Принцесса для чудовища.

      Кожа Луизы была такого молочно-светлого оттенка, что прекрасно рифмовалась с алебастровыми колонами спальни, бежевым атласом простыней и лёгким серебристым балдахином над кроватью. Молодая женщина сидела, свесив голые ножки, и пыталась распутать длинные пушистые волосы, в которых заплелись перья и жемчужные нити украшений.       Она была из тех дам, что никогда не забывали о своей внешности, и находили хотя бы секунду, чтобы привести себя в подобающее состояние. Луиза искренне считала, что ей повезло родиться красивой, но с раннего возраста знала, что это всего лишь полотно, на котором ей придётся творить. Ведь с годами красота увянет, щёки потеряют молодой румянец, а глаза свой блеск. Конечно, оставались великолепные женщины, способные вызывать восхищение даже после сорока лет, но это всего лишь несправедливая игра со временем. Лу не хотела полагаться на везение. Она тщательно следила за тем, как прилизаны её пряди, как красиво лежат воздушные кудри, как тщательно напудрено лицо. И всё подбирала с таким живейшим интересом, что в итоге справедливо думала, что это было ей в удовольствие: жемчуг в светлых волосах сочетался с белой нежной кожей, иссиня-чёрный бархат платья — с синевой глаз, декольте, расшитое золотыми нитями, безукоризненно подходило кокетливо ниспадающим на шею локонам. Мама — женщина, пережившая три брака, — мудро говорила, что нет на свете ничего прелестнее, чем эта невесомая прядка, что так небрежно падает на девичью шею. Луиза убеждалась в правоте матери каждый раз, когда мужчина, блаженно закрыв глаза, прижимался губами к её шее, вначале игриво отодвинув манящую прядь.       Выйдя замуж за человека военного, Луиза сразу приготовила себя к долгому томительному ожиданию, живо представив картину, в которой она сидит у окна и смотрит на горизонт — вдруг там, среди лучей заходящего над провинцией солнца, покажется силуэт её супруга. Когда ей было семнадцать, в этом ожидании был даже определённый романтический флёр. Луиза представляла себя героиней древней поэмы, некой Пенелопой, ждущей своего странствующего мужа. Как и Пенелопа, Луиза облегчала свою ношу за разного вида деяниями: она училась вышивать, петь на итальянском, иногда даже читала стихи (обычно вслух, но порой её чудный звонкий голосок ей самой казался слишком уж писклявым и, смущаясь, переходила на шёпот). Но позже Луиза поняла, что всё это — такая невыносимая скука! И как только Пенелопа выдержала?       Луизу не радовали ни идеальные на первый взгляд глади вышивок, ни выученные наизусть стихи, ни умение брать самые высокие ноты. Ей до сжимания в груди нравилось только одно: как алчно и восторженно смотрят люди, готовые рукоплескать даже самой ничтожной из её забав, как сильно горят обожанием их глаза, как заискивающе и трогательно они гладят её ладони и умоляют спеть хотя бы ещё раз, ещё кусочек, ну пожалуйста, просим, просим. И она пела. Смеялась, будто постоянно ей на ушко шептали свежую шутку, поправляла драгоценную прядку на шее, и пела. И всё было так весело, хорошо, приятно и живо, а Луиза чувствовала себя настолько счастливой, что, конечно, быстро закончилось. К двадцати годам Лу поняла, что внимание и похвала не приносят ей больше радости. Она резко помрачнела, потеряла интерес к светским приёмам, сменила сразу два замка и чуть было не сорвалась, и не прогнала свою личную служанку, которую привезла в дом мужа из родительского, словно любимую игрушку. В конце концов, всё стало для Луизы таким унылым и пустым, что от отчаяния она родила.       