Красит губы к лету

Диме сложно. Диме сложно, потому что у него есть красный аттестат, законченная с отличием полицейская академия, стажерство в одном из центральных участков Петербурга и неисчислимое количество спортивных соревнований за плечами, так что кажется, что нет таких высот, которые рано или поздно ему бы не поддались, но это все совсем не помогает справиться с осознанием того факта, что его в первый же день работы ставят напарником самого Игоря Грома, бесстрашного майора, о котором чуть легенды не рассказывают и который для самого Дубина — недостижимый идеал, как минимум по критерию профессионализма и пресловутой преданности своему делу. Диме сложно, потому что с юности у него осталась непоколебимая вера в добро, отличная подготовка, искреннее желание помогать людям и — к сожалению или к счастью — почти патологическая склонность влюбляться в полицейских, искоренять которую работой в Питерской полиции было заведомо плохой идеей, что он, разумеется, осознавал прекрасно, но предпочитал делать вид, что этого не понимает: стыдно было ужасно. Диме очень и очень сложно, потому что Гром называет его напарником, иногда хлопает по плечу совсем как будто по-дружески, временами зовет вместе есть шаверму и даже — подумать только! — неофициально, но вполне однозначно разрешает помогать ему с делом Чумного Доктора. Дима не знает, стоит ли ему роптать на мироздание или благодарно молиться. На всякий случай делает и то, и другое: раздраженно возводит очи горе на все игоревы саркастичные замечания и замирает в благоговейном трепете, когда его идеи насчет расследования принимаются и берутся в работу. Впрочем, для благоговейного трепета порой хватает и обычных рукопожатий. Чумной Доктор Чумным Доктором, а работа в полиции все же оказалась почти настолько же интересной, как Дубин ее и представлял. Хотя, конечно, не без сюрпризов. Например, писать отчеты — это совсем не так страшно, как об этом рассказывали старшие товарищи, да и комната для хранения улик — это же чистый восторг! А вот методы работы и уровень внутреннего раздолбайства в системе откровенно пугали, чего уж там. Физические нагрузки — вполне в пределах нормы, и это не может не радовать. К чему Дубин не был готов, так это к тому, что его будет бросать в холодный пот от каждого случайного прикосновения к его плечу, от каждой невзначай оброненной, сухой похвалы, от каждого «Димка» тем самым голосом, от которого, по его прикидкам, должны были пол-отдела с ума сходить, а оказывается — только он сам. О таком на лекциях не рассказывали. Впрочем, на лекциях много о чем предпочли умолчать. На них не говорилось о низких уровнях раскрываемости, о подставных адвокатессах, о сошедших с ума миллиардерах, о взятках, да и по поводу личной жизни Диму никто просвещать не собирался, так что это поле ему пришлось исследовать самому. С помощниками в лице редких знакомых (плохой вариант) и всемогущего интернета (хороший вариант). Доисследовался, блять. Фазу «вот блин мне нравятся не только девушки что делать» Дима, слава богам, прошел довольно быстро, но задвигов у себя обнаружил намного больше, чем готов был принять. И само по себе это не было бы проблемой — постоянных отношений все равно не предвиделось, — но перед Громом неловкость возрастала в разы, и ему приходилось прилагать немало усилий, чтобы это не стало помехой работе. Иногда казалось даже забавным, что, имея на руках результаты своих «экспериментов», Диме все еще удавалось выглядеть самым невинным ангелочком во всем участке, да еще и невербально убеждать всех вокруг, что «Дима Дубин и секс — понятия несовместимые». Особенно если учесть, что в самом дальнем кармане своего бездонного рюкзака, в маленьком чехле на молнии он всегда носил помаду ярко-алого цвета.

