Магнолия

Run away, run away, yeah Take your time to say a prayer Recognize me when you sneak in Don't be cruel, open up your heart and say Hold on, there will be better days It'll be a better day Arman Cekin (ft. Karra) — Better Days

Сеул чертит пылью по окнам, скапливается серым в уголках рам. Стекла сплошь в разводах после недавнего ливня не такие уж и грязные — сквозь них можно рассмотреть улицы и даже людей, что собираются перейти дорогу. Юнги таращится в окно и проводит пальцем по нему, чувствуя себя кретином. Телефон в заднем кармане джинсов снова вибрирует. Он — накрывает его ладонью и щурится, разглядывая Ханган, что раскинулся перед его глазами, стоило поезду вынырнуть из подземных путей. Пропущенный. Еще один. Сердцебиение усиливается, будто решив достигнуть невозможных пределов. Юнги прислоняется лбом к стеклу и достает смартфон из кармана. «Хён, ты опять опаздываешь. Начальник грозится уволить тебя, если ты не явишься через десять минут». Он убирает телефон обратно в карман; поезд еще какое-то время едет на поверхности, а затем вновь ныряет в подземный тоннель. И уже без разницы, пыльные стекла или нет. Двери раскрываются на станции, заставляя его отпрянуть от них и посторониться; мимо мгновенно протекает толпа людей, спешащих на работу. Юнги любит это место в конце вагона, несмотря на то, что приходится стоять на ногах целых сорок минут, но зато он может прилипнуть носом к грязному окну и смотреть наружу, дожидаясь момента, когда поезд выедет наружу. В этот раз не помогает даже это. Телефон снова вибрирует, пуская рой мурашек вдоль позвоночника. Юнги цепляется взглядом за последнего выходящего из вагона пассажира. Бешеное сердцебиение, до этого разрывавшее его грудную клетку, резко затухает. Щелчок — и в голове пустота. Он выскакивает на станцию в последний момент, слыша, как за его спиной закрываются двери. Поезд продолжает свой путь, а он — стоит на платформе, медленно моргая, с одной стороны, совсем не понимая, зачем сделал это, а с другой… Юнги снова проверяет телефон. «Хён, ты где? Можешь ответить? Я снаружи. Больше не могу ждать тебя». Его передергивает. Рука сжимает смартфон, и он жалеет, что не может сломать его этим движением. Юнги никто не толкает в спину, но он будто бы чувствует, как некто подталкивает его, то и дело прижимая ладони к спине в районе лопаток. Он покидает метро, оглядывается по сторонам, смутно припоминая местность. И медленно идет в сторону реки, которую проехал совсем недавно. На велосипедных дорожках никого — все любители спорта, решившие проветриться перед работой, закончили свои заезды еще час назад. Пошли они к черту, Юнги думает. Пошли к черту вообще все. А река — река может остаться. Он подходит к ней, опирается о перила и таращится на крупные камни внизу, о которые бьются мелкие волны. Вверху проносится очередной поезд метро, громко стуча по рельсам. Он встал почти под самым мостом. За то время, пока он шел сюда, телефон вибрировал раз десять — не меньше. Юнги — игнорирует его и сейчас. Глядит на воду, на мост, на другой берег вдали. А внутри — ничего. Лишь бескрайняя пустыня, в песках которых навсегда сгинули и мечты, и надежда, и вера. В будущее и то, что все может получиться. Там сгинул сам Юнги. И ему, если честно, и не хочется выбираться. Только утонуть еще глубже, и там, на дне, быть может, попробовать сделать все по-другому. Он выключает уведомления, так и не глянув ни одно из оповещений, и заходит в спотифай. По кругу слушает «All Fires — I Bleed Stars» — до тех пор, пока тошнить не начинает, а потом в последний раз бросает взгляд на экран смартфона. Открывает оповещения и видит последнее присланное ему сообщение: «Ты в порядке?» А затем достает наушники из телефона, сматывает их, прячет в карман. И, размахнувшись, швыряет телефон в реку. На пару секунд становится легче. Возможно, потом будет еще лучше. Юнги проверяет свой рюкзак: футболка, что валяется в нем уже добрый месяц, бутылка воды, кошелек, в котором только двести тысяч вон, банковская карта внутри этого самого кошелька, зарядка для телефона, зонт и проездной. И еще полупустая пачка сигарет с зажигалкой в боковом кармане. Юнги вытягивает из кошелька банковскую карту, на которой по удаче нулевой баланс, и кидает ее в воду следом за телефоном, предварительно сломав пополам. Поворачивается к реке спиной и идет обратно к станции метро. Денег на проездном с лихвой хватает, чтобы доехать до центральной автобусной станции, где он покупает билет на ближайший автобус до Тэгу. Становится настолько удивительно похуй, что Юнги даже не думает о том, зачем и для чего делает это. Как потом будет разгребать дерьмо, что прямо сейчас заваривает. Как быть со съемной квартирой, где все его вещи, нажитые за скромные двадцать шесть лет. Юнги ни о чем не думает — только прыгает в автобус, а затем три часа таращится в окно, напевая себе под нос все песни, что может