На радостях супруг даже оставил свою армию и примчался домой, в Ла-Рошель. Город, который скорее напоминал песочно-белую крепость, возвышающуюся у кромки воды. За последние десять лет он довольно поблек и обеднел, запуганный осадами и религиозными гонениями, но маркизу казалось, что сейчас Ла-Рошель сияет яснее путеводной звезды, что вела волхвов на восток, — ведь он тоже спешил через всю страну к младенцу, лежащему в яслях.       Первые месяцы прошли в скуке и терзаниях. Луиза чувствовала, словно её разрезали на части и вывернули через влагалище. Она не могла нормально сидеть, от любимой рыбы её тошнило, а крики младенца вызывали жуткую мигрень. Благо, кормилица сама догадалась уехать с ребёнком в другой дворец. Луиза в письмах к родной матери честно признавалась, что маленького Поля-Анри трепетно любит и готова болтать о нём часами, но пусть он и его ужасный рёв будут где-нибудь подальше от её покоев. А маркиз, довольный появлением наследника, снова вернулся к своим делам, оставив жену коротать деньки, уныло наблюдая за тем, как чайки кружат над гаванью. Как же это было невыносимо скучно, пресно и раздражающе глупо.       Может, опять родить, а?       Нет, это было невыносимо!       Эти орущие, точно младенец, чайки, эта вонючая рыба — (и как она могла раньше её обожать?), эти тупые молчаливые слуги, которые только и могли, что кланяться и ходить, не разгибаясь, словно горбатые. Да-да, они все здесь такими и были. Жалкими, горбатыми уродцами. Как бы счастлив здесь был Гюго — этот многословный любитель архитектуры и страшилищ. Но Луиза, которой не нравились ни морские пейзажи, ни тоскливые замки, ни запуганный народец, буквально сходила с ума. Честное слово, сходила. Однажды даже почудилось, что в доме кричит ребёнок. Так испугалась, что сама босиком побежала по каменным ступеням, перебирая в голове, как накажет кормилицу, если привезла дрянь такая, и не спросила. Оказалось — собака. Пришла откуда-то и спряталась возле кухни. Смотря в чёрные глаза собаки, Луиза крепко запахнула халат, вздохнула в такт с животным поскуливанием и вдруг отчётливо поняла, что за последний год это — самое яркое событие в её жизни. А ей было всего-то двадцать три года.       Утром маркиза Луиза де Монтран срочно уехала в Париж.       Первое время Лу жила у двоюродной сестры, лишь изредка, как мышка, высовывая аккуратный носик из укрытия, заглядывала в различные литературные салоны и прочие публичные места. Красивое лицо, лёгкость характера и титул позволяли ей везде чувствовать себя желанной гостьей. Но, как и любая другая девушка, Луиза стремилась в Версаль.       Лишь через год её удостоили чести быть приглашённой. Почти в ужасе она перебрала десятки платьев, будто чувствуя, как переменится её жизнь. Собиралась точно на битву: разузнала всё о каждом госте, уточнила детали, пути отступления. Выдохнула. Да что такого в этом вашем Версале, раз приходится так стараться?! Луиза злилась на себя за чрезмерное волнение и на двоюродную сестру, что ходила рядом мрачнее тучи и всё гнусаво напоминала, что приличные дамы сидят дома и никуда без мужей не выходят. Ха-ха. Примеряя к лицу красное платье из тончайшего шёлка, Луиза хохотала перед овальным зеркалом. Приличные дамы прежде всего красивы, и сними этот дурацкий чепчик… приличия ради. Заливисто смеялась, наблюдая за тем, как сестра спешно прячется в других комнатах.       Да и к чёрту эту дуру.       А Версаль был хорош.       Хотя можно ли вообще буквами и словами передать искусный архитектурный ансамбль огромной площади, окружённый зелёными чарующими садами, украшенный скульптурами и бесчисленными фонтанами, композиционный парк Андре Ленотра, идеально гармоничный и целостный, и главное — монументальный дворец нежно-жёлтого, почти лунного, цвета? Нет, эта попытка столь же бессмысленная, как и желание аристократов и олигархов в дальнейшем воссоздать хотя бы подобие дворца. Версаль неописуем. И Луиза поняла это сразу.       