Habbits

Привыкаешь ко всему. Удивительно. Последнее время, я стараюсь поменьше сравнивать “Тогда” и “Сейчас”, это не приводит ни к чему хорошему, но все же меня поражает как быстро моя голова перестроила свои старые привычки. Ведь я ни с чем не мирился, никогда. Если что-то вызывало у меня зуд раздражения, неловкость, или дискомфорт, я просто оставлял это. Оставлял события, оставлял людей, испарялся как пар, уходя от всего что могло хоть в какой-то степени меня задеть, или заставить чувствовать себя не в своей тарелке. Мне не нравился вид из окна винной лавки? Я улетал в место где будет более удачный. Мне надоедало быть мужчиной? Я становился женщиной. Мне не нравились люди? Я менял их, общаясь со всеми подряд. Хотя в последнем правиле, к сожалению, было одно исключение. Время доступное Небожителю никогда мной не ощущалось. Десятилетия проходили как дни, а дни как минуты. Время текло и звенело как чистый горный ручей, непрерывным, веселым потоком. Сейчас его выдают мне по капле, четко по расписанию, раз в час, на мой сухой язык. Последние пол года в моем сознании занимают столько же места, что и двести лет моей божественной жизни. Главное чем одарило меня человеческое время - это груз ежемоментного Присутствия. Больше я не улечу. Не спрячусь от реальности. Даже закрыв глаза я вижу как исполняется приговор. Раз за разом. Эти образы почти потеряли для меня смысл. Знаете, как когда ты слишком часто повторяешь какое-то слово и под конец уже не можешь осознать что оно значит? Все то что я видел пол года назад, стерлось в труху зубами моего ума. И может я бы и хотел вновь уйти в страдания по своему дорогому брату, да только присутствие не дает мне отвлекаться от того что происходит здесь и сейчас. Я не умел терпеть боль, потому что мне никогда не делали больно. Так что когда он разбил мне нос, я моментально замер и замолчал. Это шокировало меня, но с другой стороны, вся ситуация тут же стала для меня абсолютно ясна и понятна. Ему все равно. Тогда эта мысль еще могла меня ранить и я много плакал, не потому что я надеялся что слезы его остановят, а потому что мне было ужасно тоскливо. Все происходящее было какой-то насмешкой над всем. Над ненастоящей дружбой, ненастоящей судьбой. Да че уж таить, насмешкой над ненастоящим Божеством. Невозможно было представить что вот это голое, скулящее существо на циновке когда-то им было. Но как бы жалко я в тот момент не смотрелся, это ничего не изменило. Он отымел меня без особых церемоний. Просто так. Второй раз я сопротивлялся. Я пытался сбежать, ведь я привык всегда так делать. Даже если я и был согласен со своей виной, то что происходило было для меня слишком. Гордо кричать о готовности принять последствия, и принять их на самом деле - это две очень разные вещи. Я был глуп. Я был напуган. Второй раз он чуть не сломал мне руку, и разбитый нос уже так сильно не пугал. Пугала кровь между ног и боль в пояснице. Примерно тогда я начал запоминать наши правила. Он никогда их не озвучивал, но я обязан был их знать: Первое - не называть его ненастоящим именем. Второе - не называть его настоящим именем. Третье - не пытаться с ним разговаривать. Есть и другие, но эти самые важные. За нарушение правил мне достается несколько болезненных недель заживающих ран и синяков. Очень человеческое ощущение, полное отсутствие контроля над чем либо. В моих условиях ухаживать за серьезными ранами трудно, люди регулярно умирают от того, что их раны загноились, так что, хоть в побитом состоянии мне и дают больше милостыни, я не могу так рисковать. Теперь я просто позволяю этому происходить. Попытки вычислить закономерность во времени его появления ни к чему не привели, так что когда тяжелая рука утягивает меня навзничь на травянистый холм, я просто позволяю этому происходить. Мое сознание никуда не убегает. Я смотрю как его руки развязывают мой пояс, смотрю как он обводит ими мой торс, бедра. Смотрю как его рот обхватывает мой сосок. Смотрю. Раньше он переворачивал меня лицом вниз, теперь ему видимо надоело, и я могу смотреть ему в глаза. Все что он дает мне, я принимаю. Это единственное что я могу сделать, единственное что я могу выбрать. Выбрать не быть трусом. Это то что осталось от моей гордости. Иногда я думаю, что он все понимает. В глубине души я надеюсь, что эта мысль все же оставляет меня человеком в его глазах, а не просто грязью. Если бы я был грязью я бы уже давно нажаловался Его Высочеству, и да мне бы тогда стало легче жить, но меня от такого “себя” - тошнит. Меня тошнит от собственной легкомысленности, тошнит от нытья, тошнит от мягкотелости и беспомощности. Я ненавижу себя из прошлого. Он вверг меня в реальность, и вот так оно видимо и выглядит - отвечать за свою жизнь. И я не собираюсь перекладывать это на кого-то другого. Только иногда жалею, что не могу попросить его быть помягче... От моей симпатии не осталось и следа. Ничего у меня не встает когда он меня трахает. Ну, это и не удивительно, я и раньше-то не был в согласии с собственным телом, а теперь мне раз за разом приходится себя насильно принимать. Принимать что я мужчина, и что я не могу это изменить. Может быть женщиной было бы легче, может и нет. Это уже не важно. Единственное за что мне стыдно, это то что я до сих пор хочу его поцеловать. Я так этого и не сделал, но после всего что было, это просто невозможно. Мне стыдно за это желание, это унизительно, хуже чем расставлять перед ним ноги. Потому что даже когда мы становимся единым целым, он не здесь. В отличии от меня он где-то там. Я не знаю о чем он думает, и не хочу знать, все чего бы я хотел, это чтобы он не трусил. Раз ты это делаешь, то будь добр - присутствуй! Присутствуй в этом моменте, в моменте где ты делаешь мне больно раз за разом, в моменте где я позволяю тебе это, в моменте где мы так близко, что можно было бы меня поцеловать.