***

Дима пытался работать. Честно, он делал все что мог, чтобы не отвлекаться на сидящего на расстоянии вытянутой руки Игоря, который, ко всему прочему, еще и смотрел на него так, будто пытался прожечь дыру прямо в синем свитере. Дыры никак не получалось, но где-то в районе сердца начинало ощутимо гореть. Это вообще не способствовало правильному заполнению отчетности, так что Дима наконец собрался с мыслями и осторожно начал: — Игорь, все в порядке? Гром, словно очнувшись, только угрюмо бросил: — А что у нас может пойти не так? Пиши, не буду отвлекать, — и ушел за кофе. Вернулся он с двумя кружками, и за это Дима даже почти простил ему прежнюю неприветливость. Но вообще-то, с каждым днем отношения с Громом разлаживались: если раньше он спокойно мог звать Дубина вместе перекусывать в обед, приобнимать его за плечи или прикрывать в полушутливых спорах с другими сотрудниками, то сейчас он хорошо если поздоровается с утра, а уж о том, чтобы общаться с напарником в нерабочее время, и говорить нечего. Причину такой внезапной холодности Дима разгадать никак не мог, а спросить напрямую — слишком неловко. Не приставать же со своими проблемами ко взрослому человеку, верно? Даже если он формально считается чуть ли не другом. Дубин тем временем продолжал возиться с документами, временами сверяя данные с информацией на мониторе. Ароматный кофе улетел незаметно, Игорь тоже допил свой, теперь недвижно смотря куда-то поверх светлой макушки, и пошел по второму кругу, захватив и Димину чашку. По дороге он внезапно приостановился, рассматривая что-то в своих руках, а потом двинулся дальше, не забыв запнуться о ступеньку и случайно нажав вместо кнопки «эспрессо» кнопку «кипяток», который потом благополучно был пролит на пол. Не выспался он, что ли?.. Впрочем, неважно. Воображение услужливо подкидывало самые интересные картинки, ему только волю дай, а для Дубина думать на рабочем месте о причинах такой бессонницы было роковой ошибкой: плавали, знаем. Да и Гром уже возвращается, что б его, так что алый румянец на скулах ему сейчас был совершенно ни к чему. Игорь поставил кружку прямо Диме перед носом, но тот даже не пошевелился: работа требовала концентрации. Дубин снова уткнулся в монитор, но игнорировать взгляд Грома, который тяжелел с каждой минутой, становилось трудно. Да что ж Игорю от него нужно-то?! Надо пойти проветриться. Дима выпрямился на стуле, размял пальцы, сделал задумчивое лицо для вида, покопался в рюкзаке и наконец вышел в коридор, оставив Грома в гордом одиночестве. Гордый и (к собственному сожалению) одинокий Гром остался сидеть в зале, допивая остывшую горькую гадость и горестно размышляя о том, что он полный идиот, дурак, болван, подлец и много кто еще, на что хватало словарного запаса. Он не имеет никакого, абсолютно никакого права портить карьеру молодому, умному и подающему большие надежды специалисту, даже несмотря на то, что у этого специалиста восхитительные зелёно-голубые глаза, солнечная улыбка, милые неловкие движения, превращающиеся, когда нужно, в сильные и отточенные боевые приемы… и губы, конечно же, эти губы — что он вообще с ними делает, что они постоянно выглядят так?! Гром, закрывшись на три замка, пробовал обкусывать их перед зеркалом — такого эффекта все равно не получилось. Пришлось признать, что так умеет только Дима. А еще пришлось признать, что Игорь уже никак не может перестать думать ни о ком другом, кроме его коллеги, друга и напарника, ставшего единственным человеком, которому он доверял окончательно и безоговорочно. Гром гомофобом никогда не был (на самом деле, просто предпочитал не лезть в жизни других людей), но ни за что бы не подумал, что и сам однажды влюбится в парня до бабочек в животе. Только вот самому Диме это, наверное, до лампочки. Да и нельзя, просто нельзя досаждать ему своей привязанностью, а то спугнет еще ненароком — этого Игорь себе точно никогда не простит. И Гром снова чувствует себя лишним и пустым настолько, что хоть волком вой. А Дубина к себе и на километр не подпускает, думает, что так им обоим будет лучше, словно защищает от самого себя. Разучился за годы одиночества как-то по-другому чувства выражать. Теперь вот расплачивается и думает о том, сколько еще так продержится, без Диминых теплых взглядов, без Диминых объятий, без Диминых шуток. Без Димы. «Нет, так невозможно. Надо размять ноги», — наконец решительно оборвал себя Гром и в задумчивости покинул зал. В уборной, как обычно, не горели три лампы из пяти. У дальней стены, впрочем, света вполне хватало, да и самому Дубину это было даже на руку: он нырнул в спасительный полумрак и пару минут просто ходил из угла в угол, стараясь выветрить из головы все лишние мысли. Ледяная вода в лицо немного помогла в этом непростом деле, но главное оружие, конечно, было другим. Осторожно обернувшись по сторонам и убедившись в собственном одиночестве, Дима достал из кармана серебристо-черный футляр и привычным движением открыл колпачок помады. В большом зеркале над раковинами показалось его собственное лицо, которое через пару мгновений заиграло новыми красками: на губах остался кораллово-красный след, моментально придавший всему образу что-то притягательно-непривычное, почти двусмысленное. Помада была чуть липкой и приятно горчила во рту, да и цвет лег идеально: ненавязчивый глянцевый блеск оттенял естественный тон кожи и контрастировал с голубой радужкой, Дима не прогадал и как художник такие детали подмечал виртуозно. Улыбка в отражении стала сначала смущенной, потом — все более и более уверенной. Диме нравилось, определенно. Стыдно признаться, но на такую улыбку он и сам бы повелся. А может, это просто одиночество доконало все-таки, но сама мысль о том, что никто-никто не знает причину такого цвета, заставляла все внутри сжиматься в непонятном сладком волнении. Он одновременно и боялся, что его раскроют, и горячо желал этого. Желал, чтобы Гром раскрыл. За разглядыванием себя в зеркале Дима и не заметил мелькнувшую у двери и сразу торопливо скрывшуюся в тень высокую фигуру с темными волосами. Игорь тяжело привалился к стене, еле дыша и стараясь вплавить поглубже в свое подсознание случайно увиденную картинку. Тело жгло, мысли спутались и никак не желали выдавать хоть сколько-нибудь адекватную реакцию на открывшийся на секунду вид. Грома впервые накрыло по-настоящему.