Поняла и крепко влюбилась.       Оказалось, вот этого ей и не хватало — великолепия. Чувство прекрасного захлестнуло Луизу, как волны Атлантического океана скалы Ла-Рошель. Она бродила по коридорам Версаля, рассматривая роскошные буазери, останавливаясь подле огромных картин известных мастеров эпохи, и так часто поднимала голову, засматриваясь на массивные хрустальные люстры, что у неё разболелась шея. Никогда прежде Луиза не чувствовала себя столь уместной и оттого счастливой.       В одной из галерей ей встретилась знакомая из литературного салона и упросила немного попеть. Вначале Луиза слегка стушевалась, опустив глаза, но от одной мысли петь в Версале стало так хорошо на сердце, что язык не повернулся отказаться. Честно говоря, ей показалось, что в тот день пела она посредственно. Но высокие потолки, широкие своды и открытое пространство создали изумительную акустику, а сердечная радость Луизы и её восторг принесли в пение чудесные интонационные переливы. После к ней подходили, хвалили, снова и снова говорили, что поёт она великолепно. Какая-то возрастная дама погладила Луизу по руке и приказным тоном сообщила, что ждёт её на своих обедах. Здесь, в Версале. В любое время, а-а-а. Луиза задыхалась от радости, чувствовала, как ужасно горят щёки, и сверкают синие глаза. Она внутренне ликовала, точно вмиг весь мир открылся перед ней, повернувшись самой лучшей, самой отретушёванной стороной. Наспех вытирала выступившие слёзы, поправляла поперечные рюши на подоле платья и вначале даже не услышала. Так бы и ушла, но он оказался наглее. — Зову вас уже второй раз, — раздался за спиной хриплый мужской голос. — Для певички вы поразительно глухи.       Она позволила себе долгий выдох, готовясь развернуться и одарить незнакомца снисходительным взором. — Здесь было шумно, — проговорила Луиза, поворачиваясь. — Да и разве прилично мужчине подкрадываться к даме сзади?       Удивлённо вскинула светлую бровь. Перед ней стоял весьма странный человек, это было видно сразу. Он был невысок, волосы слегка растрёпаны, будто человек только-только с дороги, под глазами залегли тёмно-серые круги. Подобный облик настолько плохо сочетался с помпезностью дворца, что Луиза испуганно шагнула назад. — Думаете, я настолько ловок, что смог бы пробраться в Версаль? — хмыкнул мужчина. — Я здесь впервые и, кажется, это весьма трудно. Но вы явно не похожи на дворянина, — Луиза говорила тихо, боясь разозлить странного человека. — Получается, что я проник в Версаль и вместо того, чтобы проводить время с пользой, — мужчина многозначительно окинул взглядом золотую отделку комнаты, — я общаюсь с глуховатой певичкой? Был о себе более хорошего мнения. — Выдохнув, он чуть склонился и, наконец, представился: — Капитан Леви д' Аккерман, герцог Парижский.       Несколько секунд Луиза молчала. Смотрела в серые глаза капитана и молчала. А потом вдруг рассмеялась, прикрывая лицо веером. — Не знаю, кто вы, месье. Но шутите отменно. — Передам это своему брату. Он считает, что я тот ещё зануда. Но что именно вас так развеселило? — Герцог?.. — усмехнулась Лу, пристально смотря на Леви. — Капитан и герцог? Возможно ли такое? — Если ты — брат короля, то да.       Луиза снова засмеялась. Она не поверила. Это было так странно и абсурдно, что вызывало лишь смех. Но мужчина смотрел на неё спокойно и прямо, не улыбаясь и не заигрывая.       Через неделю она стала его любовницей.

