Первая встреча. И навсегда

      Что было бы, если бы Чжун Ли не остался в бюро до этого самого часа, примеряя на пожилого мужчину с очаровательным серым лицом костюмы? Он не знал и боялся предположить.       Уже давно опустились сумерки, но Чжун Ли никогда не торопился домой и никогда не бросал работу на половине. Странно это говорить, но он получал от такой работы удовольствие, а вот дома никто удовольствие ему не приносил. Он неторопливо шёл домой по небольшому парку, где обычно собирались мамочки с детьми, и обычно Чжун Ли старается избегать их, чтобы не наткнуться на их прямые взгляды. Увы, его совершенно не интересуют мамочки. Однако в этот поздний час вряд ли там задержится хоть одна семейка, поэтому прогуляться можно было сверхнеспеша.       Вокруг было привычно темно и тихо, разве что фонари у дорожек давали приятный свет, отчего Чжун Ли по-настоящему чувствовал себя уютно, что вновь для обывателя было бы странно. Тем не менее мужчина буквально наслаждался этой незапланированной прогулкой, пока краем глаза не увидел шевеление. Обычно он вовсе не пуглив, да и сейчас не прыгнул в кусты прятаться, но напряг зрение и слух, чтобы разглядеть что-то. Возможно, чей-то пёс?       Копошились на детской площадке, в песочнице, и Чжун Ли поспешил убраться оттуда, а то все видят в мужчине и маленьком ребёнке ночью самое страшное. Действительно, там был ребёнок, и малыш увлечённо играл в песке, где среди него было разбросано слишком много для одного игрушек. Чжун Ли приметил и то, что ребёнок был одет слишком тепло - поздней весной уже никто не носит шапок, однако в этот раз свои советы он оставит при себе. Разве что... Чжун Ли не видел и не слышал там ни одного другого человека, кроме них двоих.       Чжун Ли уже был в собственной квартире с педантичным порядком, а вспомнил эту важную деталь именно сейчас. Неужели чьё-то дитя в одиночестве гуляло в столь поздний час? Пф, ерунда! Ни один нормальный родитель так бы не поступил, подумал мужчина, однако его беспокойство не унялось. Он даже не снял плаща, и то было верным, потому что следовало вновь прогуляться туда же. Чжун Ли бросил взгляд на часы перед тем, как покинуть квартиру с крошечным мусорным пакетом - 22:49. В мусорный бак торопливо был брошен пакет, а сам его бывший обладатель буквально побежал к парку и тому самому месту. Уже издалека у него защемило сердце, потому что ребёнок в неоправданно тёплой одежде до сих пор копошился в песке.       Боже, да что это такое?!       Чжун Ли обеспокоено оглядывается, подходя ближе к малышу, а тот без какого-либо любопытства оглядывается, но не говорит ни слова, продолжая выкапывать фигурки людей из сухого песка. Этот ребёнок кажется таким спокойным, хотя любой другой бы непременно устроил истерику, стоило бы только темноте наступить, а последнему родителю уйти. Неужели малыш настолько привык к подобному образу жизни? - Эй, ты один? - спрашивает Чжун Ли негромко и пытаясь сделать свой голос наиболее дружелюбным и мягким. Вышло, кажется, не очень, и в глазах ребёнка - ярко-жёлтых и больших - впервые мелькнул испуг, словно одному ему совсем не страшно, а от кого-то другого явно можно ждать плохого. Однако Чжун Ли старался держаться на расстоянии, чтобы в случае чего тут же отступить, но даже сейчас кругом не показалось ни одно лицо взрослого. - Пока да, но мне сказали сидеть здесь и дожидаться, - важно ответил ребёнок, не приступая обратно к своим ночным играм. Его, казалось, эти слова никак не беспокоили, он был готов ожидать сколько угодно, раз сказали, но тут Чжун Ли почувствовал себя неуютно. Увы, не от общества малыша или темноты, а от осознания того, что этого маленького человека выбросили. Иначе никак не скажешь, раз оставили здесь и скрылись. Ему так хотелось представить этих родителей, что посмели совершить подобное злодеяние, но стоило ли вообще возвращать таким людям их сына?       