Питерские ночи

У Серёжи сегодня праздник. У Серёжи небольшой шоколадный торт, красующиеся на нём девять свечек, целое одно желание, над которым он почти не раздумывает, старательно задувая сразу все огоньки. У него лениво поздравляющие дети и воспитатели в приюте и один единственный Олег Волков, который краше и лучше любого другого подарка, только с которым и хочется этот торт разделить — даже самый большой кусок отдать, и не нужны Серёже от Волкова никакие другие подарки, кроме его присутствия рядом. Разумовский так бы и сказал! Но Олегу об этом, вероятно, доложено не было. — Серый, просыпайся. Вставай, кому говорю, — прибыла с самого начала праздичного дня активная побудка неизменно в лице Олега, уже час кружившего по комнате и старавшегося сильно не шуметь. Что-что, а рано просыпаться на завтрак по утрам Серёже совсем не нравилось. Особенно, если это твой личный праздник, а на завтрак подают уже остывающую кашу. Разумовский только морщится и в полудрёме пытается отвернуться от света к стене, но за плечо его сразу удерживают, перерубая все возможные пути отступления и заставляя разлепить-таки неподдающиеся, тяжелые веки. Волков сидит перед кроватью на корточках и как-то выжидающе смотрит. Если бы Серёжа знал этот взгляд чуть дольше одного года, то осмелился бы даже назвать его в некоторой степени любующимся. Хотя и сейчас появлялись сомнения. Но чем же там, думает он, любоваться? Распластанными по подушке спутанными волосами и заспанным лицом? — Доброе утро, — присаживается он на постели и нерасторопно, по-кошачьи потягивается, зевая. Олег взора так и не отрывает, и, когда появляется навязчивое желание спросить, что же не так, вдруг выдаёт: — Закрой-ка глаза. На мгновение повисает молчаливая пауза. — Зачем ты просил меня открыть их секунду назад? — Будто с оттенком обиды недоумевает Сережа, глядит с искренней озадаченностью, удивлённо моргает и только пытается скрыть непонимающую улыбку. Однако ответа не ждёт, как и объяснений, и просьбу всё равно доверчиво выполняет, в тот же миг чувствуя мимолетное прикосновение к руке и нечто слегка прохладное, опустившееся на тонкое запястье. — С днём рождения, — Разумовский в миг распахивает глаза и видит на своей руке то самое прохладное нечто — обычный браслетик с крупными тёмными бусинами на аккуратной ниточке. — Нравится? У меня такой же, гляди. Олег закатывает рукав кофты и показывает глухо бренчащий на запястье браслет. Серёжа замирает. Переводит взгляд с Волкова на подаренную вещицу, с неё — на руку Олега, и так по кругу. Не может подобрать слов, их связать и сформулировать, произнести то, что так неистово теперь трепещет в мыслях и на сердце. До Волкова Серёже ещё не делали подарков. Тем более, не делали таких подарков. На Олега он налетает, чуть не падая с кровати и едва не роняя друга за собой, стискивает того в объятиях и суетливо что есть сил повторяет, запинаясь: — Спасибо, Олеженька, спасибо! Очень нравится, правда-правда! Олег, не совсем понимая причин столь бурной реакции, легонько хлопает по спине, ободрительно поглаживает в жесте некой поддержки или ответной радости, потом он уже готов идти на завтрак, да вот только Разумовский всё слегка запястье придерживает и лукаво в глаза заглядывает, улыбается лучисто. — Серый, пойдём уже, а? Опоздаем же, а там ватрушки свежие подают. Серёжа отпускает будто нехотя, смотрит благодарно, переполненным теплом взглядом, а после не отказывает себе в возможности, быстро клюнув в щёку ничего не успевшего сообразить Волкова, умчаться в ванную и скрыться мгновенно за дверью, словно и не было его в комнате секунду-две назад. Олег сам себе задумчиво хмурится, но принимает данное действие за мимолетный прилив радости и вопросов больше не задаёт. Сам потом увидит, что Сережа браслет носит не снимая, даже на ночь не откладывает, боясь потерять драгоценность, бережёт как зеницу ока и почти что пылинки с него сдувает. Очевидно, так всё оно и есть.