***

      Мужчина в алом атласном облачении сидел за столом из цельного куска дерева и читал полученную его людьми важную переписку, когда дверь распахнулась и, игнорируя требования гвардейцев, в кабинет вошёл Леви д' Аккерман. Он шагнул к столу, по пути отмахиваясь от гвардейца, хотя тот был раза в три его крупнее. Впрочем, любого другого гостя охранник бы просто вынес за шкирку, а с этим так было категорически нельзя. И дело не в родстве с королём. — Вы знаете, что согласно этикету стоит вначале постучаться, и, дождавшись позволения, входить? — устало спросил мужчина в алом. — Так ты же не голый тут сидишь, — раздражённо бросил Леви. — Хватит уже читать мне нотации. И попроси своего гвардейца отстать от меня, Эрвин.       Хмыкнув, Эрвин махнул рукой, указывая гвардейцу на выход. Встал, придерживая алую тунику, и сам запер дверь на ключ. — Врываешься как какой-то солдафон, — укоризненно произнёс он, поворачиваясь к другу. — Поспешу напомнить, пока ты совсем из ума не выжил, что наша старая жизнь осталась в прошлом. Ты больше не можешь устраивать подобные сцены и вести себя… так. — Я запомню, — быстро ответил Леви, усаживаясь на обитый голубым бархатом стул. — Запомню это и другие сотни наставлений. Есть что-то выпить? — Вероятно, ты считаешь меня тираном и злодеем, — улыбнулся Эрвин, доставая из тайного отсека, спрятанного за старинными книгами, уже опустошённую на половину бутылку арманьяка. — Но я лишь хочу обезопасить тебя. — А я в этом нуждаюсь? — серые глаза резко сузились. — Все мы нуждаемся в защите ближнего, — просто ответил Эрвин. — Ты терпел много невзгод, чтобы в итоге заслужить своё нынешнее положение, и мне бы не хотелось, чтобы своим дерзким поведением ты это всё утратил. Мне, как твоему старому другу, приходится следить за этим. — Эрвин протянул Леви рюмку. — Но, поверь, это мне не в тяжесть. Я нахожу особое удовольствие в том, чтобы заботиться о твоей заблудшей душе. Ведь спасение каждого несчастного человека — задача праведника.       Вначале Леви взял рюмку, затем сделал глоток, чувствуя приторный вкус, а только потом пристально посмотрел на друга. — С праведником ты перегнул. А остальное — неплохо. — Может, добавить что-то про душевный покой?       Леви глотнул ещё раз, поставил рюмку на стол. — Для кого речь готовишь? — Вдруг для тебя? — хитро прищурил голубые глаза Эрвин. — Просто подаю её вот так. — Значит, ты дурак, — дёрнул плечом Леви. — Я уже давно не попадаюсь на твои тирады. Раньше, когда мы сражались плечом к плечу, ты ещё мог как-то на меня повлиять, а теперь… — Теперь сложно влиять на брата короля, — спешно договорил за него Эрвин. — Понимаю. — Я не про это. Ты же знаешь.       Эрвин долго, не моргая, смотрел на Леви, а потом, качнув головой, опустился на своё красное кресло. Когда-то он и капитан — тогда ещё просто «капитан» — были весьма близки. Пережили вместе слишком много дурного, тащили друг друга прочь от смерти и в итоге оказались здесь. Эрвин, криво усмехнувшись, провёл ладонью по меховой оборке моццетты. Думал ли он там, во мраке битв, что однажды будет носить эту короткую накидку алого цвета, а его пылкие речи призовут людей не в атаку, а в часовню? — Я тут не болтать пришёл, — вырвал его из размышлений Леви. — Есть дело. Я хочу кое-что выяснить, и уверен, что ты в курсе. — Внимательно слушаю, — мягко сказал Эрвин, скрещивая пальцы подле лица.       