Они так и остались с малышом в молчании, никто из них не двинулся, никто не произнёс ни слова, но Чжун Ли не позволило бы его сердце просто развернуться и уйти, глядя на то, как укутанный в пухлую куртку мальчик в середине мая сидит среди песка в одиночестве. - Может быть, мы дождёмся вместе? - предлагает Чжун Ли и вдруг будто слышит себя со стороны. О да, он настоящий любитель детей в этом диалоге, но свершить с этим мальчиком что-то плохое ему точно не думается. - Моё имя Чжун Ли, а твоё? - замечая, что крошечный испуг в глазах сменяется заинтересованностью, мужчина подходит ближе и усаживается на низкий бортик песочницы, но находясь всё ещё далеко от ребёнка. - Алатус, - тут же слышится ответ, а следом короткий шмыг носом, словно он собирается сейчас расплакаться, и этого Чжун Ли точно бы не выдержал. - Очень приятно, молодой человек, - Чжун Ли улыбнулся и собирался было по-взрослому протянуть руку для приветствия, но не стал, замечая ещё и крошечные перчаточки, в которых Алатус играл в песке - и это в середине мая! Теперь становилось понятно, что его готовили прождать тут целую ночь, раз вблизи находился крошечный рюкзачок, откуда виднелась бутылка с водой. - Предлагаю тебе всё же дождаться родителей у меня. Я оставлю им записку, - его рука потянулась к внутреннему карману, откуда он вытащил аккуратно сложённую бумагу и ручку. Написал он своё имя и телефон для связи, оставив на более-менее чистом от песка месте. Алатус вроде как даже заинтересованно присматривался к этому мужчине, но не уверен был, что нужно непременно отправляться с ним.       Чжун Ли заметил, как ребёнок бросил последний взгляд назад в надежде, видимо, увидеть своих родителей, но увы, в такой час здесь никого не бывает. Алатус неуверенно кивнул и начал заботливо укладывать свои немногочисленные вещи в рюкзачок, по-детски аккуратно. Нельзя было и не услышать всхлипы, которые, ребёнок пытался мужественно скрыть, однако в такой тишине это было невозможно.       Разве не подозрительно, что ребёнок так спокоен в ночное время и совсем не противится пойти с кем-то куда-то? Он ни разу не заикнулся о своих родителях, хотя определённо именно они и оставили его, словно котёнка в коробке у магазина. Омерзительно, оттого Чжун Ли неосознанно проникается ненавистью к горе-родителям, и остаётся только гадать, что именно их побудило так по-скотски поступить с совершенно беззащитным ребёнком. - Мы пойдём ко мне домой, я живу совсем недалеко. Если что, обязательно вернём тебя родителям, - Чжун Ли сколько может улыбается малышу, который даже не попытался взять незнакомца за руку, хотя вроде как детям это требуется, но Чжун Ли не настаивает, замечая в Алатусе несвоевременную серьёзность и независимость. - Ты, наверное, голоден, Алатус? - мягко спрашивает он, одновременно с этим размышляя, а как давно он вообще там сидит.       На свой вопрос Чжун Ли получил лишь отрицательный взмах головой, а потом в маленьких ручках появился шоколадный батончик, который был бережно сохранён до этого момента. - Мама сказала, что это на крайний случай. Наверное, я съем его утром, - произносит тихий, но не очень уверенный голос, наверняка он уже давно проголодался. Это несколько пугает взрослого мужчину, что испуг появляется на его лице, но Алатус не смотрит, он смотрит лишь вперёд, перебирая ножками рядом с широкими шагами Чжун Ли.       