На шелкову постель уложи меня...

       Стивену Гранту Роджерсу кошмары снились редко - может, сказывалась устойчивая нервная система, а может, крайне болезненное детство, когда организм упрямо боролся с хворями изо всех своих невеликих сил и каждый день мог стать последним, уж не до рефлесий тут при таких обстоятельствах. Бессонница - да, мучила часто, и лёжа без сна на влажных от пота простынях, стараясь дышать ровнее и давя сиплый кашель в груди, он немного завидовал ровному безмятежному сопению спящего рядом на раскладушке Барнса. Вот уж кто на сон никогда не жаловался! Наработавшись за день до одури в портовых доках вместо прогуляных в школе уроков и натанцевавшись вечером до головокружения в дешёвом кабаке с девчонками, Баки спал сном праведника, а утром совсем не торопился вставать. И Роджерсу приходилось изыскивать способы пробуждения, вплоть до холодного полотенца или ледяной воды, вылитой за шиворот либо на спину. Джеймс тогда вскакивал заполошно, озирался по сторонам и фыркал недовольным мокрым котом, увидев Стива с пустым стаканом в руках. Потом лениво и грациозно потягивался, собирал вымокшую простынь, чтобы развесить её во дворе, и грозил другу пальцем, негромко ворча что уделает мелкого дохляка попозже, когда тот подрастёт и окрепнет. Вот тогда уж пусть на снисхождение и пощаду не рассчитывает - месть его будет поистине ужасна. Выглядел он при этом грознее донельзя, но Стивен видел пляшущие в глазах искорки-смешинки и только мягко улыбался в ответ, однако, не забывая вслух притворно ужасаться своей грядущей участи. После воистину волшебного воздействия сыворотки на бессонницу Капитан Америка не обращал внимания: столько нужно всего успеть, не забыть уследить за тем и этим, и ещё поддержать своих ребят из отряда, когда уж тут спать! И только после горькой вести о сто седьмом пехотном и своём самоубийственном марше прямо в пекло, в редком тёмном сонном мареве ему казалось, что надежды нет и спасти Баки он не успел. Роджерс просыпался с колотящимся сердцем и, с беззвучным криком хватая ртом вязкий воздух, смотрел на соседний спальник, где под своим и его одеялом беспокойно спал теперь сержант Барнс. Падая в ледяные воды Атлантики и уже твёрдо зная что не выживет, Стивен ни о чём не жалел так сильно, как о своём упорном молчании до войны и во время неё. Все годы во льдах Роджерс провёл в мутном беспамятстве, когда непробудный сон анабиоза неотличимо похож на смерть, но и за гранью не-смерти где-то на периферии осознания маячил неуловимый и смутно знакомый тёплый образ темноволосого парня с обаятельной улыбкой. После "пробуждения" спать у капитана Роджерса сил не было - стоило смежить веки, как перед глазами снова и снова вживую вставал их с Коммандос последний рейд, в ушах неумолчно звучал перестук колес и обречённый крик Баки, да голодным злобным волком завывала метель на горных вершинах немилосердных Альп. ***        Джеймс Бьюкенен Барнс всегда отличался завидным здоровьем и о проблемах со сном, а тем более о кошмарах, мимоходом слышал только от старых соседок у своего дома, когда утром неохотно уходил в школу. Уж ему впору было о средстве от сна думать - утро всегда было самым тяжелым временем: глаза слипались немилосердно, голова была просто чугунная и никак не хотела отрываться от подушки, а резкий звук будильника вызывал неодолимое желание прихлопнуть его увесистым кирпичом. Позже, когда подрос и стал зарабатывать на жизнь себе и лекарства для Стиви, всё не мог взять в толк чего это люди дурью маются: поработай до упаду в порту на разгрузке, да побегай посыльным на два-три района весь вечер - никакие кошмары и бессонница к тебе даже и близко не подойдут. Поэтому только посмеивался потихоньку, вполуха невольно слушая сплетни маминых подружек и причитания знакомых легкомысленных девчонок о потеряном после переживаний сне. Уж ему такая "беда" нипочём не грозила. После плена Джеймс ясно понял, что от кошмаров не застрахован никто - в темноте ночи настораживал каждый шорох и любая мимолётная тень казалась реальной угрозой. Спокойный сон был такой редкой наградой, что он изрядно приплатил бы за две-три спокойные ночи подряд. Но, просыпаясь на сбитой тонкой подстилке от собственных задушенных подушкой всхлипов, он от души радовался тому, что Стивен Роджерс теперь