Смотря на его руки, Леви невольно отвёл взгляд. Правая рука друга была тёмного, грязного цвета, кожа покрыта корочкой, и напоминала скорее жжённое дерево. Заметив тень на лице Аккермана, Эрвин спешно опустил алый рукав до того места, где должны быть ногти. — И так?.. — Людовику внезапно пришла в голову гениальная мысль женить меня на баварской принцессе. Назови хоть одну причину, чтобы я не думал, что это ты ему нашептал столь бредовую затею. — Выходит, это правда, — вздохнул Эрвин. — Что?.. — Это, — нахмурив широкие брови, Эрвин указал ладонью на Леви. — Ты ходишь везде и пристаёшь к людям, пытаясь понять, почему это вдруг тебя заставляют жениться. — Ни к кому я не… — Ты приходил к королю, — строго заметил Эрвин. — Этого достаточно. Смею тебя расстроить, но я здесь не при чём. Идея брака принадлежит Людовику, я лишь попросил его сообщить об этом в письме. Услышав о браке лично, ты бы разозлился сильнее, а то у тебя было время выдохнуть.       Смотря в небесно-голубые глаза Эрвина, Леви чувствовал, как в груди тяжёлыми буграми прорастает ярость. Он не понимал, почему брат и друг вдруг решили за его спиной обыграть этот ужасный спектакль, и какого чёрта они вообще на это пошли. — Почему? — одними губами произнёс он. — Что — почему? — тонко улыбнулся Эрвин. — Почему вам нужен этот брак? Если это… — Леви вскинул взгляд на картину с изображением девы Марии. — Твоя очередная попытка меня образумить и создать спокойную жизнь, то ты совершил ошибку, Эрвин.       Мужчина медленно кивнул. Ритмично постучал пальцами по столешнице, сдвинул в сторону документы. — Полагаешь, мне больше делать нечего? — от вопроса Леви невольно вздрогнул. — Сижу я здесь такой, беззаботный и ленивый, думаю, как бы мне устроить личную жизнь одного заносчивого упрямого идиота? И король такой же, да. Вообще никто ничего не делает. Все дела побросали, только и думаем, как бы найти тебе даму сердца. — Эрвин. — Что? — улыбнулся мужчина. — Я тебе сейчас врежу. — Я против, — серьёзно сказал Эрвин. — А теперь давай по делу, ладно? Этот брак стратегически необходим. Людовику интересны германские земли, поэтому он и женит уже второго своего брата на немецкой принцессе. На твоём месте я бы постарался сделать более довольное лицо — невеста молода и, кажется, недурна собой. Это ей стоит спрашивать у брата, за что он с ней так поступает. — Значит, ты о ней что-то узнавал? — после крошечной паузы спросил Леви. — О, интересует? — усмехнулся Эрвин. — Я полагал, что ты оставишь её в замке, а сам будешь продолжать жить прежней жизнью. — Так и будет, — уверенно произнёс Леви, смотря на свои руки. — Но я хочу знать о ней хотя бы что-то. — Ну, что ж. Похвальное желание. — Эрвин, казалось, целую вечность молчал, изучая то мрачное лицо собеседника, то роспись на потолке, то бумаги на столе, а затем, медленно моргнув, сказал: — Но, увы, я не тот человек, что тебе всё расскажет. Брак — это таинство, — тихим голосом продолжил Эрвин, замечая, как сильнее хмурится Леви. — Две души, прежде не знавшие друг друга, вдруг сливаются в едином порыве, чтобы впредь идти рядом, помогая и внимая. Они должны пройти путь от церковного алтаря до божьих врат, слушая только себя и Господа. Никто не смеет влезать в это таинство. — Замолчал на выдохе. Улыбнулся. — А сейчас как? Лучше?       Леви медленно моргнул, борясь с желанием правда врезать ему. Но это было прежде всего бессмысленно, поэтому он молча встал. Несколько секунд стоял напротив стола, сжимая и разжимая пальцы. Нет, не стоит даже пробовать. Коротко кивнул и, развернувшись на каблуках, зашагал к выходу. У двери небрежно бросил через плечо. — Паршивый из тебя кардинал.