Ему так о многом хочется расспросить его: где его родители, далеко ли живут, как давно он один, почему его оставили, холодно ли, страшно? Но слова не произносятся, потому что Чжун Ли уже знает ответ. Не нужно увидеть семью, чтобы понять, что ребёнок был лишним и крайне забытым. Теперь пора задать вопрос и самому себе: а чем помочь Алатусу? Возвращать домой совершенно не хочется, не факт, что повторение этой истории не окончится куда трагичнее. Повезло Чжун Ли вообще здесь оказаться, ведь мало ли кто заметил бы Алатуса. От таких представлений даже он покрывается холодным потом.       Весь путь проходит в молчании, пока уже у самого-самого дома малыш спрашивает кое-что банальное, отчего Чжун Ли теряется: - Я могу снять перчатки? - очень осторожно, но при этом достаточно важно спрашивает малыш, показывая свои крошечные ручки. - К-конечно, - с ужасным непониманием Чжун Ли начинает наблюдать за аккуратными движениями, которые так не свойственны детям. Однако Алатус максимально бережно снимает с рук перчатки и каждую кладёт в карман, после чего вновь поднимает взгляд, будто ожидая чего-то. Неужели в его семье так грубо и строго с ними обходились, что ради таких простых вещей он спрашивал разрешения и с боязнью глядел вверх на взрослого. - Отлично, я тоже сниму свои, - нужно же было хоть как-то разрядить обстановку, и Чжун Ли куда более проворно снимает свои тёмные перчатки, пряча их по карманам, а после раскрывает перед своим юным знакомым дверь.       В квартире очень тихо, просторно и безлюдно, но Алатус всё равно не решается зайти, будто только теперь понимая, что он совершает какую-то ошибку. Ему нужно вернуться назад, чтобы дождаться чего-то. Вновь его глаза становятся блестящими от слёз в них, но навзрыд плакать Алатус не собирается, а только держится за собственную шапочку, которую стянул с головы только что. - Мне нельзя, - только и говорит ребёнок, уже собираясь развернуться и в одиночестве проследовать к месту своего оставления. Но Чжун Ли допустить этого уже не может, он просто будет не в состоянии назвать себя человеком, если позволит этому случится. - Я ведь оставил свой номер телефона. Телефон внутри. Мы ведь пропустим их звонок, - мягко настаивает Чжун Ли, замечая, что это немного даёт пользу, и совсем нерешительно Алатус переступает порог, становясь на самый-самый уголок коврика, при этом ни миллиметром не коснувшись чистого пола. Как гость он себя не ведёт, не принимается раздеваться и даже не рассматривает квартиру, а взгляд упирает вниз на руки или ботиночки, уже совсем потрёпанные и не по погоде тёплые.       Невозможно сказать, что Чжун Ли не растерян - ему совершенно неизвестно, как правильно общаться с детьми, а уж этот ребёнок кажется каким-то особенным, словно сама судьба должна была свести их вместе.       Путём длительных переговоров, при которых Чжун Ли опустился на колени, говоря с Алатусом на «языке взрослых», он в принципе не принимал сюсюканий, с которыми матери обращались к вполне разумным детям. Кажется, это было по нраву маленькому гостю, и он согласился выпить чай, дождаться зова родителей и только. Радует хотя бы это, и облегчение покрывает тело и душу Чжун Ли.       Они расположились на кухне, где Чжун Ли по-хозяйски принялся готовить необычный чай, которым завлёк Алатуса, и тогда тот и позволил себе с любопытством разглядывать большую аккуратно обустроенную кухню, но никакой помощи не принял: сам не только уселся на высокий стул, но и разделся. Он мог бы выглядеть ребёнком из очень благоприятной семьи, но кроме самостоятельности было заметно нечто ещё, что Чжун Ли ещё не успел распознать, однако ребёнок сидел ссутулившись, руки спрятав между ног и старался не смотреть на мужчину, будто провинился в чём-то и дожидается своего справедливого наказания. От одного этого вида довольно хилого тельца каменное сердце Чжун Ли давало трещину, и он старается сделать всё в своём поведении мягче и менее надменно.       