе. Но если выбирать между жизнью без Чуи при живом Чуе и забвением вместе с ним, Дазай выберет одну смерть на двоих. «Я больше никогда тебя не отпущу, Чиби», - обещает он. Чуя в его голове морщит нос - слишком мило для статного молодого мужчины в костюме - и вскидывает подбородок, насмешливо глядя снизу вверх. Чуя в его голове бросает «кто ещё кого больше не отпустит, мумия» и подаётся вперёд, вжимаясь сухими тёплыми губами под его подбородком, рождая тепло в груди и дрожь в теле. Чуя в его голове крепко обнимает его правой рукой, а левой берёт за руку, переплетая их пальцы в крепкий замок, и рубиновые бусины ярко блестят на солнце в переплетениях браслета на его запястье: взаимная любовь и стремление друг к другу, где бы ни оказались, где бы ни переродились. «Только одно прикосновение», - крутится в голове заевшей пластинкой. - «Только одно. Пожалуйста. Мне не нужно больше». Тело почти в критическом состоянии. Кровь изо рта течёт всё сильнее. Спазмы в груди подавлять уже не получается, и Дазай закусывает нижнюю губу. У них нет никаких шансов. Пока бригада спасателей доберётся до этой части завалов, Чуя уже истечёт кровью, а ослабевший Дазай утратит контроль над своим телом и умрёт в жутких мучениях. Чёрт побери, он ненавидит боль. Нет ничего хуже боли на этой чёртовой земле. Но он сможет перетерпеть, если это будет означать пальцы Чуи в его ладони и возможность перед смертью нащупать его пульс - сладкое ласкающее биение чужой бесценной жизни. «Я люблю тебя, Чуя», - думает Дазай и задерживает дыхание. «Мы обязательно ещё встретимся», - думает он и рывком сдвигается вперёд. Рука Чуи холодная и липкая от крови. Его пульс едва ощущается под пальцами. Проваливаясь в агонию боли и набросившуюся хищную тьму под неслышный, но ощутимый хлопок собственного пробитого лёгкого, Дазай улыбается, жмуря влажные глаза. «Было бы хорошо, если бы Чуя выжил», - подумал бы он, если бы мог. «Чуя единственный, кто действительно достоин жизни», - подумал бы он, если бы мог. «Надеюсь, он не наделает без меня глупостей», - подумал бы он, если бы мог. Но он не может больше думать о Чуе, потому что лёгкие прекращают работать, кровь окончательно переполняет горло, и сердце пропускает удар, замирая. Дазай не может больше думать о Чуе. Нет. Потому что Дазая Осаму больше нет.