***

Зимние каникулы для десятилетнего Серёжи начались не так радужно, как планировалось. На улице густо метёт снег и завывает ветер, окно сверху донизу покрыто чарующими узорами, а за ним — всё белым-бело и не разглядеть почти ничего. Разумовский же лежит на кровати и лениво считает количество этих зимних завитков на стекле, сбивается со счёта, сонливо отворачивается от окна и только больше зарывается в одеяло. Ну кто его просил прошлым утром выбегать на мороз без шарфа и ловить языком кружащиеся в хаотичном танце снежинки? Кто заставлял возвращаться в приют с насквозь промокшими от налипшего снега ногами и раскрасневшимися, слегка покалывающими на ветру щеками? Теперь вот, отдувается. С температурой и кашлем. Горло остро саднит, голова тяжелым камнем опускается на подушку каждый раз, когда хочется подняться, в носу беспрестанно хлюпает, а сухой тихий кашель то и дело вырывается из груди неприятным комом, заставляя чуть содрогаться. Во сне эти ощущения приглушаются, уступая место безмятежному отдыху, хотя и всё ещё неприятно чувствуются сквозь легкую дрёму. Как и теперь. На улице шумят и резвятся дети, играют в снежки, прыгают по сугробам, а Серёже нельзя — Серёжа едва может дойти до столовой и попросить воды. Дверь в комнату с едва слышным скрипом отворяется и тихо захлопывается, чтобы не тревожить отдыхающего, но Разумовский и так слышит всё будто через плотный слой ваты. Кто-то бесшумно подходит, присаживается на самый край кровати и осторожно убирает спутанные волосы с горячего, покрытого испариной лба, заправляет выбившиеся пряди за ухо и поглаживает невесомо по голове. Нетрудно догадаться, кто именно. Сережа приоткрывает глаза, силится приподняться на локтях и что-то сказать пришедшему Волкову, но удаётся издать только сипловатый хрип. — Лежи, рано тебе ещё подскакивать, — Олег только мгновенно опускает его обратно на подушку, поплотнее закутывая в одеяло. — Я тебе мандаринов принёс, будешь? Разумовский устало мотает головой и едва слышно шепчет: — Тебя ж ругать будут, Волче, что ты со мной тут. Заразишься ещё. — Не заражусь. И никуда я от тебя не денусь. Температуру мерил? — Волков, быстро сменив тему, берёт оставленный на прикроватной тумбочке термометр и легонько покручивает его в пальцах. Глупо было спрашивать — ничего Серёжа не мерил, да и мерить сам явно не собирался. На вопрос никак не отвечает, молчит похуже партизана. Олег негромко вздыхает, сам встряхивает старый ртутный градусник, приподнимает горловину футболки и молниеносно ставит термометр, да так, что Разумовский даже не успевает толком ничего сообразить затуманенным болезнью и сном рассудком. Волков сейчас бы отчитал слегка, потому что нельзя на морозе северном так беспечно, без задней мысли гулять, и пообещал бы, что наличие шарфа он теперь лично будет каждый день контролировать и следить за тем, чтобы Серёжа все таблетки регулярно пил и питался без пробелов. Да вот только Серёже плохо, Серёжу знобит, Серёжа ночью, лёжа в изолированной комнате под двумя пуховыми одеялами — своим и олеговым, им отданным, — дрожал и даже немного бредил, отчего сердце волчье ныло и раскалывалось. Поэтому сейчас Олег и не может сказать ничего. Только опять гладит по макушке, бережно меж пальцев пропускает волосы, распластавшиеся по всей подушке, от пота лоб горячий протирает, пальцем по щеке будто бы случайно проводит. Его рука пахнет ароматными мандаринами, приютским мылом и ещё чем-то — родным и привычным. Разумовский это чувствует, тут же перехватывает ладонь Олега, раскрывает её ненавязчиво и на мгновение утыкается губами, горяченными, потрескавшимися. Отпускает сразу обессиленно и, кажется, даже нехотя, но в том жесте всё: бесконечная благодарность, сплошные извинения, кошмарное стеснение, зажатое «ну зачем же ты со мной возишься?» и тёплое «что бы я без тебя и твоих мандаринов делал?». А потом опять извинения-извинения-извинения. — Прости, — шепчет он снова будто в подтверждение своих действий. Будто уверен, что Олега и помощи его не достоин, не достоин незаслуженных лекарств и заботы, будто вину на себе за болезнь чувствует и морально, и физически. — Да брось ты, — отмахивается Волков, мол, пустяки, мне не сложно, в неловкости жуткой свою руку потирает, заставляет себя не концентрироваться на том, какие горячие у Серёжи были губы, и лоб, и щеки, лишь надеется, что ему скоро помогут таблетки и лечебный сироп, добродушно Разумовскому улыбается и, дабы отвлечь их обоих, ласково предлагает: — Сказку тебе рассказать?