вспомнить. Хочется сказать: я устал. Хочется сказать: я так больше не могу. Юнги не говорит ни первого, ни второго — с поразительной даже для самого себя легкостью молчит, лениво раздумывая, на что потратить оставшиеся сто семьдесят тысяч вон. Если снять мотель, то он сможет прожить в нем максимум пять дней. Почему Тэгу? Ему говорили, что он родился там. Вся жизнь Юнги — это Сеул, его душные дороги и заполненные выхлопным газом улицы. Высотки, толпы людей, бесконечная фальшь и бракованные люди. Это погоня за тем, чего не достичь, смена тысяч масок и желание соответствовать. Юнги, наверное, реально устал, но не от Сеула, а от того, что в этом самом Сеуле оставляет, сев на автобус до Тэгу. Город встречает его все таким же пыльным воздухом, но дышится все равно будто бы легче. Он покупает в ближайшем магазинчике бутылку сливовой газировки и идет вперед по улице, понятия не имея, куда направляется. Может, если не будет останавливаться, дойдет так до Пусана, где море, воздух соленый, чайки и сливающийся с бирюзовой водой горизонт. Звучит неплохо. Спустя час бездумной ходьбы Юнги присаживается на скамейку автобусной остановки, которая идентична десяткам тех, что он успел миновать, и, обхватив руками рюкзак, коротко и истерично смеется. Он идиот. Да, он полный кретин. Но в то же время он никогда не чувствовал себя более свободным, чем сейчас. Сто семьдесят тысяч вон, бутылка воды, футболка и ставшая бесполезной зарядка для телефона. Еще сигареты, с улыбкой Юнги вспоминает, и, достав пачку, закуривает, игнорируя запрещающий знак невдалеке, что курить рядом с остановками нельзя — на ней все равно никого. В это время все работают, учатся, снова работают. За прошедший час он увидел здесь лишь невысокую иностранку, которая пыталась сесть на автобус до национального парка за городом, и пару тетушек, спешащих домой с рынка с полными пакетами продуктов. — Простите? — Юнги вздрагивает от неожиданности — залип взглядом на вывеске продуктового через дорогу — и поворачивает голову. — У вас не найдется прикурить? На другом конце скамейки сидит предсказуемо незнакомый парень с лохматыми вьющимися волосами; глядит на Юнги вопросительно и с надеждой. И когда успел тут сесть? Он кивает и достает из кармана пачку сигарет с зажигалкой внутри, протягивает незнакомцу. Запоздало ловит унылую мысль, что денег у него в обрез, и разбрасываться таким ценным ресурсом, как сигареты, не стоит, но дело сделано, а парень — уже светит угольком подожженной сигареты, поднимается на ноги. — Спасибо, — возвращает пачку. Уходит, пуская в воздух кольца дымом. Юнги без интереса провожает его взглядом и возвращается к бездумному созерцанию вывески магазина на противоположной стороне дороги. Хочется сказать: я устал. Хочется сказать: я так больше не могу. Юнги не говорит ни первого, ни второго, потому что он трусливо сбежал и от того, от чего устал, и от того, что заставляло его так сильно истощаться морально. Сбежал ли? Он прижимает рюкзак к груди сильнее, боясь шальной, но такой правдивой мысли — придется возвращаться. Придется смотреть всем в глаза, придется решать проблемы, играть свою роль и отрицать, отрицать, отрицать. Он так не хочет. Не хочет ни в глаза никому смотреть, ни роль другими прописанную играть, ни отрицать. Но так уж вышло, что отрицание вытеснило в нем все то, что он привык считать собой. Побег спонтанный, побег глупый, но Юнги сидит на этой затерянной на улицах Тэгу остановке и впервые за много лет чувствует себя свободным — от всего и всех. А главное — от того, что отказывался принимать будто бы целую вечность. Когда наступает вечер, на остановке начинают толпиться люди; Юнги покидает скамейку и занимает одну из тех, что поодаль, рядом с одинокими деревьями, посаженными вдоль дороги. По забавному стечению обстоятельств он поднимает голову ровно в тот момент, когда в паре метров от него тормозит смутно знакомый парень — Юнги узнает в нем того, что несколько часов назад просил у него прикурить. — Привет, — удивленно произносит незнакомец, — вы все еще здесь? — Вам опять сигарету? — отдаленно сердито интересуется Юнги. — Простите, закончились. — Не страшно, теперь у меня есть, — парень садится рядом с ним и передает пачку, предварительно вытащив из нее сигарету. Не царское это дело — отказываться, поэтому Юнги с готовностью закуривает. Он весьма отчетливо ощущает, что его разглядывают — даром, что не с ног до головы сканирующим взглядом, — но старается абстрагироваться. Надеется, что этому парню надоест на него глазеть и неловко курить рядом и он отправится дальше по своим делам, но тот словно и не собирается никуда уходить — наклоняется вперед специально, чтобы заглянуть Юнги в глаза. — У вас все в порядке? — Конечно. Почему оно может быть не в порядке? — Никто не сидит на остановке целый день просто так. Хм, — мычит незнакомец и отклоняется обратно, пару раз притоптывает носками