намного крепче того мелкого худого астматика из Бруклина. И, закрывая глаза, слушая ровное дыхание на соседнем спальнике и стискивая негреющие одеяла в пальцах, Барнс молился всем несуществующим богам - пусть уберегут этого невозможно упрямого и правильного парня от самых страшных бед и ужасов жестокой войны. Ну, а он, в свою очередь, не подведет и всегда прикроет ему спину вместе со своей бьющей без промаха верной "Бесси". И, падая в ужасающую бездонную пасть пропасти под хриплый вой метели и стук промёзших железных колес, Баки мельком подумал, что теперь-то уж точно выспится на вечность вперёд. В смертельно-ледяной криокамере, в стальных объятиях надёжных фиксаторов, снов Барнс не видел и не помнил. Совсем. Но, выламываясь на стылом цементном полу в судорогах после разморозки или обнуления, Солдат откуда-то помнил глубину синих глаз и робкую улыбку незнакомого тщедушного паренька. ***        Энтони Эдвард Старк всегда был непоседливым и любознательным, в детстве не по возрасту серьёзным, в юности нарочито бесшабашным и весёлым - незачем всем в округе знать, что отцу дороже свои масштабные гениальные проекты и искромётные шутки, чем собственный сын, каким бы умным он не был. И потому на губах Тони такая заразительная улыбка, зачастую сменяющаяся презрительной гримасой пресыщенного плейбоя, а язвительные шутки всегда готовы сорваться с языка и поразить недругов ядовитой насмешкой. Только Пеппер Потс готова терпеть эти вечные перепады от веселья к сарказму, но гений не унывает. Старку некогда предаваться печали - ещё столько не сделано, не открыто, не изучено, а уж сколько многообещающих проектов нового и невероятного крутятся в голове и только и ждут его пристального внимания! И ловкие пальцы просто зудят от нетерпения, подтягивая ближе паяльник и сжимая отвёртку в защитном полумраке уютной мастерской. В темноте пещеры, освещённой неверным светом примитивной паяльной лампы, склонившись над прототипом ядерной боеголовки невиданной мощи, чумазый и больной от недосыпа Энтони Старк молча молится своей удаче. Потому что сейчас он не имеет права на ошибку. Потому что совершил этих ошибок в жизни уже так много.        И когда из подо льда поднимают тот самый самолёт, именно Тони желает первым увидеть замороженную легенду целой эпохи, титана, поднявшего на своих плечах тяжесть хрупкого мира - и спасшего все, что дорого ему здесь и сейчас. Он приближает лицо к глыбе льда и в её слегка мутной толще видит массивную фигуру Капитана Америка, почти мифического героя своего детства. Старк и хотел бы легкомысленно пошутить в этот момент, но слова застревают в горле, когда он видит скорбно сжатые губы и невесомо сомкнутые бледные веки. Сил хватает только выдохнуть "Бог мой...", но в бога этого мира гений не верит уже давным-давно.        Энтони повторно встречается со своей ожившей мечтой нескоро - как-то незаметно закружили дела, проекты и череда развеселых вечеринок, - и первое что он слышит - уверенный и непреклонный голос национального достояния, о чём-то спорящий с врачом ЩИТа. Инженер ничуть не удивлён, его губы сами расплываются в улыбке - призывной, немного самодовольной, но всё таки ослепительной - и капельку теплее, чем обычная публичная гримаса, такая привычная для миллионера, плейбоя и филантропа. Он буквально всем собой ощущает недовольный капитанский взгляд, - царапающий, пристальный, слишком внимательный, - и под кожей свербит неясное предвкушение, искрящимися пузырьками золотого шампанского поднимающееся вдоль позвоночника и живой водой бьющее прямо в голову. Синева глаз Капитана Америки словно будит что-то в глубине сердца, окружённого ледяной бронёй недоверия. И Тони очень надеется, что это не любовь.        А когда сметающей снежной лавиной в круговерти дел и забот на него обрушивается неподъемной усталостью горчащее разочарование, Тони делает то, что умеет лучше всего - ярко улыбается, шутит до неприличия много и громко, и изобретает, изобретает, изобретает ещё больше, чем всегда.        