***

Дима и так знает, что это глупо, не надо ему об этом лишний раз напоминать. Дима знает, что это глупо и наивно, но ничего не может с собой поделать: Гром каждый день рядом, Гром изящно троллит коллег, превосходит их интеллектуально и физически, Гром молниеносно раскрывает каждое дело, которое ему поручают, Гром никогда не осуждает Диму за случайные промахи или незаметные странности вроде рисунков на полях блокнота, Гром словно напоказ демонстрирует идеальное тело, когда ходит по дому без футболки (было бы так восхитительно быть вжатым им в стену), Гром смотрит, Гром спокойно залипает на его губы, и Дубина каждый раз ведет, когда он ловит этот взгляд, сменяющийся сразу же недовольным выражением, стоит только Игорю понять, что его заметили. И Дима каждый раз срывается и провоцирует, специально облизывает губы, укладывает волосы чуть небрежно, расстегивает верхнюю пуговицу — на что надеется? Очевидно же, что это невозможно. Впрочем, раз так, то он возьмет от этого невозможного сколько сможет, уж шанс снова и снова ловить на себе внимание Грома у него точно никто не отнимет. Он и сам удивляется, что Игорь до сих пор ничего не понял. А потом все становится веселее в разы, потому что перед очередной проверкой от каких-то Очень Важных Людей Из Москвы всех сотрудников в обязательном порядке наряжают в парадную полицейскую форму. С одной стороны, Дубин места себе не находит из-за внезапно давшей о себе знать неуверенности в собственном теле, которое теперь не скроешь под бесформенным свитером. Даром, что он спортсмен и прекрасно осознает, на что на самом деле способен, но все равно кажется, что все смотрят и видят. Но с другой стороны — Гром. Чертов Гром в форменной голубой рубашке в обтяжку, с погонами, эмблемой и блядской булавкой на галстуке по уставу, выглядящий, как долбаный Димин беспокойный сон, он не вызывает ничего, кроме восхищения и желания прямо сейчас утащить в спальню. Стоп, нет, просто восхищения, конечно же! Дима не такой. Дима такой. И в этой пугающей своим совершенством одежде (было очевидно, что однажды он с этим столкнется) их отправляют на очередное задержание. Дубин, как примерный напарник, старательно записывает все детали дела в свой блокнот, составляет схемы, на ходу прикидывает психологический портрет преступника и очень-очень старается не отвлекаться на просвечивающий с другой стороны клетчатого листа знакомый до каждой черты профиль Грома. Там на нем даже воротник-стойка от форменной рубашки есть, который Дубин быстренько нарисовал, как только понял, что сначала хотел оставить Игоря вообще без него. Проходящие мимо сотрудники смотрят то ли с уважением, то ли с сочувствием; вспоминают свои первые дни работы, энтузиазм от которых уже успели растерять. Дима не растеряет, сделает для этого все возможное. Игорь всегда работает четко. Да, перегибает иногда, но чтобы сам майор Гром ошибся и не справился — отродясь такого не было! А Дима думает, что он точно лишний, только отвлекает человека от дела. Может быть, Игорю вообще было бы лучше с другим напарником. Одним из любимых предметов Дубина в академии была психология: его всегда завораживала возможность читать людей, по одному взгляду, по единому жесту понимать все потаенное. На Громе он тоже это пробовал, больше из любопытства, чем из личных интересов, и результаты были невеселые: поза всегда закрытая, плечи чуть ссутулены, низко надвинутая на лоб кепка скрывает глаза, да и смотрит он на Диму почти всегда недовольно, пронизывающе… Дубин старается как может, и, по собственным ощущениям, вполне справляется, вон даже Федор Иванович хвалит, только от Грома теплого слова теперь не дождешься. А Диме ведь всего одного «молодец, напарник» хватает, чтобы улететь — так что, может, оно и к лучшему, хотя бы не сбивает с мыслей внезапными комплиментами. Задержание прошло без происшествий. Ну, почти без происшествий — ничего другого и не ожидали. Игорь, правда, еще при входе в подпольное казино оставил Дубина у себя за спиной и доходчиво объяснил, что высовываться не следует. Как обычно, действовал