***

- ... и не думай, что это что-то изменит, Накахара. Наши редкие встречи с Коё не... - ... так думаете обо мне, Йосано-сэнсэй. Я не занимаюсь шантажом, если мне это не... - ... и сам прекрасно понимаешь. Я не могу прятать вас вечность. Куникида... - ... хотя бы относительно стабильным. Я могу забрать его только домой, не в наше подполье. Мори-доно не должен раньше времени... - ... сам-то на ногах едва стоишь. Тоже мне, рыцарь. Если бы не Акутагава... - ... премию, может. Давно пора отправить его на лечебные источники... Тьма медленно сменяется сумраком, и Дазай открывает глаза. Точнее, пытается, но получается открыть только левый. На правом плотная бинтовая повязка, и из-за этого не получается увидеть разговаривающих совсем рядом людей. Но гул в ушах постепенно сменяется писком приборов, и Дазай слышит голос Йосано и... Он слышит голос Чуи. Сердце от этого мгновенно сбивается с ритма. Громко и раздражающе пищит кардиограф. Йосано чертыхается, слышится стук каблуков, и перед глазами Дазая оказывается взволнованное женское лицо. - Дазай, ты слышишь меня? - спрашивает она. - Чуя, - едва слышно выдыхает Дазай единственное, что крутится в его голове. - Чуя... - Да здесь он, - криво улыбается Йосано и кивает куда-то в сторону; туда, где Дазай ничего не может увидеть боковым зрением из-за повязки. - Вам повезло, что сопляк Акутагава установил в телефон Накахары отслеживающий чип. Уж не знаю, зачем, но меня буквально похитили посреди улицы, чтобы я спасла ваши шкуры. Дазай не слушает. Дазай с трудом, но поворачивает голову, видит Чую и почти отключается от реальности. Тот лежит на соседней койке и выглядит здоровым - явно побывал под действием способности Йосано - но при этом уставшим, эмоционально вымотанным. Кажется, после взрыва прошло совсем немного времени, потому что на Чуе грязная порванная покрытая пятнами крови одежда. Волосы спутаны, и на виске пульсирует вена, свидетельствуя о сильной головной боли. Но Чуя живой, он дышит и смотрит на Дазая своими невозможными голубыми глазами, и его губы сжаты в тонкую нить от волнения, и... У Дазая начинают дрожать губы и увлажняются ресницы. Он медленно протягивает Чуе правую руку, и тот мгновенно перехватывает её, будто только этого и ждал. Одно прикосновение, одно-единственное, такое несущественное в целом, но тепло чужих пальцев рождает в груди Дазая огонь. - Дар Йосано не сработал на тебе полностью, - негромко, мягко говорит Чуя, переплетая их пальцы в крепкий замок, и поднимается со своей койки, пересаживаясь на край койки Дазая; смотрит на него с любовью, беспокойством и волнением. - Сначала всё шло хорошо, и она смогла вытащить тебя, ухватила за шиворот в самый последний момент, но потом твоя «Исповедь» взбунтовалась, поэтому бинты на лице и гипс... Что-то мне это напоминает, как думаешь? Он едва слышно усмехается, а Дазай думает, что всё-таки умер и переродился. И в этой жизни он - забинтованный, с гипсом на руке, только уже не пятнадцатилетний подросток - может не наделать всех этих идиотских ошибок, а вместо этого просто крепко сжать пальцы Чуи, потянуть его на себя и вжаться в его губы своими. Что он и делает, передавая Чуе свою дрожь, а вместе с ней и свой страх, и боль, и тоску, и облегчение, и безграничную любовь, которую Чуя жадно собирает своими губами, накрывая его всем собой, ограждая от мира, согревая своим теплом, успокаивая своим присутствием. - Акутагава нашёл и откопал нас, - шепчет он в его раскрасневшиеся припухшие губы, когда дыхание из-за поцелуев прерывается, а сердце Дазая ещё сильнее сбивается с привычного мирного ритма. - Недавно в Порту было принято решение поставить всем чипы, чтобы не заморачиваться с поисками в случае чего, но все знают, как я ненавижу контроль, и он сделал это тайно, маленький говнюк. Но благодаря этому нас нашли и спасли. Боги, Акутагава и в самом деле по пути к нам похитил Йосано посреди бела дня, как только Хигучи доложила ему о взрыве. Твой бывший ученик такой же сумасшедший, как и ты. - Я не сумасшедший. Я - гений, а это разные вещи, - улыбается Дазай, вжимаясь в его лоб своим и всё глядя в лучащиеся жизнью голубые глаза. - Нет, - качает головой Чуя и оглаживает его щёку ладонью. - Ты идиот, Дазай. Ты дёрнулся одновременно с тем, как «Расёмон» содрал с нашей ловушки последние бетонные обломки. Акутагава видел, как ты рывком придвинулся ко мне, из-за чего осколок ребра и проколол твоё лёгкое. О чём ты думал, чёрт возьми? Мою жизнь поддерживал Арахабаки! Мы бы обязательно выбрались! - Акутагава должен был быть на миссии в Осаке, если ты забыл. Я знал, что нас никто не вытащит. И Арахабаки не помог бы тебе, Чуя. Только не эта злобная мстительная тварь. Как и я не смог бы вечность контролировать своё тело. Умирать, глядя на тебя, но не иметь возможности даже коснуться? Когда нас разделяют считанные десятки сантиметров? К чёрту. - Идиот, - выдыхает Чуя и сгребает его в крепкие объятия. - Какой же ты идиот. Я люблю тебя, Дазай. - Я люблю тебя, - эхом отзывается Дазай, зарываясь лицом в его шею и шумно, облегчённо выдыхая. - Я очень люблю тебя, Чуя. Всегда любил и всегда буду.

***

К тому времени, как незаметно выскользнувшая из помещения Йосано, решившая дать им время побыть наедине, вбегает обратно в лазарет, чтобы сообщить о том, что перед зданием агентства остановилась машина прознавшего обо всём Анго и его боевиков, в палате уже никого нет. Покачав головой, Йосано закрывает распахнутое окно и шумно выдыхает, растирая переносицу. Она бы никогда не стала помогать предателю, никогда не стала бы спасать жизнь мафиози, да ещё и такого уровня, как Накахара Чуя, но... Вопреки всеобщему мнению, у Йосано есть сердце, и она кое-что знает о любви. Все заслуживают счастья, какими бы людьми ни являлись, и предавший их ради этого самого счастья Дазай - не исключение.