Создание Альтрона казалось выходом из тупика, свежей беспроигрышной идеей, а не игрушкой, как прошлые размашистые проекты, и наконец-то надежным товарищем, призванным защитить не только его. Но в лотерее этой жизни Тони давно проиграл все шансы на удачу и его творение неузнаваемо извращает постулаты создателя, намереваясь полностью уничтожить не только эфемерную человеческую свободу воли, но и целиком всё человечество. И камни разрушенной Заковии падают тяжким грузом прямо на сердце, грозя сдвинуть шаткое равновесие гениального упорядоченного разума в безудержное безумство научного гения, - но не кошмары Ванды тому виной! Теперь он не может спать, потому что в вязкой ночной темноте любой шорох - неявная, но от того не менее страшная угроза, и только новый день вновь подстегивает измученный организм, побуждая двигаться, говорить, взаимодействовать, жить, в конце-то концов. Незаменимая и терпеливая Пеппер Потс смотрит пристально и внимательно, словно ждёт чего-то - Старк, когда ты научишься быть внимательным к людям, а не к железу? - и покидает этот опасно накренившийся корабль, потому что даже "Экстремис" в её крови - не первая из списка проблем. Тони мог бы поклясться годовой выручкой своей "Старк Индастриз", что первая проблема в черном списке - он сам. Всегда - только он сам. В конце концов, Пеппер уходит, а мысли кружатся неостановимым хороводом и совесть шепчет тихо, почти неслышно "Она всегда была сильнее, и дело не в непредсказуемой "Экстремис", ты ведь знаешь?" - и Энтони никак не может её винить.        И распластавшись разбитой железной куклой на цементном полу бункера в Сибири, глотая привычную горечь пополам с кровью с губ, он с трудом поднимает руку, бросая вслед сгорбленной широкой спине сиплое "Щит отдай, его мой отец сделал. Не заслужил!.." Но Тони и подумать не мог, что скоро будет безмерно скучать без этих небесных глаз...        Присланный капитаном почти ископаемый телефон Тони забрасывает в самый дальний угол самой неприметной тумбочки в своей спальне - комнате, в которой гений теперь не появляется неделями, словно бежит от преследующих его снов. Потому что каждый раз, когда он закрывает глаза в тишине, перед ним встает силуэт безупречного, мать его так, Стивена Роджерса. А когда в череде долгих месяцев без на разум словно опускается дурманящая пелена, Старк на автомате набирает вытверженный наизусть номер, холодея от мысли ничего не услышать в ответ. И когда в трубке раздается хриплое вымученное "Тони?!" - сопротивляться вконец истерзанному сердцу больше невозможно. * ...В предрассветной мгле очень раннего утра на полу кухни довольно прохладно и Энтони поджимает пальцы босых ног, привычно тихо пробираясь к холодильнику. Он опять отключил голосовой протокол ПЯТНИЦы в мастерской, чтобы не слышать невероятно занудные напоминания о еде и сне. Застираная футболка уже болтается на жилистом теле, когда гений вспоминает о так необходимой пище и решает совершить набег на холодильник. Холодильник не протестует - Тони еще не пришла в голову очевидно безумная идея озвучить повседневную бытовую технику. В такую рань Старк никого не ожидает увидеть на личной территории и потому застывает в проеме двери от неожиданности - чётко вырисовываясь габаритной фигурой на фоне окна, Стивен Грант Роджерс в одиночестве ведет непримиримую борьбу с кофеваркой, в кои-то веки решив освоить навороченную старковскую технику. Широкие ладони почти закрывают многострадальный агрегат, пальцы задумчиво тыкают по кнопкам, пытаясь добиться своей порции кофе, но техника неумолима и усилия Капитана с успехом игнорируются. Зрелище настолько же эпическое, насколько и непривычное. Наконец, устав от безуспешных попыток, Роджерс буквально опускает руки, задевая пальцами маленькую белую чашку, и чуть не роняет её с края стола. Суперсолдатская реакция молниеносна - не пролетев и половины пути до пола, чашка поймана и водружена на столешницу, подальше от края. Тони не выдерживает и почти смеется, опершись о косяк двери, но тут же старается замаскировать этот звук, тихо и неловко покашливая. Капитан вскидывается и оборачивается, смотрит ледяной синевой своих глаз пристально, словно почуявший добычу зверь, и только что носом не поводит, принюхиваясь. Старк до безразличия устал прятаться в собственном доме от этой холодной голубизны радужек. Беззвучным хрусталем меж них рассыпается тишина. Ему неодолимо хочется закричать: "Только не сейчас, не снова, не надо!..." - и так же привычно он молчит, кутаясь в тишину как в нелюбимое колючее одеяло. Тони нестерпимо хочется кофе и спать, второе даже больше, но пустота большой спальни пугает до нервной трясучки и в углах комнаты давно чудятся неверные угрожающие тени. (Он хочет думать что это не признак приближающегося сумасшествия...) Пальцы сами нажимают на кнопки в привычных сочетаниях, рука тянется за новой кружкой, подрагивая, и скоро чёрный кофе плещется в белой чашке, грозя перелиться через край. Чёрт, он и не заметил этой дрожи, но теперь поздно давать заднюю - Капитан почувствует его слабость, как гончая чует запах крови раненого оленя...        