***

      Иоганна в последний раз окинула взглядом серый фасад Нимфенбурга. Правда, экипаж готовили слишком уж долго, боясь забыть необходимое для долгой поездки, и «последний раз» растянулся на добрые полчаса.       Слуги чинно выносили огромные сундуки, запечатанные портреты, завёрнутые вазы и десяток шкатулок. Предприятие развернулось на всё крыльцо, заставив вход многочисленным багажом. Крышки некоторых сундуков, украшенные искусной резьбой и рубинами, были раскрыты, и служанки пытались поудобнее уложить вещи, чтобы ничего не смялось. Возле колонн одиноко ждал очереди на погрузку глобус. Иоганна, знакомая с этим географическим предметом, аккуратно провела по оси указательным пальцем и задумчиво нахмурилась. Эта вещь была не её.       Иона, когда составляли список вещей, даже предлагала обойтись без декорированных ваз, но Виоланта отказалась даже слушать. Сама Виоланта даже не пыталась проследить за своими сборами, прекрасно понимая, что увозит во Флоренцию половину Баварии.       Глобус был изготовлен из меди и крепился на круглой деревянной подставке. Стоя рядом с ним, Иона ощутила себя совсем маленькой и жалкой, — конструкция достигала полутора метров в высоту. Вздохнув, принцесса отвернулась от предмета. Для него понадобится отдельная повозка, а они уже приготовили три. Но что важнее: зачем ей тащить такую, несомненно ценную, вещь во Францию? В качестве подарка… или? — Выглядите устало, — послышался голос брата и Иона повернулась, чтобы приветствовать его лёгким поклоном. — Вам стоило бы немного поспать. Экипаж подготовят и без вашего участия. — Боюсь пропустить самое интересное, — улыбнулась Иоганна. — Да и стоит ли ложиться, если скоро в дорогу? Отосплюсь в карете.       Максимилиан подошёл ближе и коснулся рукой её худого плеча, чуть сжав его. — Как же мне будет не хватать вашей улыбки, милая сестра. — В конце концов, я смогу приезжать в гости, а вы всегда будете желанны в моём новом доме.       Услышав это, Максимилиан странно дёрнул подбородком и отвернулся, делая вид, что хочет проверить, как работают слуги. Иона, заметив его, нахмурилась. — Что печалит вас? — Вам не о чем волноваться, — натянуто улыбнулся курфюрст. — Сейчас все ваши мысли должны быть о предстоящей свадьбе.       Иоганна качнула головой, и коричневые пружинистые локоны рассыпались по плечам. Приподняв подол бежевого платья, расшитого розовыми лилиями и украшенного белым кружевом на рукавах, она спустилась по ступенькам к брату. — Вы никогда не умели скрывать от меня свои мысли и всегда доверяли. Я бы хотела сохранить эту традицию. — У меня тяжело на сердце от одной мысли, что придётся отпустить вас в столь дальний путь. Надо было уговорить Йозефа… — сокрушённо ответил Максимилиан, смотря в лицо сестры.       Иона слабо улыбнулась.       Невесту должны были везти до определённого города и передать там представителям жениха. Обычно это делали родственники или доверенные лица, но Максимилиан был обязан сопровождать Виоланту, чья свадьба назначена на более раннюю дату, а Йозеф Клеменс срочно отбыл по служебным делам. В итоге с Иоганной должен был поехать советник курфюрста — человек старый и болезненный.       Иоганна не разделяла волнение брата, понимая, что это всего лишь дань традициям. Свадьба будет сыграна на французской территории, и поэтому уже в Страсбурге она будет окружена людьми будущего супруга. — Я буду спать до самой Франции, — весело сказала она, пытаясь поддержать брата. — И ничто меня не побеспокоит. — Неправильно оставлять тебя одну, — тихо сказал Максимилиан, и Иона с грустью увидела, как он мрачен. — Ты отважна, но дорога долгая. С тобой поедет десяток солдат, — заметив, что сестра уже раскрыла рот, он предупредительно вскинул руку. — Одно слово, Иона, и тебя будет сопровождать гвардия.       