кроссовок, а затем зачем-то представляется: — Меня Ким Тэхен зовут. Можно на ты. — Мин Юнги, — он понятия не имеет, зачем называет свое имя и чего этим самым обменом паспортных данных добивается Ким Тэхен. — Возможно, прозвучит нетактично, но, — новый знакомый делает четкую паузу после произнесенного «но» и внимательно глядит на Юнги, — тебе некуда пойти? Он жует губы, рассматривая плитку тротуара под ногами; наступает пяткой на бычок, который, кажется, он же и бросил, промазав мимо мусорки. Юнги не знает, почему у него спрашивают нечто подобное, ровно как и не может прикинуть, с какой целью все это спрашивается. Он хмыкает, понимая, что терять ему нечего уже. Он все потерял уже. Точнее, не так — собственноручно это выбросил. Отфутболил с ноги далеко и, кажется, навсегда. — Может, и некуда, — соглашается Юнги, — и что? — М, — Тэхен, судя по всему, очень любит издавать нечленораздельные звуки; он достает из пачки еще одну сигарету и лениво закуривает, бросая взгляд в сторону переполненной людьми остановки. — Не напрягайся, я просто решил узнать, а не нужна ли тебе, случаем, работа. — Работа? — Юнги не может не удивиться. — Ага. На ней деньги зарабатывают. — Надо же. А я и не знал, — язвит он, открыто фыркая. — Каким образом связано то, что мне некуда пойти, и твоя заинтересованность вопросом необходимости мне работы? — Моя бабушка содержит небольшой магазинчик в паре кварталов отсюда, — Тэхен стряхивает пепел, — на днях продавец, помогавший ей, уволился. Сегодня я как раз ходил туда, потому что одна она не справляется. В общем, ей нужен помощник. Юнги удивленно распахивает глаза — по многим причинам. Во-первых, последние несколько лет он работал в одной из самых крупных юридических компаний Сеула, а тут — маленький магазинчик, во-вторых, как так вообще может быть, что в первые же часы нахождения в другом городе буквально с голой задницей он умудряется натолкнуться на человека, предлагающего ему работу, и, в-третьих… что ж, наверное, это сами небеса прописали лекарством от похмелья — после многолетнего запоя, когда в бокале были лишь чувства к другому человеку. — Там небольшое двухэтажное здание, — продолжает Тэхен, не дождавшись от Юнги ответа, — на первом этаже магазин, на втором — однокомнатная квартира, в которой обычно проживал тот, кто держал магазин. Бабуля уже давно живет в другом месте — через улицу, — а квартира всегда пустует, поэтому она сдавала ее тем, кого брала на работу. Она очень маленькая и перманентно захламленная, но это идеальный вариант для тех, кто хочет встать на ноги. Ну как? — С чего ты вообще решил мне предложить? — Юнги впервые за все это время смотрит Тэхену прямо в глаза. — Я бы рад и сам ей помогать, но у меня на носу выпуск из универа, времени вообще нет. Хоть сейчас и лето, но по совместительству — середина учебного года. К декабрьским выпускным экзаменам нужно успеть подготовиться. — А, — кивает Юнги, — понимаю. Я в это время вообще из дома не выходил. Надо же, я думал, что ты младше. — Мне двадцать три, — обижается Тэхен, — я очень даже взрослый и сознательный. — Ну да, ну да, — улыбается Юнги, — как скажешь. — Так что? Ты согласен? — Знаешь, — он поднимает голову и смотрит на вечернее небо, — у меня, пожалуй, просто нет альтернативы. Тэхен не спрашивает, почему он весь день сидел на остановке — наверное, ему хватает понимания, что Юнги попал в непростую ситуацию, и теперь ему негде жить и неоткуда брать деньги. Он даже не спрашивает, местный ли Юнги, или приехал из другого города. Они вместе неспешно идут минут пятнадцать в сторону магазинчика, что держит бабушка Тэхена, и так и докуривают наполовину пустую пачку. Разговаривают в основном про университет Тэхена и его выпускные экзамены — Юнги это устраивает, потому что сейчас он готов лишь слушать, но никак не говорить самому. Раз в несколько минут он чувствует фантомное вибрирование телефона в кармане, даже хлопает себя по джинсам. Усмехается коротко, ощущая себя дураком. Нет у него больше ни телефона, ни контактов, забитых в телефонную книгу. Нет даже банковской карты. Так забавно становится от мысли, что его никто и никогда теперь не найдет — он стер себя с информационного поля, как стирают кофейное пятно на столешнице рано утром за завтраком. Магазин оказывается еще не закрыт — невысокая пожилая женщина встречает Тэхена прямо у входа, удивляется тому, что тот вернулся. Он представляет Юнги, вкратце объясняет ситуацию. — А вы, Мин Юнги-щи, случаем, не из Сеула? — интересуется бабуля. — Выглядите так, словно приехали прямиком из столицы. — Вы угадали, — мягко улыбается он. — И, прошу вас, зовите меня просто Юнги. — Ого, столичный, значит, — Тэхен вздергивает брови, — впрочем, я догадывался. — Слышь, не стой тут, покажи ему комнату наверху, — ворчит бабушка, — я завтра пораньше приду, покажу ему, что да как. Уверена, что он схватывает налету. Но пока пускай отдохнет! Разрешаю