Своих демонов он давно знает в лицо и по именам, держит на коротком поводке и выгуливает не чаще раза в месяц - когда совсем уж невмоготу, в голове наперебой гудят и носятся мысли, пальцы сами хватаются за тачпад и отвертку, а под кожей неуёмно чешется злой азарт, больше похожий на приближающуюся истерику, - как после плена, после Альтрона, после... В общем, после. Сейчас же всё по другому: тише, не так неистово, но мягко и ласково что-то настойчиво шепчет внутри. Шепот чем-то напоминает голос ДЖАРВИСа, но более чёткие детали ускользают - он слишком устал. Он не взялся бы определить, какой из его грехов нашептывает ему сейчас, но в этот раз нет извечно-неотвязного "сделай-сейчас-немедленно-сделай-это-иначе-будет-поздно!" - скорее, это толчок в каком-то направлении. Он еще не знает, в каком, но узнает непременно. Капитан что-то говорит ему, но перегруженный мозг не воспринимает слова целиком - только ровный фоновый шум на низких нотах, как что-то безопасное, типа высоковольтного трансформатора... Он усмехается сам себе, губы слегка кривятся в полуулыбке - только полный псих вроде него может назвать высоковольтную машину, способную испепелить человека на месте - безопасной. Но сейчас, ощущая гудящее в крови напряжение, он бы сам сунул руки прямо в самую сердцевину - прямо ему в сердце? - и сжал оголённые провода, пусть тряханёт как следует. Пусть эти руки сгорят до костей, в пепел - всё равно они несут только боль, они приносят только смерть, несмотря на его старания всё исправить. Он снова приносит смерть... Тони отставляет кружку с кофе, - для него теперь больше похожим на нефть и по густоте, и по вкусу, - и устало проводит ладонью по прикрытым глазам, словно стирая что-то с изнанки век. Хриплый голос его ровен и тих, настолько, что, кажется, сейчас осыплется рваными осенними листьями прямо на безупречно отмытый пол. -- Да что бы ты знал о вине, Роджерс... - молчание повисает зыбким туманом и Капитан ощутимо подбирается, ожидая привычной язвительной реплики, колючей иглы яда в подбрюшье. Но только не этого. -- Мне снятся кошмары, Капитан, - инженер устало горбится, сжимает лежащие на столешнице ладони в кулаки и отворачивается к пробивающейся полоске зари за окном, словно пытаясь взглядом удержать именно эту свою реальность. Он вздрагивает всем телом и косится почти испуганно, когда на плечи ложатся большие горячие ладони, но не пытается сбежать. Бежать некуда: и впереди, и позади - голодная пустота, скалящаяся из тёмных углов клыками одиночества, рассыпающаяся эхом клацанья когтей тоски по мраморному полу гостиных, призывно и гипнотически журчащая в стакан виски из бутылки "Хеннеси", забивающая лёгкие дымом дорогих гаванских сигар. Тони знает, что почти мёртв, почти выпит этим одиночеством - до дна, до нежелания дышать, до судорожно сжатых пальцев на осколках бокала. До конца, который всё не наступает. Ладони Стива спускаются на спину, осторожно привлекают вплотную и бережно поглаживают - умиротворяют касаниями, ровным теплом, мягким давлением. Пальцы аккуратно надавливают и разминают зажатые спазмом мышцы вдоль позвоночника, успокаивают тянущую боль, навязчиво отдающую прямо в голову. Тони судорожно вздыхает - сейчас он пустил бы эти пальцы невозбранно прямо к железному сердцу, пусть сотрут с него ледяное кружево изморози, вытянут сосущий пустотой холод из души. Даже если потом они сожмутся стальными тисками и раздавят и сердце, и душу - пускай, он заслужил это... Он заслужил смерть своими деяниями, но еще больше - не-деяниями... В сгущающейся вокруг них удушливой тишине голос Роджерса звучит неожиданно глубоко и глухо, но так правильно и успокаивающе. Старк больше молчит и отвечает нетипично редко, паузы меж фразами непривычно длинны и заполнены чем-то эфемерным, почти