Принцесса засмеялась. Странно было осознавать, что это их последние мгновения. Скоро слуги закончат укладывать багаж, а кучер подготовит лошадей. Прощаясь с Нимфенбургом, Иоганна совсем забыла о том, что придётся проститься и с любимым братом. Чувствуя слёзы на глазах, она вздохнула и торопливо отвернулась. Похоже, это была их семейная черта — спешно прятаться, делать вид, что вокруг столько важного и интересного. — Мы же обязательно встретимся? — сбивчиво произнесла она, теребя кружева платья. — Пожалуйста, скажи мне это!.. — Да. Иона, — он шумно выдохнул. — Даже не думай, что мы прощаемся навсегда. Я приеду к тебе, слово даю.       Иоганна часто-часто закивала, чувствуя, что ей стало немного лучше. Солнце поднималось над дворцом, скоро — полдень, слуги уже закончили свою работу. Иоганна понимала, что дальнейшее зависит от неё, можно было сколько угодно маяться на пороге, или, выдохнув, сесть в карету. Она прижала пальцы к губам, чувствуя, как её трясёт от волнения, и нервно перекрестилась. Всё равно это неизбежно.       Разворачиваясь, вспомнила про глобус. — А, она просила не трогать ничего до её прибытия. — Она?.. — Да, — губы Максимилиана расплылись в широкой улыбке. — Я же не мог отправить тебя без компаньона. Уговорил тётушку составить тебе компанию.       Иоганна, хорошо знавшая большинство своих тёток, медленно вздохнула и, склонив голову набок, со всем строгостью посмотрела на брата. — Вы не серьёзно?.. — Серьёзней некуда, — отрезал он. — Кроме того, она радостно согласилась побыть с вами и первое время во Франции. Уверен, герцог д' Аккерман против не будет.       Иоганна не знала, как реагировать. С одной стороны, мысль о том, что на чужбине с ней будет кто-то родной и немецкоговорящий грела её, а с другой — некоторые её тётки всегда казались принцессе злобными и заносчивыми. Вряд ли с такими будет легко, а усложнять себе и без того трудное будущее Иоганне не хотелось.       Только она раскрыла рот, чтобы уточнить у брата имя тётушки, как послышался грохот, и, взбивая пыль и гравий, на дорожку ко дворцу выехала скромная чёрная карета. — Что ж, — кивнул Максимилиан. — Она как раз вовремя.       Иоганна нетерпеливо подошла к нему и, сощурившись, уставилась на карету. Та остановилась и, не дождавшись помощи лакея, дверь распахнулась, чтобы выпустить довольно молодую женщину в коричневом платье с бежевой короткой накидкой из атласа. Окинув вначале дворец восторженным взором карих глаз, женщина улыбнулась Иоганне и тут же быстро (и как показалось принцессе, неохотно) поклонилась. — Очень рада вас видеть, дорогая, — просияла она, обнимая Иону за плечи. — В последний раз, когда мы виделись, вы были совсем крошкой, — женщина была так эмоциональна, что не заметила, как с лица слетело пенсне. — О, чёрт, я сегодня вся на нервах, так спешила. — Усмехнулась и повернулась к Максимилиану. — Будь добр, прикажи грузить мои книги. И поаккуратней, там весьма старые экземпляры. — Снова посмотрела на Иоганну, чуть склонив голову. Каштановые волосы, поднятые в высокую причёску, покачнулись. — А, кажется, вы меня совсем не помните, принцесса. Что ж, придётся знакомиться снова. Маркграфиня Зоэ Ханджи, но я терпеть не могу всё это многословие, поэтому называйте меня Ханджи, ладно? Ну, готовы к дороге? Ох, и весело нам будет во Франции!..