***

Почему-то раскалённые батареи до сих пор не греют, таблетки от бессонницы, в основном бестолковые и бездейственные, не помогают, а аппетит категорически отказывается появляться. На ночь приходится надевать шерстяные носки, а иногда их поверх хлопковых, вертеться в кровати, ища подходящую позу, и ожидать безобидного сна, приходящего в редких, но приятных случаях, кутаться в свитер, в дрёме сжиматься калачиком, просыпаться, резко вздрагивая, если вдруг ни с того ни с сего начинаешь падать или чего хуже. На обеде отнекиваться, да и на ужине тоже, потому что не лезет, не хочется. Хочется только одного суховатого печенья с шоколадной крошкой и кружки чая, горячего в отличие от местных батарей, с одной ложкой сахара. Нет, с двумя. Только печенье с шоколадной крошкой появляется раз в неделю, а в медицинском кабинете уже устали от тусклого, болезненного лица Разумовского. Но пятнадцатилетнему Серёже всё нипочём. У Серёжи ведь есть Олег. Волков сильный и воинственный, его растрёпанная короткая чёлка торчит во все стороны, тёмная кожаная куртка своим громоздким видом отпугивает всех детдомовских хулиганов, джинсы потрёпаны и в зацепках, на шее красуется и отливает серебром волчий кулон, футболка, его самая любимая, сразу разъясняет все подробности настоящих музыкальных предпочтений Олега. «Ария» — большими красными буквами, ярко обведёнными, будто люминесцентной краской, по чёрному. Он сам не единожды включал Разумовскому песни «Арии» на старом магнитофоне, а позже напевал, мурлыкая куплеты себе под нос. Серёжа иногда бесился — Олег частенько чрезмерно этим увлекался. Бесился, но понимал, что без Волковского пения полушепотом уже не может прожить ни дня, и без его голоса, и без его этих самых любимых песен, увлечений, жестов и привычек, без его непосредственного присутствия. Разумовский думает: в Олеге прекрасно всё. Внимательный взгляд, густые брови, окрепшие мышцы, то, как Волков непонятливо расспрашивает о «как их там звать, художников твоих, Серёж?» и старается в этом разобраться, и то, как он иногда не хочет учить неподдающуюся физику, и даже то, как он ненароком может нечаянно зашуметь в библиотеке. Разумовский думает. Думает. А потом с ужасом понимает, что влюбился. Только вот поздно уже, поздно что-то предпринимать, ибо прочно закрепился за ними тот страшный ярлык, называющий их «лучшими друзьями», устойчиво засела в голове жуткая мысль о том, что Волков может осудить, а то и вовсе — одного оставить. И от этих догадок Серёжу трясло, выбросить хотелось к чертям собачьим искорёженное сердце, осколками своими поражающее остальные органы, душащее пуще прежнего, разводящее настоящую катастрофу — пожар десятой степени по сложности тушения только внутри одного потерянного человека. Но Серёже всё нипочём. У Серёжи ведь есть Олег. Пробираться без спроса на Питерские крыши вдвоём — затея спорная. Пробираться на Питерские крыши ночью — ещё сомнительнее. Но сейчас оба здесь, потому что провожать август вместе — уже стало некой традицией. Приближающаяся осень даёт о себе знать переменчивым ветром и прослеживающейся в нём прохладой, правда, это сейчас совсем не тревожит. Разумовский ложится, смотрит на небо, а на нём — ни одной звёздочки, все потерялись в ночном свете северной столицы, предательски скрылись из вида — не разглядеть. Можно только догадываться, где там была эта заезженная Малая медведица, а где Кассиопея… — Олеж. «Волче, ты когда-нибудь целовался? То есть, ты