Игра

      Соня цепляется за ледяные и влажные от ливня перила какой-то остановки в центре Москвы и рыдает, воет, словно загнанный зверь в своем модном плаще и дорогущем свитере под горло.       Ну не может же всё повторяться вновь, она и так вся в шрамах да изломах, ломать дальше уже просто некуда.       Она прокручивает ретроспективу жизни в голове, и кадры словно в издевательство скачут перед глазами разрозненно, бешено, до цветных пятен головокружения и полуобморочного отчаянного состояния.       Сначала был Вихров, и она влюбилась в него так наивно, до слепоты, как школьница, все знания по криминалистике и психологии отошли на второй план куда-то, а интуиция, слабо-слабо что-то нашептывающая, была невежливо заткнута вихровской обаятельной улыбкой. Влад был чертовски хорошим актером, и так легко было поверить этой его маске, так приятно. А может, это и не маска была вовсе, он, может, и был таким — очаровательным, харизматичным, таким притягательным психом.       Или Соня просто влюбилась в эту кровоточащую тьму в его душе. (Может, её просто привлекает тьма).       Только потом ей от этой тьмы было больно-больно-больно. Она до сих пор помнит, как сидела на том ужасном слушании, как её противно поташнивало, и ноги не держали; как Лёша держал её за руку, а у неё даже не было сил отнять холодную ладонь, как потом три года просыпалась от кошмаров в мерзко прилипшей к телу сорочке с загнанным дыханием и бешеным страхом, и как резко повзрослела за один страшный допрос. Черкасов её в кабинет тогда не пустил, она сидела в смежной комнате, внимательно, до звона в ушах, вслушивалась в любимый голос, спокойно и даже с какой-то сумрачной гордостью рассказывающий страшные-страшные-страшные вещи, и беззвучно глотала непрерывно катящиеся слёзы.       Она не думала, что вообще кому-то поверит после такого, но потом в жизни случился Роберт, и не то, чтобы у неё снесло от него крышу, но он казался умным, надежным, хватким, и у неё вдруг задребезжила надежда, что, может, после всех страданий, судьба даст ей шанс на семью, такую простую, крепкую, о которой она так простодушно мечтала, встретив Влада — с теплым чаем на кухне по вечерам, с разрывающим треском погремушек и бормочущим утренние передачи радиоприёмником, который всё равно никто не слушает. Вот только у них с Робертом, оказалось, слишком разнятся взгляды на жизнь и моральные ценности, так что она прогнала его и долго-долго потом оттирала с губ горькое разочарование.       Но бог, как говорится, любит троицу, и хоть Соне, как сотруднику МУРа и члену партии, вера не полагается, она истерически смеётся над происками судьбы, высшего разума, или как там это еще называют.       Му-зы-кант доверия не вызывает, конечно: игрок, балагур и дамский угодник — Соня это видит сразу, никакого обмана и ноль иллюзий — совсем не как с Вихровым и Лебедевым. У Бориса совершенно шальная улыбка, и взгляд горит куражом и какой-то надломленностью, которая, наверное, Тимофееву и притягивает — она чувствует его на каком-то подсознательно-интуитивном уровне и противиться ему не может и не хочет. Она заигрывается вполне осознанно на этот раз — с упоением падает-падает-падает, чтобы только он поймал.       И он ловит.       — Обещайте мне, что не будете рисковать. Просто пообещайте.       Тимофеева улыбается.       Он спасает её от попытки ограбления, даёт бесплатные карточные советы и спаивает не самым вкусным шампанским в её жизни, а потом целует пьяно, и ей так хорошо, так свободно, что она на несколько счастливых минут отпускает своё спец-задание, маячащие майорские погоны и всё в изломах травмированное прошлое. Борис, конечно, игрок — таким верить нельзя, можно проиграться вдрызг, можно проиграть всю свою жизнь и всю себя, но она хватается за мягкий хлопок его рубашки и подставляет шею под его горчащие ночные губы, и гортанно смеётся, и словно парит, когда они выскакивают на крышу и высятся над всей Москвой. Ей так хорошо было никогда, и она даже не может оправдаться блаженным неведением, Соня ведь знает, что он перед законом отнюдь не чист, знает о теневых катранных схемах, но ей так плевать, боже, ей это совершенно безразлично, потому что она перебирает черно-белые клавиши с ним в четыре руки и с удовольствием летит с катушек.       Гриневич её держит.       Сам не знает, зачем, если честно, потому что ему совсем никакого дела до этой девчонки и её внутреннего муровского расследования, у него тут собственная сверхсекретная операция, и Тимофеева в двух шагах от того, чтобы своим потрясающим талантом вляпываться перечеркнуть работу нескольких лет. А работа ведь была ювелирная, ниточки подвязывались кропотливо, любовно, так, что вывели наконец на этот катран, и Боря матерится сквозь зубы, вытаскивая её из очередного дерьма, и спрашивает себя, где их хваленный Черкасов и почему позволяет девчонке так подставляться.       