Любовью чужой горят города

~ʘ~ѻ~ﮦ~ѻ~ʘ~ Когда Чуя впервые встречает его после предательства, Дазай молчит. В кои-то веки. В тот самый момент, когда услышать от него хоть слово Чуе жизненно необходимо. Дазай знает это, прекрасно знает. Но молчит. Здание, в котором они стоят, разворочено начисто, обезглавлено гильотиной вырвавшейся силы древнего бога. Свет ясного январского неба льётся на них сквозь проломы в потолке. Когда-то этот потолок был ещё и чьим-то полом, но сейчас это только потолок. Крыша дома — этажей выше уже не существует. Этажей ниже, впрочем, тоже скоро не будет — там трещит пожар, чудом до сих пор всё не обрушивший. Дазай не слышит и не видит пожара — вернее, не смотрит и не слушает. Его глаза и уши заняты другой картиной. Сияние льётся прямо на Чую, серебрит волосы и побледневшую кожу, мягко высвечивает складки на одежде, блестит в пуговицах и пряжках. Чуя сам похож на божество. Не Арахабаки — синеглазый бог бескрайнего неба. Дазай молчит. Ему не хочется говорить. Несколькими минутами ранее он вбежал в это здание и понёсся вверх по лестнице, игнорируя окрики новых коллег. Отчего-то показалось, что он должен там быть. Куникида за ним не успел, Ранпо тоже. А потом на нижних этажах вспыхнул пожар. Пожалуй, им пора выбираться, скоро и здесь всё обвалится. Но Чуя не двигается с места, а Дазай не говорит ни слова. Глупо, наверное. Без силы Накахары ему не уйти. Просто он не уверен, что до сих пор может сказать «мы». Взорванная машина яснее ясного сигнализировала — никаких «их» больше нет. И Чуя это знает. — А тут холодно, — более-менее подходящая беспечная фраза закономерно отдаёт неестественностью, — Внизу потеплее будет. — Можешь идти туда, — отзывается Накахара и мрачнеет. Бескрайнее небо затягивается тяжёлыми тучами. Синие глаза темнеют, а гладкий лоб морщится. — Спасибо за разрешение, чиби! Я как раз собирался спускаться, — Дазай фальшиво хихикает. Ему совершенно не смешно. — Дверь в другой стороне, — Чуя поднимает бровь глядя, как он осторожно двигается к окну, — Я не буду тебя спасать. — Чтобы ты знал, я предпочту смерть от удара о землю, нежели смерть от отравления угарным газом или сожжения заживо, — Дазай поджимает губы, — Это менее болезненно. — Ах да, ты же боишься боли. Извини, забыл, — бросает Накахара и смеётся. Хрипло, прокуренно. Сколько же он выкурил за эти четыре года? Дазай смотрит на бывшего напарника слишком пристально, пытается уловить в нём хоть тень того, прежнего Чуи. Пятнадцатилетнего мальчишки, двадцатилетнего юноши… Сейчас Накахаре двадцать четыре. И он действительно забыл. Или, как минимум, очень старался. Сменил стиль, отрастил волосы, отточил движения и заострил слова. Прежнего Чуи больше нет, как нет Двойного чёрного. Осознавать это отчего-то больно. — Снег начался, — тихо говорит Дазай, вставая в оконном проёме. Ледяная крупа сыплется с неба и тает в зареве пожара. Человеку, летящему вниз, она, должно быть, иссечёт все щёки. — Тебе пойдёт белый, — устало вздыхает Накахара. Не двигается с места. — Надеюсь, — коротко бросает Дазай и прыгает. Просто. Без предупреждения. Чуя срывается за ним меньше чем через секунду. Снег оборачивается картечью, кости и мышцы стонут от перегрузки. Если сейчас вспыхнет Исповедь, если всё это было лишь ловушкой на главу Исполкома Портовой мафии… он ничего не сможет и не захочет сделать. Они разобьются вдвоём. Когда-то Накахара пожаловался на больные пристрастия напарника сестрице Коё. — Чуя-кун, у тебя всегда есть выбор, — сказала тогда она, — Ты можешь перестать спасать его. Пусть выбирается сам. Или умрёт. Сестрица Коё никогда не любила Дазая. Чуя, кажется, любил его всегда. — Если бы Мори-сан, чисто гипотетически, раз за разом по доброй воле оказывался на грани жизни и смерти, — ответил тогда он, — Ты бы бросила его умирать, ане-сан? Коё промолчала. Только распахнула глаза — не то со страхом, не то с сочувствием. Возможно, уже предчувствовала разбитое сердце подопечного. Чуе было неважно. Он знал, что выбора у него нет. До сих пор знает. До сих пор нет, сколько бы он ни пытался обмануть себя самого, заглушить болезненно-непоправимое чувство. Эту чёртову любовь. А плечи у Дазая такие же костлявые, как и четыре года назад. И ресницы длинные. Пушистые… Если бы он всё-таки упал, в какой-то момент снег на них перестал бы таять, и они стали бы белыми-белыми, траурно-седыми. Чуя представляет это тело разбитым, распластанным на мостовой в луже крови, и его мутит. — Не смей активировать способность, — шипит он в лицо Дазаю. Удивлённое, будто бы даже искренне, лицо. Исповедь не вспыхивает. Чуя наполняет их тела лёгкостью, прижимает бывшего напарника к себе. Какая глупость. Они враги, Дазай предатель… В груди под тонкой полосатой рубашкой стучит всё то же сердце, что и четыре года назад. Бьётся часто и сильно. Рвано. Чуя думает, что хотел вырвать это сердце и залить формалином. А потом вырвать своё и поставить в баночке рядом. Или набить песком и сделать игрушку-антистресс. Как раз бы поместилось в ладонь. Сейчас обе его ладони сжимают ладони Дазая. Снова. На те же грабли, Накахара, чёрт возьми, на те же грабли. Горящее здание уплывает куда-то вбок, кренится, рушится. Снег усиливается, бьёт по лицу. За метелью огонь кажется белым. Чуя приземляет их в пустом дворе — не хватало ещё, чтобы кто-нибудь что-то увидел. Приземляет и тут же отталкивает бывшего напарника в сторону, практически сбивая с ног. — Предатель, — голос не подводит, одно слово заключает в себе и презрение, и холод, и что-то сродни омерзению, — Тебе повезло, что я сегодня добрый. В следующий раз оставлю гореть заживо. Конечно, Дазай не купится — не после того, что Накахара сделал. Но это не так уж важно. Важно, что Чуя всё-таки удерживается от желания поцеловать неверяще улыбающиеся губы и находит в себе силы развернуться и уйти, хотя отпускать снова, на этот раз навсегда — нестерпимая пытка. Важно, что спустя несколько секунд Дазай догоняет его в арке, ведущей из двора, и молча пристраивается рядом, без слов ощущая, как вспыхивает чужая надежда и робко пытаются сплестись обратно разорванные, обожжённые ниточки когда-то нерушимой связи. Важно, что ни один из них так и не ускоряет шаг.