бы мне сразу сказал, конечно, но вдруг может…» «А девчонки нравились? Ну например та, которая с косичками ходит, светленькая такая» «Мне вот совсем не нравились. И та светленькая тоже» — Чего тебе, Серый? — Волков ложится рядом, тоже вглядывается в бездонную широту неба, только вряд ли видит там хоть чуть-чуть больше Серёжиного. «Я хочу спросить» «Хочу сказать» «Хочу закричать на Петербург весь о том, как ты мне дорог» «А ещё хочу тебя поцеловать» — Не, ничего. Смотри, небо сегодня чистое какое, даже облаков совсем не видать. «Как и шансов на твоё признание» «Слабак и неудачник» «Замолчи» — А вон там? Глянь, одно-таки есть! — Волков указывает на одиноко плывущее где-то вдалеке неказистое облачко, крохотное, сероватое. Серёжа замечает его тоже и легонько, едва заметно улыбается. Они ещё лежат так некоторое время. До того момента, пожалуй, пока Олег не натыкается случайно на руку Разумовского, тут же понимая, насколько она холодная. Холодная и слегка дрожащая. Сжимает пальцы друга в своей ладони и резко подскакивает с пригретого места. — Ты чего не говоришь, что руки ледяные? Замёрз весь! И губы от холода уже синеют. — Домой? — риторически спрашивает Разумовский, поднимаясь следом и слегка отряхиваясь. «А ведь получается, он смотрел на мои губы» «Нет, ерунда это всё» — Домой, — кивает Волков, уже немного растирая в своих ладонях чужую. — Будем руки твои бедные греть. А Серёжа уже согрет. Согрет действиями и словами, данной ему заботой, сжигающим всё живое внутри пожаром, десятибалльным пожаром по пятибальной шкале запущенности. Но он ведь всё равно со всем разберётся. Ему всё нипочём, у него ведь есть Олег.

***

На дворе лето, на дворе солнце и середина июня. В классах наконец чувство облегчения и свободы, впереди только выпускной: только яркие ленты через плечо, небывалого пафоса наряды и куча бывших школьников, поджидающих долгожданного рассвета с таким трепетом, будто не видели никогда восходящего из-за горизонта алого диска. На дворе лето, абсолютная свобода и пара часов до выпускного, а в голове тишина, в мыслях гробовое молчание. По окончании школы должно дышаться легче, да вот только кажется, что и дышать уже нечем стало, словно лёгкие из груди вырвали, силой выдернули, за рёбрами оставив только пустошь и черноту кромешную. Но это только так кажется. Кажется. Кажется и Серёже, и Олегу. Оба об этом знают, оба не признаются, и об умалчивании друг друга знают тоже оба. Но как будто с ними могло быть как-то по-другому. Как-то, чтобы не вдвоём, а поодиночке. Кажется, что выпускной этот — злополучный, переломный момент, тонкая, но жутко ощутимая и острая грань, заточенное лезвие. Только аккуратно, не порежьтесь. Лезвие, после которого уже точно не будет постоянно «оба». Будет Олег, будет Серёжа. Хотя, может, это тоже кажется. И потому в глазах трепещет надежда, надежда смелая и уверенная на то, что не страшен им будет быстротечный ход беспощадного времени и что не разойдутся они после всего пережитого, как знаменитые Питерские мосты. А даже если и разойдутся… Разводные мосты всегда сходятся обратно некоторое время спустя, не так ли? Серёжа поправляет пиджак, оценивающе крутится у зеркала, сдувает с лица давно отросшие длиннее обычной мужской стрижки волосы в явном желании собрать их в хвост. Уж больно они иногда мешаются, лезут нарочито в лицо, путаются на ветру, но Олег говорит, что очень-очень красивые. Всегда просится лишний раз потрогать, расчесать, заплести, пропустить