он не по правилам, но Диму это даже, стыдно сказать, немного восхищало: он сам ведь смог только сообразить перекрыть все выходы из помещения, которые увидел на еле заметном плане в коридоре, вырубить сбегавшего за подмогой мужика на две головы выше него да отвлечь внимание парочки подельников главаря банды на падающую люстру — подумаешь! Ну, может, еще он рассчитал, что у человека, который заправлял всей этой вакханалией, наверняка есть план Б, поэтому успел предупредить Игоря, что у того за пазухой виден пистолет, но в любом случае Гром и сам бы справился, если бы не оглядывался на своего напарника так часто. Точно, от Димы одни проблемы. Такие обреченные мысли заполняли его голову, когда они с Игорем в тяжелом молчании проходили мимо огромных зеркальных витрин на пути к участку. В темном стекле отражались две фигуры: статный, уверенный Гром, как всегда чуть расслабленный и неописуемо притягательный, особенно с только что героически полученной ссадиной на скуле, и Дима ему по плечо, вроде бы тоже ничего, но… но все равно он думал, что мечтать об Игоре ему «не по статусу». Да и зачем взрослому самодостаточному майору какой-то там неопытный стеснительный стажер с задвигами?.. Игорь, глядя в эту же витрину, думал только, что у Димы глаза цвета воды в бушующей Неве, которая отражает грозовые тучи. И форма эта ему к лицу. А еще губы, очень красивые. Дальше в голову начинало лезть то, о чем он предпочитал не думать вовсе. Это всегда очень приятно — внезапно узнавать, что тебя освободили от досадных обязанностей. Через пару минут после завершения задания, когда Гром с Димой только-только успели сдать задержанных на руки подоспевшему наряду, позвонил Прокопенко, поблагодарил за отличную работу, пожурил за лишние риски и отпустил по домам до следующего дня, так что тащиться в отделение не пришлось. Правда, от накрывшего их обоих проливного дождя это все равно не спасло: кажется, кто-то на небе решил неудачно пошутить, и Питер затопило сразу и капитально. Темнеющее небо играло электрическими всполохами, казалось, что все пространство вместо воздуха заполнилось водой. Естественно, до нитки промокли моментально, настолько, что стоять под крышей ближайшего подъезда в потяжелевшей и липнувшей к телу одежде было даже противнее, чем мокнуть под дождем. Пропитавшиеся водой рубашки беззастенчиво просвечивали; Грома это, похоже, не беспокоило, а вот Дима с каждой минутой становился все более и более понурым — не мог перестать винить себя за быстрые, изучающие взгляды в сторону Игоря. А ведь до дома Дубина какие-то жалкие двести метров! Ему в голову пришла мысль, которую он даже развивать опасался — слишком уж фантастичной она выглядела. Однако Гром тоже заметно посмурнел, так что Дима наконец решился. Дурея от смущения и собственной наглости, он осторожно начал: — Игорь, слушай, тебе же далеко идти, да? — Ну допустим. А у тебя есть другие варианты? — Вообще, знаешь, тут мой дом недалеко… Гром заинтересованно обернулся на Диму, и тот выпалил на одном дыхании: — Может, переждем у меня? Там и одежда сухая есть, полотенца, я нам чай поставлю, и… — Хорошая идея, Димк, молодец. Пошли, — прервал его Игорь неожиданно спокойно и мягко. А потом первым вынырнул под отрезвляюще холодные брызги дождя, оставляя Диму краснеть и задыхаться от наплыва эмоций. Всю дорогу до дома (а Громовским быстрым шагом с учетом времени на переплывание огромных луж она заняла минуты три) Дубин пытался прийти в себя. Получалось не очень, потому что от одной только воображаемой картинки Игоря в его гостиной щеки начинали предательски краснеть, и то, что Гром словно невзначай коснулся его плеча, придерживая дверь, вообще не помогало. Очки все были в разводах от капель, поэтому с замком квартиры Дима провозился еще с полминуты, чувствуя, как пальцы начинают дрожать под пристальным взглядом Игоря. Эта затея нравилась ему все меньше, хотя начинающий разливаться под кожей жар говорил строго об обратном. Прихожая встретила их отдаленным шумом дождя, теплым, но ненавязчивым светом ламп и сухим паркетом, который