Он наблюдает за ней, за тем, как она топится в картах и красивых нарядах, которые ей идут до умопомрачения — куда больше милицейского кителя (он видел фото в личном деле, такая мешковатая строгость, никуда не годится, капитан Тимофеева), как она постепенно теряет всё и себя; только не знает, правда всё это или тонко выверенная, искусная актёрская игра. Он старается оставаться в стороне, потому что у него свой сценарий разыгрывается в личном театре одного актера; он остается в стороне, слизывает страх с языка Миледи и Беллы попеременно и всё выведывает, надеясь разорвать эту паутину как можно раньше и выйти из игры — и одновременно с тем тянет-тянет-тянет как можно дольше, потому что, запутавшись в своих репликах, вдруг оказывается кругом в Соне — непроизвольно ищет её за карточным столом, ставит джазовые пластинки в граммофон в её квартире, играет мелодии на мягких прядях её шатена и едва не гибнет, резко вывернув руль в сторону, когда эта ненормальная выскакивает на дорогу, думая — Бога ради — думая, что он убийца, и желая его то ли казнить, то ли спасти, сбросив с генеральского следа. А Боря так привык носить маски, что сам, кажется, забыл, где среди них он настоящий, но всё нутро тянется к этой девчонке с истерзанной душой, а у него ведь сценарий и чёткая роль, и никакой Сони Тимофеевой, взбалмошной и такой до боли живой, что в неё зарыться хочется и не отпускать никогда.       Его хочется, конечно, совершенно никого не интересует. Генерал обезврежен, его сеть — хотя бы её часть, и при том значительная — обрублена, и у самого Гринвича назначение на юг. Жизнь вроде как идет дальше, но он, конечно, не удерживается, он устраивает им последнее рандеву и как-то даже укоризненно светит царапиной в опасной близости от левого глаза, от которой Соня стыдливо отводит взгляд. Он рассказывает ей всё, от первой до последней ноты их партитуры, вынося всего себя ей на суд, а на самом деле — лишь отчаянно желая, чтобы она поняла. Соня смотрит на него во все свои невероятные глаза, и надышаться не может, на неё сумасшедшее облегчение накатывает и вместе с тем бешеная злость, с которой она на него налетает и совершенно по-женски бьёт кулачками в грудь.       — Ты подлец, ты мне всё время врал!       — Не всегда.       Соня отшатывается, но — он читает это в её широко распахнутых глазах — верит, хочет верить. А он думает, как бы выразить всё то, что ноет в его мятущейся душе.       — Я за тебя испугался.       И он действительно до ужаса, до дыбом стоящих волос и сживающихся внутренностей боялся за неё, несмотря на прямой запрет от Лебедева, пытался пробиться в больницу, где за соседней стенкой с ней лежал палач, потому что в голове набатом стучало если-она-умрёт, и это было страшно. У его майорских звёзд строжайшее табу на привязанности, такие губительные, такие опасные для действующего агента КГБ, а он неосторожно впускает в душу эту ненормальную, взбалмошную девчонку в красивом платье, и не может выгнать.       — Как всё сложно получилось. Все заигрались. И мы с тобой.       Он горько усмехается, и думает, как мало может человек перед лицом своих демонов и своего сердца. И как незначительны их чувства в сравнении с их миссиями, с их долгом перед страной. А Соня об этом не думает — просто в состоянии, Соня только на него наглядеться не может, потому что безумно боится, что он исчезнет прямо сейчас, и она не увидит его никогда больше, и это единственное, что беспокоит её по-настоящему.       — И что? Что будет с нами?       — А ты как хочешь?       — Как я хочу? Я знаю, как я хочу, а ты? Тебе всё равно? — ему не-все-равно до боли, а она кричит в исступлении, борясь с желанием снова его ударить и одновременно с тем прижаться к нему и не отпускать никогда, ни в какие опер-штабы, задания, вообще никуда.       А у него душа переворачивается, и взгляд такой тоскливый-тоскливый, потому что он тянется к ней, тянется всем существом, всем, что в нём ещё живо, но.       Но у него долг, родина и служба, он солдат, и своей жизнью не распоряжается, а сердце ноет страшно, разрывает грудину, ломает ребра, взрывает артерии, и он думает, что, наверное, умереть здесь и сейчас было бы легче, чем жить с этим всю оставшуюся жизнь.       И Соня мечется, воет, рыдает страшно, будто у неё болит всё тело сразу, будто она разобьется, распадется, разлетится на осколки в эту самую секунду, потому что сил нет, стоять сил нет, дышать, жить сил нет; Соня кричит, надрывая горло, и бесконечно, безумно хочет просто почувствовать его руки на своих плечах, его тепло — просто его-рядом-с-ней и тогда она точно знать будет, что всё сможет, что они разберутся и с КГБ, и с МУРом, и со всеми преступниками, и со всем миром, если понадобится. Но Боря растворяется во влажной мгле, и Соня падает на сырую землю, у-ми-ра-я, в который раз умирая где-то внутри.