неуловимым, почти... мирным? Их разговор течёт неторопливо и прихотливо, обходя вечно спорные и болевые темы, лениво изгибаясь, как река на холмистой равнине, - до самого восхода, когда солнце золотит верхушки небоскрёбов внизу и мягкими утренними лучами омывает две склонённые друг к другу фигуры... Вместо завтрака Энтони Старк вкушает сон, спокойный и глубокий до самого вечера, впервые за последние месяцы не омрачённый кошмарами и страхом. Выходя на ужин в неприлично дорогом костюме от Тома Форда, снова с ослепительной улыбкой и запасом острот и шуточек на грани приличий, он видит Капитана - и Стивен Роджерс выглядит намного лучше вчерашнего, синева его глаз вновь искрится мягкой улыбкой и манит Тони, зовёт как песни сирен... И он уже не может противиться этому беззвучному зову - тянется следом, подходит с каждым разом ближе и ближе, зеркалит жесты и позы, смеется тише и камерней, и яд его сарказма не задевает Капитана как раньше. Они говорят, тихо и ни о чём: Стив рассказывает мастерски, иногда в лицах изображая сценки из своей ранней юности и времени после пробуждения, необидно смеётся над своими и чужими промахами - и смотрит, смотрит, смотрит... Тони тоже мастер рассказывать - студенческая юность в Мичиганском технологическом не была скучной, а уж смущающих и горячих историй было столько, что куда там тягаться Капитану со своей сломаной кофеваркой и оторванной дверной ручкой!..        Старк и не замечает, что разговоры с Роджерсом становятся лекарством от панических атак и бессонницы похлеще самых продвинутых "чудодейственных таблеток" - "Прозак" и рядом не лежал, и пусть все фармацевтические кампании удавятся от зависти, - но он никому не расскажет об этом. Их разговоры из кухни перемещаются в гостинную, а Пятница ненавязчиво выпроваживает других Мстителей, случайно забредшх на территорию гения, или просто не открывает им двери. Тони не протестует - им уютно вдвоем на одном диване, сладкий и соленый попкорн в миске почти бесконечен стараниями Лапы-растяпы, а интересных фильмов у Пятницы хватит на две-три жизни вперёд. И плед, таинственным образом появившийся в комнате в один из вечеров, такой тёплый и мягкий...        Тони сейчас и не упомнит, в какой вечер это случилось, но сбивчивый рассказ о еженощных выматывающих кошмарах приносит неожиданное облегчение, словно освобождая и обновляя, снимая наросшую тёмную корку и рассеивая, казалось, неистребимые страхи. И неохотное признание Роджерса о своём эксклюзивном сорте ужаса и неизбывной вины он встречает не саркастической улыбкой и колкими шутками, а тёплыми объятиями и большой кружкой горячего какао с молоком. Губы у Стива тёплые и ласковые, с привкусом какао и карамели, а ладони мягкие, местами чуть шершавые, горячие и осторожные, и до самого рассвета им обоим не до разговоров...        Теперь спальня уже не пугает Тони Старка как раньше - кровать не кажется голодным чудовищем, стремящимся сожрать во что бы то ни стало, и легкое теплое одеяло не оплетает по рукам и ногами, как оголодавший спрут. Теперь его ночи наполнены ласковыми тягучими прикосновениями, поцелуями, бессвязным шёпотом на ухо, неотвратимыми и сладкими движениями и хриплыми вскриками на грани, и ослепляющими вспышками прямо внутри него - это же не портал открывается, верно? - и мягким невесомым покачиванием, как в колыбели океанских волн, в сильных руках после.        Энтони так счастлив сейчас, правда счастлив. Насколько может быть в этом вечно изменчивом и непредсказуемом мире... Пожалуй, он бы променял этот отрезок своей жизни на всё, испытанное ранее, на все триллионы ценных зеленых бумажек, именующихся деньгами в этой реальности... Но даже сейчас есть то, чего он никогда не расскажет Капитану. Никогда и ни за что, даже если его - снова - будут пытать, даже если острая грань красно-бело-синего щита опять нависнет карающим мечом, идеально-сияющим и неотвратимым. Потому что в тёмных вязких кошмарах, непонятно отчего теперь мучающих инженерного гения практически ночь за ночью в одиночестве, наваливающихся неподъёмной тяжестью на грудь - Стивен Грант Роджерс, наклоняющийся над ним с такой знакомой и в то же время чужой улыбкой. Капитан, мать её, Америка - в чёрной форме, наискось перетянутой ремнями, а на груди его кровавой яростью горит ненавистная алая эмблема ГИДРы.