моментально был залит ручьями воды с волос, одежды и вообще, кажется, со всего. Обувь, куртки и даже неизменная игорева кепка полетели куда-то в сторону гардеробной, а сами Игорь с Димой ввалились в совмещенную с кухней гостиную. — Вот, Игорь, садись, я сейчас чайник поставлю, и– — Подожди. Горячая вода у тебя есть? — Ну да… — А душ? — Конечно. — Вот и иди. Не хватало еще, чтобы ты простудился. — Но… — А я тут посижу, ничего мне не будет. Было неловко, но Дима все-таки решил последовать этому совету (предварительно нажав на кнопку чайника и показав, где кружки и заварка): простыть действительно не хотелось, да и, в конце концов, они же напарники, а значит, нечего стесняться. Ага, конечно, Дим, ври больше. Гром остался на диване, стараясь не думать о том, что Дубин делает за закрытой дверью, и заинтересованно разглядывая интерьер: просто, но со вкусом обставленные чистые комнаты в холодных тонах, светлую мебель, экзотические растения, мягкие ковры и картины-абстракции по стенам. Кстати о картинах. Из гостиной был виден угол спальни с письменным столом, на котором лежал увесистый скетчбук — не такой, который Дима всегда с собой таскает, а настоящий, большого формата и заполненный почти наполовину. — Дим, можно рисунки твои посмотреть? — крикнул Игорь куда-то в сторону ванной. Сквозь шум воды послышалось уверенное «конечно!». Гром уже успел войти в комнату и открыть блокнот, как вдогонку ему донеслось: «Стой… Стой! Нет, Игорь, подожди! Нельзя! — Бл… блин.» Звук был такой, будто кто-то с грохотом вывалился из ванны и побежал к двери, по дороге собирая все углы и приглушенно ругаясь. Через мгновение перед выпавшим в осадок Громом в дверном проеме предстал Дима, растрепанный, с еще мокрыми волосами, в одной съехавшей на плечо непомерной черной футболке едва до колен, запыхавшийся, с упавшими на нос очками, ошалевшими глазами и… смазанными по губам алыми разводами. Впервые в жизни Игорь Гром подумал, что не выдержит. По телу щекотно скатывались капельки воды, по коже пробегали мурашки, но даже это не приводило Дубина в чувство, потому что Гром стоял без рубашки посреди его комнаты (убрал мокрую одежду еще при входе), улыбался как-то по-хулигански, а в руках у него был его собственный, Димин, блокнот, открытый аккурат на той странице, на которой был изображен сам Игорь, обнаженный и в характерной позе с закатанными глазами и приоткрытым ртом. Очень искусно нарисованный, между прочим. Димина гордость, которой он стыдился до обожания. Дубин тихо выдохнул и обмер. — Игорь, я… Если бы его рисунки увидел кто угодно другой, этому человеку не поздоровилось бы, уж Дубин смог бы свою честь отстоять, но вот Гром… с ним всегда все иначе. Идея сопротивляться даже не приходила в голову. Напряжение в воздухе прошибало электрическими разрядами насквозь, бегающий Димин взгляд то и дело натыкался на взгляд Грома — тяжелый, совершенно нечитаемый. Все, сейчас он точно развернется и уйдет — и конец их странной дружбе, и хорошо еще, если лицо не начистит. Хотя имеет полное право: Дубину кажется, что он заслужил. А еще ему кажется, словно он выставлен на всеобщее обозрение со всеми потрохами, с самыми страшными секретами, и от этого почему-то трясет больше, чем от нервов. Он запоздало проводит пальцами вокруг губ, замечает красные следы и обреченно опускает голову. Бормочет еле слышно: — Я знаю, уже ничего не исправить, но… Блин, Игорь, прости, я не должен был, я так виноват, надо было рассказать обо всем сразу, и… Речь снова обрывается на Димином судорожном вздохе, но продолжается у него в голове: «Кошмар, какой кошмар, я просто не имею права так думать об Игоре, я ему не ровня, он никогда не должен был узнать!.. Теперь он будет считать меня поехавшим и противным.» Дима вдруг решается оборвать все разом, сокращает расстояние между ними — от дверного косяка до окна — в два шага, хватает скетчбук и дергает на себя. Только вот Гром крепко держит, да к тому же вдобавок мягко, словно боясь навредить, перехватывает Димино запястье, и от контакта кожа к коже даже на этих жалких нескольких