В чае малыш не разглядел ничего особенного, но вот в разнообразии печенья и конфет увидел словно свой рождественский подарок. - Это можно взять? - будто не веря, спрашивает Алатус, хотя именно к нему и была придвинута миска с угощениями. - Да, угощайся. Они только для тебя, - уверяет Чжун Ли, усевшись напротив и с внимательностью рассматривая гостя.       К слову, никто не спешил звонить, но от этого Чжун Ли даже было легче. Всю свою долгую жизнь Чжун Ли ни с кем не сближался, считая это ниже своих интересов. Одно только - служащие бюро и приятели, с которыми он может пообедать, но никто в душу ему не западал. И спустя всего час в компании с чужим ребёнком он осознаёт, что для счастья ему нужен именно он. Нет-нет, рожать детей и создавать семью браком - не для него, ему хочется окружить заботой именно этого несчастного мальчишку, который всего дважды взглянул ему в глаза. Почему так, если ребёнок не показался каким-то сверхрадостным и общительным? Наверное, это и не требуется. Раз он не нужен родителям, то нужен будет Чжун Ли, и у него есть все возможности дать ребёнку того, что он пожелает.       Однако проще не стало и ближе к глубокой ночи, потому что Алатус настойчиво просил его отпустить домой, хотя сказать адреса не мог. С боем Чжун Ли оставил ребёнка у себя, показав на этот раз гостиную, где Алатус довольно скованно разместился: почти у самой стены и на полу. Если бы квартира Чжун Ли была плоха на мебель, то это стало бы понятно, но в гостиной находились и диван, и кресла, и пара пуфов, но Алатус сел на пол, скрестив ноги и постаравшись не касаться ковра. Если честно, он вообще в этой позе словно переставал существовать, и представлял из себя лишь пятно.       О Боже, в этом ребёнке проблем гораздо больше, чем кажется на первый взгляд, подумал Чжун Ли, а сказал другое: - Присаживайся на диван. - Мне не позволяют, - короткий ответ, после которого Алатус поднял взгляд, будто вновь чего-то ожидал.       Но Чжун Ли не растерялся и с улыбкой и ворохом диванных подушек сел рядом. - А так даже интереснее, - воодушевлённо произнёс мужчина и протянул мальчику одну из диванных подушек. Сначала тот отказывался, но, видимо, усталость давала о себе знать, и спустя недолгий разговор Алатус уснул над этой самой подушкой. Чжун Ли не решался его трогать, боялся, что тот со сна запаникует, и истерики не избежать, поэтому принёс покрывало, следом - стакан с водой. Но его беспокойство не унялось, и всё же через некоторое время, когда Алатус крепко провалился в сон, Чжун Ли перенёс его на диван, обернув покрывалом, но ещё и выложив перед ним на манер защитной стенки диванные твёрдые подушки, которые спасли бы Алатуса от падения.       К счастью, ночь прошла и весьма спокойно, только больше Чжун Ли Алатуса от себя не отпустил.       Последующие недели были самыми тяжёлыми в жизни Чжун Ли. Увы не только из-за бюрократии, которая не позволяла ему взять опеку над найдёнышем, но и из-за самого Алатуса, который оказался крайне трудным ребёнком. Он был порой молчалив, но трудность состояла не в его безобразном поведении, которого не существовало, а в его чрезмерной аккуратности и закрытости. Он никогда не занимал места, как заметил сам Чжун Ли, словно его так именно и научили - быть тихим и незаметным. Когда Чжун Ли хотел зайти в комнату, его охватывала паника, потому что Алатуса он не замечал, но тот неизменно сидел у стены и занимался своим делом, чаще всего играл в собственные немногочисленные игрушки. Игрушки, купленные Чжун Ли он боялся трогать и держал их больше, как нечто неприкосновенное и ценное, точно как и альбом с карандашами, хотя они так сильно его манили. Ребёнок также старался почти не есть и всегда спрашивал разрешения, а точно ли эта миска с супом для него, а хлеб?       