прихватить из холодильника пару бутылочек соджу, — заговорщически подмигивает она. — Ладно, ладно, — кивает Тэхен, — ступай, бабуль. Квартира на втором этаже оказывается действительно крошечной — метров двадцать, не больше, — но Юнги был бы рад и коробке, если в ней есть кровать и ванная комната. Тут есть и первое, и второе, поэтому он впервые за последние сутки начинает чувствовать себя удивительно счастливым — и где это видано, чтобы такое на голову падало вот так на пустом месте? Он же ничего не сделал для этого? Так бывает? Тэхен, как и наказала бабушка, действительно берет из магазинного холодильника соджу, и они распивают его вдвоем почти до полуночи. Юнги, который натощак улетел с двух же стопок, вполуха слушает чужие объяснения: как включать обогрев полов («Хотя еще рано, август на дворе, но потом понадобится точно», — спохватывается Тэхен), как правильно крутить кран воды, чтобы горячая и холодная вода шли в идеальном сочетании, что одна из розеток в комнате работает через раз, предупреждает, что холодильник очень старый и периодически может отключаться. Юнги кивает, кивает без конца, а на самом деле — очень громко и истерично орет про себя. Под конец третьей бутылки соджу он узнает, что Тэхен учится на медицинском, его родители в разводе и ругаются до сих пор, а он — предпочитает общество бабушки, поэтому захаживать будет часто в любом случае. Еще — что этот продуктовый, который его бабуля открыла еще двадцать лет назад, хоть и маленький, но пользуется популярностью у местных, потому что здесь всегда продают самые свежие овощи. Тэхен уходит в первом часу ночи. Отдает ему ключи от квартиры и магазина, которые ему накануне вернул предыдущий работник, желает спокойной ночи. Оставляет наедине с пустым и незнакомым помещением, которое крохотное совсем, но Юнги ощущает себя еще меньше — атомом на кончике лезвия ножа. Он ложится на кровать, на которой все еще застелено чужое постельное белье, и закрывает глаза. Запрещает себе думать. Ему снится университет. Снится его последний курс и перваки, которых к ним приставили, наказав разъяснить, как устроена жизнь универа. Ему снится магнолия во дворе его факультета теплым апрелем и крошечный пруд рядом. Бесконечные скамейки в кампусе и лишь одна пустая — потому что на ней всегда сидит только он, и все знают об этом. Но с недавних пор ее начал занимать и другой человек. Юнги просыпается в семь утра совершенно разбитый, все еще чувствуя в руках матовые лепестки белых магнолий. Все еще слыша знакомое и такое родное «хён» — совсем рядом, совсем-совсем близко. Он откидывает в сторону одеяло и думает, что первым делом надо будет купить порошок и постирать все, что есть на этой кровати. Бабушка Тэхена оказывается настоящим подарком: улыбчивая, забавно шутит, не ругает на пустом месте и с вниманием относится абсолютно ко всем. Юнги довольно быстро разбирается, как пользоваться кассой, но у него уходит целых два дня на то, чтобы запомнить, где и на каких полках должны лежать те или иные продукты. Прием поставок оказывается целой болью, но Юнги начинает получать удовольствие и от этой рутины, потому что она помогает ему не думать. Август сменяет сентябрь, сентябрь — октябрь. Юнги настолько привыкает к работе в магазине, что порой думает, будто его жизнь только такой и была. И ему нравится: нравится общаться с бабушкой Тэхена, что берет с него минимальную плату за квартиру на втором этаже, нравится сам Тэхен, который каждую пятницу водит его в забегаловку неподалеку поесть самгёпсаль и накидаться соджу. Накидываются они, если честно, под самую завязку, потому что каждый раз Тэхен остается спать в той же квартире, где живет сам Юнги, ибо метро уже закрыто, а «я жмот тратиться на такси». А утром в субботу они просыпаются вместе, чистят зубы над одной раковиной и вместе открывают магазин. Тэхен — классный парень, Юнги в этом абсолютно уверен спустя два месяца. Он не лезет в душу без спроса, может занять ненапрягающими разговорами, а еще у него всегда есть сигареты — причем именно те, что курит сам Юнги. Забавное стечение обстоятельств или нет — он предпочитает не анализировать, лишь пользуется возможностью. Они все еще не знают друг друга хорошо, все еще не могут назвать друг друга друзьями, но Юнги удивительно спокойно в обществе Тэхена, а он так давно не чувствовал это чертвово спокойствие, что выть хочется. И сейчас Юнги дышит полной грудью, целиком и полностью отдавая себя Тэгу и тому, что этот город для него открыл. Юнги дышит, но ему все равно слишком часто снится магнолия и крошечный пруд. Слишком часто видится чужой открытый взгляд, слышится это уже ставшее ненавистным «хён». И лицо. Юнги засыпает и просыпается с очертанием чужого образа под веками, и это бесит, бесит неимоверно, потому что он, черт возьми, он сбежал в другой город, чтобы забыть, перестать, оставить. Оставить, перестать, забыть. Он, блять, он… Что? Что