сантиметрах у Дубина заканчивается воздух. Рациональная часть сознания требует немедленно прекратить позориться, а вторая, настоящая, ликует и заставляет заглянуть Грому в глаза, надеясь изо всех сил, что это никогда не закончится. Да что там, самого Игоря тоже уже знатно потряхивает: он хоть и не очень в людях понимает, но все равно разобрался во всем на несколько минут раньше чуткого Димки, сейчас слишком занятого самоуничижением и страхами. От Дубина веет приятно пахнущим гелем для душа и теплой водой. — Дим, это прекрасно. Это очень красиво, слышишь? — непривычно низким, раскатистым голосом произносит Гром, а сам не может взглядом оторваться от идеально нежной кожи на ключицах, от мокрых волос, от этих-чертовых-губ-господи-боже-Дима-за-что-ты-так-со-мной. Понимает вдруг, что скулы у того горят далеко не только от смущения. — Дим, Димка, ты очень красиво рисуешь, правда. Добавляет неожиданно для самого себя: — А еще ты сам красивый. Настолько же, насколько я на картинах твоих. Дима вспыхивает от возмущения и одновременно начинает чуть весело улыбаться. Однажды шутки Игоря его доведут. Хотя нет, он ошибается. Доведут не шутки, а то, что Гром, все не выпуская его руки, но больше и пальцем нигде не прикасаясь (прикоснись, умоляю), приближается почти вплотную и шепчет прямо на ухо: — И часто ты меня так представляешь? Кажется, амплуа примерного полицейского и идеального «хорошего парня» летит к чертям от того, что Дима шумно втягивает воздух и начинает дрожать. Это становится невыносимым, он наконец забирает скетчбук, бросая его куда-то на подоконник, но при этом не может не прятать глаза. Гром не возражает, только проводит кончиками пальцев от кисти до плеча, осторожно кладет горячую ладонь на шею и замирает в сантиметре от лица Дубина. В голове у него огромным красным флагом горит только одна фраза: «НЕ ВЗДУМАЙ ЕГО ИСПУГАТЬ», поэтому он держится, как умеет. Он не простит себе, если Дима почувствует хоть малейший дискомфорт: парню и так, судя по всему, несладко. А для Дубина это промедление — еще один повод для сомнений. Впрочем, он перед Игорем и так уже выставлен в таком виде, что хуже просто некуда. Стыдно до одури, настолько же горячо, но он не может не воспользоваться этим последним шансом. И Дима отчаянно, закрыв глаза, подается вперед, касаясь чужих губ поцелуем. Неужели это действительно происходит? Первое, что он осознает, когда сознание немного проясняется — ему отвечают. Отвечают, словно ждали не одну сотню лет, а теперь получили сразу и целиком: Гром все никак не может оторваться, еле дает вздохнуть, руками держит за спину, забывая порой силу контролировать, а Диме только этого и нужно, но почему, почему Гром идет на это, зачем отвечает, зачем дает надежду? — Игорь, зачем? — севшим голосом, обезнадеженно. — Что?.. — Зачем все это? Что ты во мне нашел такого, почему я? Гром нехотя отстраняется, смотрит удивленно и с сочувствием. — А, ну вот теперь ясно. Он проводит ладонью по Диминым волосам, поправляет ему очки и сам удивляется тому, что вообще умудряется складывать слова в предложения: всегда казалось, что так умеют только поэты, а вот поди ж ты. — Почему? Потому что ты красивый. Потому что умный, потому что сильный как не знаю кто, потому что рисуешь, как я ни у кого не видел больше, потому что всегда помогаешь и терпишь меня дурака — да я тебя даже за задание сегодняшнее поблагодарить забыл! А ведь без тебя бы не справился. Спасибо, Напарник. Гром все продолжал, с радостью наблюдая, как Дима с каждым словом больше и больше заливается краской. А потом — как теряется у него в руках, потому что рациональная часть сознания, отвечающая за «сохранение репутации» наконец испарилась, оставив вместо себя застилающие все жар и влечение. Снова поцелуи, глубокие, беспорядочные. Игорь на мгновение замедлился, а потом влажно и медленно, собирая горьковатый блеск, прошелся языком по его губам, вызвав громкий, на грани стона выдох. Задумался. — Про помаду я, конечно, давно знал, но… у нее всегда такой странный вкус? Жжется… Ну вот, нашел время! Дима готов