меж пальцев, собрать в пучок, неряшливый и неказистый, но такой, что Разумовский с ним до вечера самого ходит. И не отстригает, потому что любит, сильно любит и чуть ли не мурчит, когда Олег лишний раз трогает, расчесывает, заплетает… — Хвостик тебе сделать, Рапунцель? — Волков, выходящий из уборной и ловко приглаживающий назад свою короткую чёлку, тоже теперь внешнему виду друга не уступает. Вернее, их обоих не радовали тугие галстуки, рубахи впритык и сковывающие движения пиджаки, но страдать, как завелось, всегда приходилось вместе. Серёжа прыскает с незамысловатой шутеечки, показательно закатывает глаза, но расческу протягивает: — Сделай. Разумовскому всегда забавно наблюдать в отражении зеркала за тем, как Волков сзади старается: от сосредоточенности немного хмурится, каждую прядку тщательно прочёсывает, переделывает, если найдёт хоть один нелепо выбившийся из хвоста локон. Затем он ещё частенько говорит, что Серёже идут все причёски мира, потом смеётся от того, что такому подлецу всё к лицу, едва не получает подзатыльник и любвеобильный тычок под рёбра. Но сегодня почему-то он молчит. Заправляет Разумовскому за ухо всё-таки вылезшую огненную прядь — да и черт с ней, — через отражение зеркала смотрит в глаза, сверкающие чистой синевой, а потом разворачивает Серёжу к себе лицом. Он об этом жалеет: так небесные глаза кажутся ещё ярче, ещё ослепительней, и почему-то, внезапно ещё печальней. Сам обладатель полыхающего огня на голове и бушующего моря во взгляде стоит, смотрит в ответ, почти не дышит, потому что олегова рука до сих пор в районе уха или даже шеи. Но черт бы с тем, как и со всем остальным. С тугими галстуками, которые будут сброшены при первой же возможности, с приоткрытой дверью в комнату, с критически малым расстоянием между лицами двух выпускников, стоящих близ старого зеркала. Реальность уже давно потеряла свои очертания в сумбуре происходящего и готова расколоться на части. Добивает её Волков — одним ударом. И Серёжу вместе с ней заодно. — Я тебя сейчас поцелую. На раздумья отводит три секунды: за одну успевает всё-таки задержать ладонь в районе шеи, переместив чуть ниже прежнего, за вторую — кладёт другую руку на талию, успев мысленно чертыхнуться на наличие и пиджака, и рубахи, а за третью… Черт с ней. Он просто приближается и целует, целует так, как у Серёжи поцеловать не хватало смелости последние три года, так, как целоваться может только Олег. Не замороченно, не вычурно — по-настоящему, просто настолько чувственно, что Разумовский не замечает уже ничего. Нервно хватает воздух, цепляет пальцами тёмные пряди, потирается о щетину Олега и не замечает собственной дрожи, приоткрытой двери, нет, ничего. Это всё, вероятно, должно быть неловким до ужаса, мысли должны мешаться и путаться, скатываться угрожающим комом, да вот только думать пока не удаётся, не представляется возможным. В голове сообщение об ошибке загрузки сервера, перед глазами звенящий искрящимися каплями салют, сотни алых дисков, выкатывающихся из-за горизонта, и руки слегка потеют, а с остальным они после как-нибудь разберутся. Когда Разумовский отрывается, выбившихся из причёски локонов становится только больше, намного. Он выглядит, как в свои пятнадцать: неряшливый пламенеющий хвост непослушных волос и блеск в глазах. Оба улыбаются. А потом Волков хихикает и разворачивает Серёжу обратно к зеркалу. — Давай расческу, — говорит, смеясь. — Переделывать будем.