***

Сидя на диване в приёмной с кружкой чая в руках, Акутагава с тоской наблюдает за приводящей в порядок последние отчёты суетящейся Хигучи. Пару часов назад Накахара Чуя прислал ей сообщение с подробными указаниями и приказами, суть которых заключалась в том, чтобы она никуда не выпускала Акутагаву из офиса, закончила с не терпящими отлагательств делами, а после лично проследила за тем, чтобы он отбыл на отдых на неделю на минеральные источники куда-то... Акутагава даже не знает, куда, потому что Хигучи только просияла улыбкой, прочитав полученные инструкции, выкрикнула «не волнуйтесь, сэмпай, я обо всём позабочусь!», и на этом всё. И Акутагава с радостью бы удрал от липучки-подчинённой, если бы не пришедшее ему сообщение от Дазая, в котором тот интересовался, когда это Акутагава успел покопаться в телефоне его Чуи и как посмел установить в него чип, когда что Чуя, что Дазай - оба любому кишки бы в бант завязали за подобные проделки. Жуткое сообщение с жутким подтекстом, особенно если учесть, что у Дазая слова никогда не расходились с делом, но Акутагаву согревает тот факт, что второе сообщение - «Спасибо за то, что спас его, Акутагава-кун. Я этого не забуду» - было куда теплее. - Дазай-сан... - едва слышно вздыхает он. И старается не быть мелочным, потому что бросился на помощь абсолютно бескорыстно, искренне переживая и желая помочь, но всё равно невольно прикидывает, сможет ли попросить в награду за свою быструю реакцию и помощь спарринг со своим любимым учителем.

***

- Мне кажется, я слышал тебя... Там, во тьме, - едва слышно говорит Чуя и отпивает вино прямо из горла пузатой бутыли с вычурной этикеткой, полной золотых вензелей. - Я звал тебя, - признаётся Дазай, любуясь бликами в его глазах, и принимает протянутую бутылку, тоже делает глоток. - Не мог вслух, поэтому мысленно. Каждую секунду я звал тебя, говорил с тобой, думал о тебе... - Если бы мы умерли там... - начинает Чуя; замолкает нерешительно, а после криво улыбается, - если бы умерли, я уверен, для нас это ничего бы не изменило. В любой другой жизни... Мы обязательно встретимся, я уверен. И ты будешь таким же тупым гением, а я буду страдать из-за твоих выходок и прикрывать твою тощую задницу. - Ты любишь мою задницу, Чуя, - дует губы Дазай. И задыхается, когда Чуя впервые за эти проклятые сутки смеётся: громко, заливисто, искренне. - Люблю, - признаётся он и переворачивается на бок, подпирая голову ладонью и растягивая губы в усмешке, от которой у Дазая слабость появляется в коленях. - Твою задницу. Твою спину. Твои плечи. Твои руки и ноги. Твою грудную клетку. Твою вечно лохматую голову. Твоё бьющееся сердце и работающие лёгкие. Я люблю всего тебя, Дазай. Глаза Чуи сверкают ярче звёзд. Когда Дазай подаётся вперёд, целует встреченные на полпути губы и ощущает крепкую хватку поддерживающих под спину рук, его грудь переполняет тепло, и он вдруг почему-то вспоминает о том, что однажды солнце приблизится к Земле так близко, что она вспыхнет пламенем; пламенем, с силой которого Дазай всегда был и будет готов сравнивать их с Чуей любовь, не менее яркую и обжигающую. «И тогда мы, вновь нашедшие друг друга в очередном перерождении, станцуем», - думает он, расслабляясь, растекаясь в самых надёжных для него руках. - «Ты и я, Чуя. Два человека, танцующих на новом солнце. Мы, одни-единственные, танцующие на новом солнце». Чуя улыбается в его губы, будто читает его мысли, и они ему нравятся. От его поцелуев, от его близости, от его приятной тяжести и запаха, от мягкости его волос под пальцами у Дазая начинает кружиться голова. Звёздное полотно ночного неба смешивается со своим звёздным отражением в черноте моря, окружающего одинокую яхту, на которой они сбежали на время из Йокогамы. Космос поглощает их. Запястье согревает тепло кожаного браслета с сапфировыми бусинами. Чуя шепчет: - Я люблю тебя, Дазай Осаму. У Дазая сверхновая рождается в груди.

You and I, survivors of the same kind. And we’re the only ones dancing on the sun. So alive, your touch is like the daylight. Burning on my skin. One touch and I ignite. - Alan Walker, Julie Bergan, K-391 feat. Seungri (Ignite).

|End|