он пытался сделать? Юнги вспоминает, как провожал взглядом свой телефон, что летел в воду, и раз за разом чувствует, как екает его сердце. Он не пытался сбежать от себя. Он не пытался сбежать от своей жизни. Он просто — хотел, чтобы он сам взял и умер. Родился заново. Начал все с начала. Накануне Рождества, когда Тэхен успешно сдает выпускные экзамены, бабуля закрывает магазин на два дня и выдает Юнги премию, сказав, что он — лучший работник из всех, что у нее были. Готовит ужин им с Тэхеном, и они втроем встречают Рождество, а Юнги — даже не чувствует себя на этом празднике жизни лишним, потому что уже успел полюбить этих двоих так же сильно, как и родных. Бабуля уходит домой около полуночи, желая им хороших праздников, и они остаются вдвоем. — Слушай, — Тэхен громко ставит стопку на стол, — я уже давно понял, что ты не любишь разговоров о своем прошлом, но я должен знать. Как ее звали? — Что? — не понимает Юнги, замирая с бутылкой соджу в руках, так и не наполнив чужую стопку. — Та девушка, — хмурится Тэхен, — из-за которой ты сбежал из Сеула, бросив все. Он ставит бутылку на стол, боясь, что руки подведут его, и та попросту выскользнет на пол. Усмехается, боясь поднять взгляд. И чувствует, как внутри него один за другим вскрываются нарывы, которые он бесполезно смазывал мазью, что была лишь панацеей и вовсе не помогала убить болезнь. — Ее звали Чон Чонгук, — Юнги, наплевав на все нормы этикета, отпивает прямо из бутылки, — и я сбежал не от него, а от своих чувств, которые наше общество всегда будет считать неправильными. — Блять, — весомо роняет Тэхен, — прости. — Все в порядке, — качает головой, — ты же не знал. — Зато теперь знаю, — Тэхен сам берет бутылку из рук Юнги и пьет. — Боже, мне так жаль, я даже подумать не мог, что- — Знаешь, — прерывает его Юнги, — тогда в августе, когда я выбрасывал телефон в реку, я даже подумать не мог, что встречу тебя и твою бабушку. Я тогда, типа… хотел уехать куда-нибудь в горы и не видеть больше никого. Не хотел ни с кем сближаться, не хотел никого знать. Но сейчас я, пожалуй, не жалею, что на той остановке встретил тебя. — Порой случайные встречи дают тебе больше, чем встречи спланированные, — Тэхен грустно улыбается. — Я и сам не думал, что у меня появится столичный друг, который, однако, столицу ненавидит. — Я не ненавижу Сеул, — Юнги падает взглядом в стопку с соджу, — я ненавижу свою беспомощность и невозможность принять действительность. Я не смог ее принять и сбежал. Это все, на что я способен. — Между прочим, ты много, на что способен, — обижается Тэхен, хотя не понятно, а с какой стати, — бабуля еще ни разу так не была довольна работником. — Я бы хотел, чтобы так было всегда, — грустная улыбка просится сама собой, — меня устраивает жизнь здесь. Мне нравится Тэгу, нравится этот магазин, нравишься ты и твоя бабушка. Я не хочу возвращаться в Сеул. — Расскажешь? — осторожно спрашивает Тэхен. — О том, что случилось? Юнги не знает, что рассказывать. Это так сложно: анализировать свои мысли, ощущения. Пытаться разобраться в собственных чувствах, найти их начало и метафоричный конец. А был ли этот конец? Юнги жмурится и льет остатки соджу себе в стопку. Сейчас Рождество. А что, если чудо правда случится? Он и правда не знает, что рассказывать — в нем слов не больше, чем на доисторическом камне, на котором клинопись давно стерлась. Юнги разглядывает про себя обрывочные фразы, мелькающие мимо светлячками, и не может ухватиться ни за одну. — Вы вместе учились? Светлячки замирают во времени, клинопись — становится бесяче яркой. Юнги закрывает глаза и сдержанно улыбается. Пиздец, думает он, я ненавижу это. Я все на свете ненавижу. Но, наверное, только не его. — Он учился на три курса младше меня, — он говорит это, чувствуя иголки на языке, — я не знаю, как так получилось, но… да, в общем, вот так, — иголки впиваются во всю ротовую полость. — Юнги, — зовет Тэхен, — я не осуждаю тебя. — Зато я сам осуждаю себя, — тихо говорит он. — Короче после выпуска я стал работать в одной фирме, порадовался, что смогу быть подальше и избавлюсь от своих чувств, но спустя три года он пришел туда же. То есть, типа… Он устроился работать в ту же компанию. А я, как бы… я как бы… — Юнги захлебывается и наклоняется вперед, стыдясь выражения собственного лица, — я после этого два года наблюдал за тем, как он встречается то с одной девушкой, то с другой. И… все. Все. — Пиздец, — выносит вердикт Тэхен, — погоди пару минут, я сгоняю на первый этаж еще за соджу. Они напиваются до такой степени, что просыпаются только под вечер. Юнги благодарит небеса за то, что магазин сегодня не работает, а потом будит Тэхена, который занял односпальную кровать, спихнув Юнги спать на полу. Смутно припоминает, как они бухие обнимались и пели грустные песни про любовь. Немного ржет, потому что ему даже не стыдно. Плевать — у него и так в этой жизни не осталось