под землю провалиться от досады и от того, что не может уже сдерживать слова, которые наверняка выставляют его очень странным, озабоченным даже, но только вот он чувствует, что перед Громом можно. — Это… это с перцем. Для объема, — начинает Дима уверенно, а потом вновь сбивается на невнятный лепет, — Чтобы как будто зацелованные были… Он отводит глаза, и если бы Гром знал его чуть хуже, то подумал бы, что он чуть не плачет (что, конечно, было бы огромным преувеличением, но все же). Это срочно требовало исправления. — Думаю, это я тебе и так устрою, без косметики. И добавить фирменную ухмылку, чтобы Дубину совсем поплохело от с трудом скрываемого предвкушения. Игорь Гром свои обещания держит. Уже через пару минут приглушённый свет прикроватной лампы скользил по лицу Димы, лежащего на смятых светлых простынях. Губы у него действительно были пунцовыми, припухлыми и мокро блестели, а взгляд — с мутной поволокой, но он всё ещё пытался успокоиться и не мешать Грому нетерпеливо зацеловывать его шею, лаская чувствительную кожу и выбивая томные выдохи. — Дим, Дим-а, расслабься. Дубина ведёт от глубокого, раскатистого голоса, пробирающего до костей, а потом — от сухих и горячих ладоней, которые оглаживают ноги и осторожно приподнимают край футболки. Вопреки просьбе, Дима издаёт несдержанный всхлип, а потом, словно испугавшись этого звука, моментально замолкает, закрывает руками вспыхнувшее краской лицо. Гром на мгновение замирает, чтобы подобраться на коленях поближе, мягко обхватить его ладони и отвести их в стороны, обнажая горящий Димин взгляд. — Посмотри на меня, — вкрадчиво. — Смотри на меня, Дим. Медленно, словно спрашивая разрешения, разводит судорожно зажатые колени, шепча в губы что-то успокаивающее. Дубин горит под его пальцами, подается вперед, подставляется — и сразу же затухает вновь, словно сам не дает себе просить о большем, словно не может переступить через собственную неуверенность. — Ты красивый, Дим, очень красивый, — Гром повторяет это, как завороженный, не в силах подобрать других эпитетов, а сам Дима только и может, что тяжело дышать и из последних сил сдерживать рвущуюся наружу довольную улыбку. — Я же вижу, ты хочешь еще это слушать. Не закрывайся, пожалуйста, ты мне так нравишься, какой же ты… — уже на грани различимого, в губы, влага с которых, похоже, скоро станет испаряться от того, насколько они кажутся горячими под чужими губами и языком. Игорь тоже начинает говорить больше, чем обычно. Смазка нашлась на верхней полке в шкафу; Дубину все еще неловко за это (хотя, казалось бы, человеку за двадцать, имеет полное право), а Грома начинает клинить, когда он представляет, зачем она ему могла понадобиться. Руки Игоря везде: на груди под футболкой, на бедрах, в волосах, нетерпеливые, обжигающие, заставляющие довериться им и теряться в ощущениях: он и сам уже еле держится, потому что от вида расхристанного на кровати Димки, который отчаянно пытается не стонать в поцелуи, но в итоге всё равно срывается на что-то тихое и протяжное, у него сносит все предохранители. Хочется вот-прямо-сейчас, много, быстро и громко. Он даже не знал, что так бывает. Но важнее сейчас, чтобы Дубин перестал наконец «выслуживаться» и стараться быть «хорошим» и «полезным». Гром рискует, но соблазн слишком велик, поэтому он тяжело проговаривает на ухо: — Знаешь, где еще хорошо бы смотрелась твоя помада? Бинго. Под перекрестным огнем из слов и горячей ладони на члене чувствительного Диму выламывает дугой, и он вцепляется Грому всей пятерней в волосы на затылке. А потом, словно испугавшись своего минутного порыва перехватить контроль, отдергивает руку, которую Гром тут же возвращает на место, словно доказывая, что с ним Дубину можно (и нужно) все. Тот, не будь дурак, этим пользуется: притягивает ближе и наконец целует сам, сначала застенчиво, затем — почти требовательно, судорожно сминая губы, кусаясь, больше ради того, чтобы не сойти с ума от ускоряющихся, рваных движений, от того, что Игорь прижимает его сверху всем весом и от того, что из-за перевозбуждения становится