в мире нашем.

      в мире нашем красиво в любви и в простоте. ну и в каламбурах арсения — мине рашем!       арсений со всеми чувствами называет их квартиру «миной». в их мине как в убежище от людей всех. и они вполне не взрываются не по делу, если их никто не торкает или толкает. там уже надо будет выбираться из руин, оставленных миной среди тысячей обычных семей.       но их мина наделена красотой всего нынешнего и, благодаря попову, светского мирка. антон показывается справедливым реалистом, иногда грубым, но с давлением не менее пылкого арса мирится.       они могли бы летать, как ведьмы, и каждый у своего костра, но в пожаре альянсом объединяются под целостный панцирь, чутка с лихими взглядами. потом взгляд фокусируется на уже сформированные временем и нажитые опытом огни извне, что могут задеть их только пускавший дымку спичечный огонёк по неосторожности. поэтому свой факел они прикрывают на пару, вместе, непроницаемым панцирем, военным шлемом солдата.       арсений находит красоту внутри их обоих. привлекается долгом справедливости и чёткого слова тохи и надеется, что как раз таки это не станет яблоком раздолья. шаст влюбляется в ум, за который попова всегда просили открыть форточку и закрыть рот, и арса ведёт по наклонной ввысь. ведь его хотят не только слушать, но и слышать, питать, как корни ростков воду из лейки в шершавых взрослых руках для жизни в мире.       арсений видит красоту в оставленных антоном нарезанных красных яблоках и намытых абрикосах или спелых сливах, потому что он не питает страсти к плотным завтракам и вечно не хочет ничего делать по утрам, ходя по коридору в одеяле. шаст за это называет его «громовой тучей», арс лишь хмурит лоб в складке на переносице.       арса изначально претило от сладостей в холодильнике в любом виде. он мог купить тортик, если знал, что будут гости, но для себя выбирать специальный вкус конфет или пирожного было глупо и незачем, ведь они неизбежно портились. теперь же это обиход.       выйти из магазина с тремя набитыми пакетами и скомканным в кармане списком нужного продовольствия и, просмотрев раскрытые авоськи в багажнике, тихо матернуться, что снова забыл с непривычки взять «три шоколада» в трёх экземплярах в отделе пирожных, потому что раньше поиски продуктов проходили в обход неполезных стендов, размять пальцы и опять идти под моросящим дождём в гипермаркет. и мог бы арсений забить хер на подобные просьбы, продолжая гнуть свои пути по магазинам, забегая в пекарню около дома, но шаст говорит, что там пиздец как невкусно. арс даже не знал и не думал, почему дверца туда открывается, если на ней здоровенная этакая надпись фиолетового цвета про скидки. поэтому попов опять приветствует стройную продавщицу пятой кассы, — самой ближней к сладкому отделу, — и оплачивает пирожные, вкушая широкую улыбку антона.       шастун улыбается во все тридцать два, целуя в два уголка пропитанных ветром губ, и несёт пакеты на кухонный стол. арсений понимает, что промокнуть под дождём и отоптать ноги в походе по магазину и обратно до машины, было далеко не зря.       попов может неумело писать их красотой картины, потому что шоколад растаявший на губах его парня имеет коричневые оттенки. а ещё арс тихо бурчит серёже, что стал вновь есть молочный шоколад, а на логичный вопрос «почему?», говорит, что с ободка губ шаста сладость не кажется такой приторной. матвиенко ржёт откровенно громко, на что шастун потом высказывается о красоте их с сержем дружбы.       арсений понимает, что бегает из мины любви в мину дружбы так, как будто они одно целое с крепким мостом. и красота его преследует везде.       красота выражается с самого утра: в не застеленной антоном двуспальной кровати, ведь он всегда отмазывается от этого занятия, говоря о бесполезности и причитая факты, найденные в интернете, о каких-то там кроватных клещах, арсению несложно справляться самостоятельно из-за привитой в далёком сибирском детстве привычки. антон в это время танцует, выструнивая бёдрами ноты с включённого плейлиста, и делает себе плотный предработный завтрак, и одновременно моет свежекупленные фрукты.       и ещё шастун учит верить и показывает красоту вне их панциря: водит на экскурсии, возит за пределы минной области, срывает луговые цветы и стряхивает с них жучков.       арсений поддаётся таким щемящим милостям безотказно, но молчит, что сердцевины полевых ромашек не сравнятся с глазами антона, ведь тот, кажется, почти не проникается комплиментами, отдавая предпочтения только поцелуям и объятиям.       красота их разноцветная, как будто бы такая палитра*, и, если бы кто-то из них умел писать картины, главным холстом были бы белые стены внутри их мины. арсений представляет, что это бы были всевозможные мазки в хаотичном порядке, и попов даже знает каких цветов.       голубой, как их любовь и чистое небо над головой, был бы основным. красный, в честь незабываемых ночей и спелых нарезанных яблок. серый, необъятная влюблённость в побрякушки антона. коричневый — нескончаемые сладости на губах шастуна. тёмно-лиловый из-за привычных тонов их шоу; вечно закрытой двери пекарни и звенящей только для заходов в туалет; вкусных слив, которые антон всегда выбирает с максимальной осторожностью и высокими запросами. и прозрачный, ведь их любовь невозможно выразить цветами полностью и целого мира не хватит.       — арсений, я знаю, ты дуешься, но знай, что завтра я влюблюсь в тебя ещё сильнее, — шепчет в лопатку шаст, закидывая руку поперёк живота арса.       дети позовых резво хлопают в ладоши, когда дяди антон и арсений просят раскрасить стену в их квартире, по приезде разгребая много-много кисточек и баночек с красками на разложенном на весь пол целлофане. взрослые грохочут на кухне шумными разговорами, а в спальне ребята обмакивают ладони в краски и оставляют неровные отпечатки на покрытой прозрачной акварелью стене внутри мины антона и арсения.