больше никого, кроме Тэхена, с которым он знаком четыре месяца, и его бабушки. Магнолия снится ему все реже. Раз в пару недель он просыпается посреди ночи, хватая руками воздух и произнося в пустоту чужое имя, а затем падает обратно на постель и долго смотрит в темноту. Видит темные очертания собственных грехов и щурится, надеясь, что все исчезнет, но грязь, налипшая на сколы души, начинает вонять лишь сильнее. Хочется сказать: я устал. Хочется сказать: я так больше не могу. Юнги не говорит ни первого, ни второго, потому что он уже отдохнул. Потому что он делает теперь лишь то, что хочет, видит лишь тех, кого хочет. Юнги в порядке. Ему не нужна ни магнолия, ни тот пруд, вокруг которого она цвела. Не нужны воспоминания об университете, не нужна эта тупая контора, где он работал несколько лет. Ему не нужен и тот, от кого он пытался сбежать столько же, сколько умел чувствовать. В феврале Тэхен в шутку зовет его отпраздновать День Всех влюбленных вместе, а Юнги так же в шутку соглашается, и в итоге они весь вечер фоткают огромных карпов возле берега озера Сусон, пугают воркующих парочек, занявших все скамейки, а затем делают глупые снимки на фоне самодельных арок из гирлянд на входе в парк. Покупают потом горячий шоколад в ближайшей кофейне и почти до полуночи сидят на одной из скамеек недалеко от парка. Юнги думает, что бесконечно глубоко влюблен в Тэгу, и дело вовсе не в том, что он здесь родился. Просто здесь он чувствует себя свободным, просто здесь не давят все эти бесконечные «надо», просто тут не нужно скрывать свои чувства и заставлять их плавиться в нечто инородное, делая вид, что так и надо. Тэгу — это просто Тэгу, и здесь нет прошлого Юнги, от которого его тошнит. За полгода здесь он отмечает для себя самые любимые места в этом городе: национальный парк Тонхваса на севере, куда он успел съездить уже три раза и два — заблудиться нахрен, то самое озеро Сусон, хоть там и людно каждый раз, но все равно — волшебно, одинокий крошечный парк в центре города с открытым зоопарком и, конечно же, магазин, где он работает и живет. Сюда можно причислить и остановку, где он повстречал Тэхена, но это место Юнги относит в другую категорию: места, определяющие жизнь. В мае Тэхен зовет его в Пусан, и он с легкостью соглашается. Он гоняют чаек по самому крупному пляжу города, а потом копаются в песке, выискивая красивые ракушки. Гуляют по ночам и заходят во все круглосуточные кофейни. Однажды, когда они в четыре утра сидят на берегу моря со стаканами кофе в руках, Тэхен многозначительно спрашивает, почему он решил, будто его чувства — ошибка. А Юнги улыбается болезненно и отвечать не спешит. — Чтоб ты знал, — Тэхен отхлебывает кофе, — я сдал экзамены совсем недавно, и мне самое время подыскивать место, где я хочу работать. Но типа… сколько времени прошло? Дохуя. А я — все еще не знаю. — К чему ты ведешь? — Да черт его знает, — жмет он плечами, — я не умею в высокие разговоры о бытие. Просто хочу дать тебе понять, что чем больше думаешь — тем меньше проедешь. — Проедешь куда? — За новой порцией кофе! — подскакивает с места Тэхен и орет: — Беги, а то если догоню, будешь мне неделю латте покупать! В июне Юнги вспоминает Пусан так часто, что порой начинает сомневаться, что выбрал правильный город. Наверное, ему нужно море и чтобы соленый воздух сбивал с ног. Но потом они с Тэхеном едут на озеро Сусон, покупают ттоккпоки на вынос и сидят в парке. Глядят на озеро, людей, снующих по дорожках, и Юнги понимает, что нет, не нужен ему Пусан, он вполне может ездить туда на выходных. Ему хочется быть в Тэгу. Здесь он чувствует себя собой. Здесь нет огромного количества высоток и крутых магазинов, тут нет мостов через реку через каждый километр и богатых районов, здесь нет «с высоты птичьего полета», но зато есть башня, которая считается самой высокой в Корее, и в июле Юнги прыгает с нее с банджи, и орет до того громко и много, что ему начинает казаться, что орать он уже никогда в жизни не сможет больше. Жизнь идет, жизнь проходит, а что-то — навсегда остается. Как магнолия возле крошечного пруда в его снах. Как чувства, от которых он пытался отречься, но они неизменно — всегда на самом кончике острия ножа души, заточенного до предела. — А ты ни разу не думал, что все не так? — спрашивает Тэхен однажды в конце июля; Юнги, который раскладывал помидоры, замирает непонимающе. — Я имею в виду, ты хоть раз у него спрашивал? — Ты вообще о чем? — нехотя уточняет он, хотя прекрасно понимает, откуда ноги растут. Так не хочет продолжать эту тему. — Я о том, что никто не пойдет работать в ту же фирму, что его бывший сонбэ, просто от нехуй делать, — Тэхен отставляет пустую коробку из-под батата и выпрямляется. — Но я говорю об этом просто так, забей. Мало ли че там. Август начинается обычно, август начинается привычно — как все предыдущие месяцы лета, — но все же что-то идет по пизде. Идет