трудно даже дышать. Гром на седьмом небе, что Дима почти перестал быть в вечном напряжении, он наконец сам стягивает тяжелые джинсы, в которых давно уже стало тесно до болезненности, избавляется от тонкой ткани. Не разрывая поцелуя, обхватывает оба члена одной рукой, оставляя Диму только улетать от осознания, насколько же у него большие ладони, да порывисто откидывать голову в сторону, так, что очки с погнутой дужкой отлетают куда-то к стене. Ну вот, теперь издалека Игорь похож на одно размытое, отдающее жаром пятно. Гром на пробу проводит рукой вверх-вниз, сопровождая это несдержанным хриплым дыханием на ухо, но Дубин вдруг впивается ему ногтями в спину: эйфорией от внезапного прикосновения прошивает настолько сильно, что из-за переизбытка эмоций он выдыхает: — Нет! Стой, подожди… И сам тут же раскаивается, потому что Гром действительно останавливается, взволнованно ловит его взгляд и спрашивает мягко: — Мне перестать? Дима опаляет его разгоряченным дыханием: — Нет-нет, не надо. Не переставай. — Уверен? — вдруг после секундной паузы прилетает ему лукавая ухмылка. — Да… Давай. — Я хочу, чтобы это было твоим решением. Говорить подобные вещи, нависая сверху и облизывая настолько откровенным взглядом, что становится ясно, что в своем воображении он Дубина уже раз десять разложил на этой кровати, должно приравниваться к уголовному преступлению. Дима стонет в голос, чтобы заглушить собственное стеснение, и так уже бьющееся в предсмертной агонии. — Пожалуйста! Рука Грома неторопливо сдвинулась на миллиметр. Нет, все, так больше невозможно! — Я хочу этого, пожалуйста, Игорь, ну же, дава-а-ах… Слова он сопроводил тем, что сам оплел пальцами чужую ладонь и потянул на себя. Видимо, это задело какую-то особенно чувствительную точку, потому что Гром тяжело втянул воздух и сам сорвался сразу на бешеный темп, не в силах больше медлить и дразниться. Дима смог только прерывисто стонать в перерывах между хаотичными поцелуями, а больше ничего и не нужно было: и так все внутри уже начинало сгорать. Вспышка под полузакрытыми веками, яркая, звездчатая, похожая на ту, когда сильно ударишься головой, но в несколько раз ослепительнее, заставляющая все тело вытянуться в одну пульсирующую струну. Кажется, Дима немного выпал из реальности: еще несколько мгновений перед глазами стояла кромешная темнота, в ушах звенело. Мышцы отказывались подчиняться, руки и ноги оставались словно ватными — он только краем сознания почувствовал, что кровать рядом промялась, а Гром осторожно повернул его голову к себе и теперь целует, обстоятельно, нежно и немного щекотно. Убирает его прилипшую ко лбу челку. — Димк, ты в порядке? — Да… кажется, да, — смущенная улыбка тронула губы. Еще утром Дима совершенно точно не предполагал такого развития событий, но о лучшем не мог и мечтать. Точнее, мечтал именно об этом. Всей душой ощущать, что тебе ответили взаимностью — одно из самых лучших чувств в мире. Что в таких ситуациях нужно говорить? Он не имел ни малейшего представления. Хорошо, что Игорю и не нужны были никакие слова: он осторожно переложил голову Димы себе на плечо, прижался щекой к светлым волосам и несмело переплел их ладони. Дубин приоткрыл глаза и вдруг заметил у Грома на губах красные разводы, которые аккуратно стер пальцами. — Игорь, слушай! — М?.. — А откуда ты узнал про помаду? Грому стало даже немного неловко: он, конечно, не специально подсматривал, но все-таки… — Случайно увидел, как ты красишься, — наконец решился он признаться, и сразу же добавил: — Я не специально, правда! Ну и еще на кружке следы заметил. Дубин произнес, пытаясь казаться серьезным: — О, так вот где я спалился! Негоже для детектива, в следующий раз буду внимательнее. Но… тебе же нравится? — с надеждой в глазах. — Димк, ты мне вообще весь нравишься. И кстати, я тебя все равно вычислю, как ни скрывайся: майор я, в конце концов, или кто? — Ну а я — стажер, буду превосходить своего учителя, — легко рассмеялся Дима, и Гром, наконец, тоже счастливо улыбнулся, покрепче приобняв его за плечи. А на следующий день был выходной…