печаль

печаль звучала темным. как диффузия до-минора, стучащего дождевыми каплями по фортепианным клавишам. темно-синяя, словно душные июльские ночи или грязные чернила, вытекающие из изгрызенного стержня гелевой ручки. дрожащая и растянутая, подобная вибрациям под струнами виолончели. пахнущая стиральным порошком и деревянной старой мебелью. от достоевского буквально несло печалью. она распласталась в его потухших глазах, уместилась в ладонях, вытекая через щели меж тонких пальцев турмалиновой жижей, будто бензин из пробитого бака. осталась мерзким, приторно-сладким осадком на пересохшем от скомканных мыслей языке. она впилась в бледную кожу россыпью осколков дымчатого кварца прямо до багрянной крови и саднящих царапин. печаль скопилась у него под ресницами, фарфоровыми слезами разбиваясь о ледяной кафель. возможно в какой-то момент она перестала помещаться в одном только его теле и решила заполнить все пространство перед собой. ей же ничего не стоило накалить воздух до опасной температуры, при которой горят дерево, стекло и чужие сердца, или покрыть поверхность хрупким льдом, покрывающимся трещинами от мимолетных прикосновений. и гоголь решил забрать его печаль себе. он позволил ей запустить руки в свои гошенитовые локоны, поселиться в расщелинах между позвонков и других суставов. она пробралась ему под кожу, растеклась по венам, будто синтетический наркотик, который вызывал не привыкание, а лишь тупое отчуждение и пустоту, раздающуюся гулким эхом в легких. она разверзлась в его сияющих, ми-минорных глазах, ровно как вода, тушащая искры огней. гоголь был готов стать с ней одним целым, лишь бы увидеть светящиеся обломки звездчатых сапфиров в глазах достоевского. они разделили печаль на двоих, как четную цифру, и вообще-то ничего им не стоило оставить ее при себе, хранить в своих израненных сердцах, как древнюю реликвию, музейный экспонат, который все якобы мечтают иметь при себе. но они делили ее и делили, пока она сама не превратилась в ноль, который на ноль уже нельзя было разделить. и ее сменило счастье. оно было похоже на переливы падпараджи и сердолика. оно все блестело и сверкало, как начищенное стекло, запевало мотивы в соль-мажоре на повышенных тонах, даже не страшась, что может потревожить кого-то. счастье мягко укутало их теплом, осторожно нашептав на ухо, что все еще образуется. она прошлось тихой дрожью по чьим-то рукам и зашлось немым смехом от мурашек на чужой коже. оно громко шуршало, как осенние листья на ветру, и не знало, куда ему деть все то, что приходилось хранить долгими годами, как дорогое наследство в затхлом чулане. и целовал гоголь родные шелковые губы, снимая с них все остатки печали, заполняя мелкой яшменной пылью. и счастье звучало, как надежда. кажется, оно излечило их сердца.