по пизде настолько феерично и громко, что ошметками расшвыривает по всему городу. Юнги, державший в руках коробку, роняет ее себе прямо на ногу, когда видит возле стойки с кассой человека, которого он бы не смог спутать ни с кем другим. И этот человек оборачивается — глядит точно ему в глаза. Юнги — срывается. Убегает в кладовку и подпирает за собой стул, игнорируя несколько ударов в дверь. Стоит, чувствуя эти самые удары по двери собственной спиной, и рушится на пазлы, потому что он о таком не просил. Он не собирался. Не хотел. Не может этого быть. Нет, нет, нет. Не сейчас, не так, не теперь. Год прошел, год прошел, год прошел. Юнги повторяет эти слова про себя, словно мантру, но удары не прекращаются. — Открой сейчас же, — несмотря на смысл слов, его не заставляют — скорее просят. Но он знает, что не откроет. А когда все же сделает это спустя несколько часов — уедет в Пусан навстречу чайкам и очередному незнанию. — Ненавижу тебя, — ох, вот с этим уже можно работать. Ненавидишь? Ненавидь еще сильнее. Так проще будет обоим. — Открой, пожалуйста, — ни за что, блять. Я ни за что не открою, Юнги думает. Ты вообще нахуй сюда свалился, блять? Я от тебя на другой конец страны сбежал, урода ты кусок, пошел ты нахуй. — Если не откроешь, я уйду. Юнги, я уйду, и больше не вернусь. Рука, сжимающая дверную ручку, вздрагивает. Но Юнги не позволяет себе открыть дверь. Стоит по ту сторону и отсчитывает удары сердца, которые — как тиканье бомбы накануне взрыва. В дверь больше никто не стучит уже очень долго, но он все равно выходит наружу только через два часа. — Ты, — напирает Юнги на Тэхена, — какого черта?! — Ладно, ладно, — моментально сдается тот, — если честно, я полгода потратил на то, чтобы найти правильного человека, потому что, знаешь ли, Чон Чонгуков в Сеуле много, но- — Я тебя просил?! — орет Юнги и швыряет в Тэхена картофелину, подхваченную с прилавка. — Я, блять, тебя хоть раз просил лезть в мою прошлую жизнь?! Я тебя, сука, хоть раз просил?! — Но ты любишь его! — орет Тэхен в ответ, перехватывая несчастную картофелину. — А ты мне уже давно не посторонний человек! Я что, должен был спокойно наблюдать за тем, как ты страдаешь?! — Должен был! — вопит Юнги. — Потому что я не могу видеть его! Я не могу слышать его! Я не могу думать о нем! Я просто не могу, пока он существует! А меня — в его жизни нет и не будет! — Так ты же сам из его жизни ушел, — Тэхен кладет картофелину обратно на прилавок. — Ты сам ушел, Юнги. — Даже не смей, — тычет он в него пальцем, — сука, даже не смей судить меня и мои поступки, если не знаешь о том, через что мне пришлось пройти. Ты даже не представляешь, что наделал. Блять, ты даже не представляешь. Ты все разрушил! Юнги не спит несколько ночей подряд, а когда начинает дремать, ему снится магнолия и на повторе: «Если не откроешь, я уйду». Он распахивает глаза, и — уходят все, не только тот, кто говорит во сне. Магнолия — блекнет, перестает быть белой и обращается в серый прах. — Юнги, — тихо просит Тэхен, когда он вручает ему ключи, — не нужно. — Нужно, — он забрасывает рюкзак за спину, — потому что я хотел любой жизни — лишь бы в ней не было его. — Возьми, — ему пихают в руки клочок бумаги, — на всякий случай. — Что это? — Мой номер телефона. Я же знаю, что ты в свое кнопочное говно так и не записал его, — Тэхен грустно улыбается. Пусан все такой же, как и недавним маем. Пахнет морем, солью, водорослями, и запах этот на берегу мешается с запахом кофейных зерен и жареных кальмаров. Юнги садится на песок, скидывает с себя рюкзак и таращится на мост Кванан. Вокруг — снуют люди, утопают ногами в песке, смеются, подгоняют друг друга. Юнги — вскрывает единственную банку пива, что у него была с собой, и попросту отмирает. Он лежит звездочкой на пляже час или, быть может, больше, потому что когда он распахивает глаза, небо над головой уже не ночное, а утреннее. И каково так жить? Хочешь, чтобы прошлый ты умер, а в итоге оказывается, что ты — бессмертен, и небо над твоей головой — всегда будет твоим небом? Твоим небом. Юнги слышит шум волн и далекие шаги работников, что убираются на пляже накануне наступления нового дня, и продолжает вглядываться в небо молочно-голубого цвета. Вспоминает магнолию, одинокий пруд, вспоминает каждую из просьб, что когда-то казались в тягость. Вспоминает, как ему улыбались, когда они оказались в одной компании. И как долбились в дверь неделю назад, прося открыть. Юнги садится, подгребает к себе песок. Бездумно строит замок на самом берегу, а его — спустя несколько минут смывает крупная волна. Горло подпирает невыпущенный на свободу крик. Юнги — подхватывает рюкзак и шагает в сторону метро. Возвращаться в Сеул спустя год странно. И страшно. Он понятия не имеет, что его ждет там. Радуется, что у него не было домашних животных, а потом отмирает про себя, когда с ним коротко здороваются — и делает это именно та самая женщина, что сдавала ему квартиру. Юнги поднимается на пятый этаж, набирает код на двери, который сам ставил, и с удивлением попадает внутрь. Внутри все по-прежнему. Внутри: плазменный телевизор в гостиной, двуспальный диван, кухня, которая, когда он ее оставлял, была максимально захламленной. Юнги прохаживается по квартире, в которой жил три года до этого, и скромно садится на кресло. Буквально чувствует, как внутри него начинает назревать чертов взрыв. Он не караулит Чонгука возле работы, но зато караулит его возле дома. Его замечают издалека — причем настолько быстро и шустро, что Юнги сам пугается, потому что даже подготовиться не успел. — Что ты здесь делаешь? — Я? — злится Юнги. — А кто мою квартиру содержал все это время? Господь боженька? — Знаешь что? — отводит взгляд Чонгук. — Хватит с меня. Просто все. Иди нахуй. У Юнги от этих слов попросту срывает крышу дома со всеми каркасами. Он хватает Чонгука за ворот рубашки и так сильно встряхивает, что того на месте шатает. — Я нахуй иди? Это ты нахуй пошел! — орет Юнги. — Я настолько заебался, что сбежал от тебя на другой конец страны! А тебе приспичило меня найти! Нахуя?! Иди, блять, на все четыре! Ненавижу тебя, мудила, блять, ты- — Заткнись, — шипит Чонгук, разом перехватывая одну из его рук, оглядывается по сторонам, убеждаясь, что никого рядом нет, — за мной иди. Юнги ненавидит лето. В конце августа он впервые встретил Чонгука. В июле спустя год — понял, что весь состоит из неправильности. В августе спустя еще три года — понял, что неплохо бы сбежать. Что и сделал позже. Сбежал, решив, что теперь его дом — Тэгу. Тэгу — предал его и толкнул навстречу тому, от чего он пытался сбежать. — Я искал тебя, — тихо произносит Чонгук спустя десять минут молчания; они сидят на скамейке недалеко от дома, где он живет. — Я думал, что ты умер. Я, блять, я думал, что ты… Да я даже не знаю. Что ты что угодно. Юнги вспоминает то августовское утро. Как выбрасывал телефон в реку. Как встретил Тэхена в Тэгу и работал у его бабушки почти целый год. Вспоминает озеро Сусон и бесконечные вопросы, нужен ли ему кто-то рядом. Нужен ли ему тот, от кого он так пытался избавиться в мыслях. — Я умер, — шепчет Юнги, — я действительно умер. — А о других ты не подумал? О тех, кто будет иметь дело с твоей, блять, смертью? — повышает голос Чонгук. — Ты был не обязан следить за моей квартирой, — Юнги жмет плечами, игнорирует прострел меж ребер. — Да я вообще ничем тебе не обязан, — Чонгук выходит из себя. — Ни тем, что ты меня тащил через весь универ, ни тем, что только благодаря тебе я сдал экзамены, ни тем, что я, черт возьми, тут только из-за тебя. Но ты съебался аж в Тэгу, лишь бы не иметь со мной дела. — Чего? — Юнги теряет дар речи. — Клянусь, если ты уедешь снова, то в следующий раз я сделаю вид, что тебя не знаю, — Чонгук встает со скамейки. Он то разевает рот, то закрывает. Внутри — буйство стихий, и ни одна из них не может взять верх. — А если я попрошу тебя уехать со мной? — тихо спрашивает Юнги, боясь собственного вопроса. Чонгук бросает на него ироничный взгляд, полный издевки. Жмет плечами, до конца не веря. Но у Юнги внутри будто бы просыпается целое королевство, что готово бороться за свои права. — И куда? — В Тэгу. — У тебя там что, друзья? — Ты даже не представляешь. Юнги не совсем понимает, чем занимается, когда звонит Тэхену глубоко за полночь, но тот все равно приезжает на такси, а потом долго пялится на Чонгука, взглядом так и спрашивая «хэллоу че как». Все это максимально глупо и неудобно, но как-то так получается, что Чонгук благополучно засыпает прямо за столом с бутылкой пива в руках, а Юнги — позволяет себе выйти на балкон и заорать. — Я скучал, — произносит Тэхен, салютируя ему бутылкой, — эти две недели без тебя были говном. — Говном? — Никто не строит глазки тетушкам. — Боже, прекрати, — стонет Юнги. Они молча курят пару минут, а потом Тэхен громко смеется, когда спящий Чонгук позади них спихивает пустую бутылку соджу на пол, и та громко катится к стене. — Не смешно, — отрезает Юнги. — Смешно, — возражает Тэхен, — хотя бы потому, что ты пытался отречься от себя в одном месте, но в итоге нашел себя в том же самом. Забавно же, а? Юнги Тэхена ненавидит. За весь прошедший год ненавидит. Но вместе с тем — благодарен ему, как никому в этой жизни. Ему и Тэгу, который просто город, но на самом деле — место, где ему вновь захотелось жить. — Спроси, — подначивает Тэхен под утро, — просто спроси. — Что спросить?! — психует Юнги. — Про прошлое, — серьезно отвечают ему, — и про настоящее. Он наблюдает за тем, как просыпается Чонгук, неловко вытягивая одну ногу и широко зевая. Заставляет себя шагнуть ближе. Наверное, Тэхен прав. Нельзя делать все это, если тебе плевать. Юнги — не плевать, и он заглядывает в глаза сонному Чонгуку и тихо спрашивает: — Почему ты здесь? И ему так же сонно отвечают: — Потому что я тебя люблю.