Поначалу Чжун Ли очень страшился, что к нему заглянет полиция с родителями, обвинят его в самом ужасном и заберут Алатуса, к которому он прикипел, однако день за днём, а никто абсолютно в мире не переживал о том, что ребёнок был потерян.       Одно из самых первых и ужасных событий произошло через пару дней после того, как они встретились. Мальчишке нужно было помыться, и Чжун Ли два дня мягко к этому подступался. На удивление Алатус вовсе не запротестовал, сам разделся, сам забрался через высокий бортик ванной и сел в воду. Чжун Ли так и обмер, не увидев на маленьком тельце ни одного живого места. В большей степени тело покрывали синяки, но были и многочисленные порезы, и мелкие круглые пятна, похожие на ожоги. Не стоило спрашивать что это и почему, потому что в чистых глазах, уже успевших потерять своё сияние, и так можно было узнать. Именно после этого момента мужчина раз и навсегда решил, что ему нужно защитить этого ребёнка, и он точно это сможет.       Несмотря на то, что Алатуса никто не искал, Чжун Ли посчитал, что смена имени будет оправданной (часто под старость лет нерадивые родители начинают поиски тех, кого они бросили, а этого им не нужно), да и смена всей жизни для Алатуса была бы полезной.       Так этот мальчик и стал Сяо Ли.

***

      Им с Сяо жилось прекрасно, если посмотреть со стороны. Они были отличной семьёй, и Чжун Ли с самых первых дней не стал пренебрегать своими обязанностями, и работа до позднего вечера куда-то ушла. Вместо этого мужчина вечера проводил с ребёнком, они учились читать, писать и рисовать, потому что до этого ничего подобного Сяо не изучал. Чжун Ли внезапно открыл в себе некий преподавательский дар, и Сяо очень быстро понимал, хотя и сам он был весьма умным мальчишкой.       Но до сих пор Сяо, кажется, не проникся к своему «отцу» нежностью и любовью, он был скован, не всегда смотрел прямо и не совсем понимал, что значит теперь быть с Чжун Ли семьёй. - Я стану тебя защищать и заботиться, - говорил Чжун Ли, каждый день до официального усыновления, избегая грубой фразы «Теперь я твой родитель».       Сяо кивал, но иногда всё равно в коротких разговорах мог высказаться о том, что ему не позволяла его мама, а Чжун Ли он никогда даже случайно не называл папой - исключительно господин Чжун Ли и на «вы». Чжун Ли старательно этого не замечал, давая ребёнку время привыкнуть. Хотя в младшей школе, куда они пошли осенью, учителя произносили такое, что бросало Сяо в дрожь. «Пришёл твой папа», говорили молодые учительницы, и Сяо наверняка видел в мыслях не утончённого мужчину с приятной улыбкой, а обрюзгшего часто пьяного родного отца, который волок его за капюшон.       Однако никогда в жизни этот мужчина не приходил, был только лучезарный Чжун Ли, всегда очень внимательно узнающий... о, не об оценках или домашних заданий, этих вопросов в их жизни почти не существовало. Он спрашивал о том, какие чувства Сяо испытывал в этот день, не страшно ли ему было, понравился ли кто, говорил ли кто с ним. А потом они направлялись в магазин за продуктами, и Чжун Ли готовил что-то потрясающее, отчего Сяо начинал приходить в восторг уже у входа в магазин, и так крепко сжимал мужскую руку. В свои юные годы Сяо по-прежнему не мог сказать прямо, чего он хочет, но, если они проходили мимо копченых окорочков, пальчики сильнее стискивали ладонь Чжун Ли, и тот всё понимал.       Да, у них вышли несколько странные отношения, но очень дружественные. Чжун Ли хотелось добиться доверия к себе у мальчика, который переступал рубеж десятилетия, потому первым начал откровенно высказываться обо всём. Он считал, что высказывать свою точку зрения – важно, даже по любым малейшим беспокойствам, о чем говорил своему сыну, побуждая его и самому проявлять инициативу. Порой это получалось, и Сяо говорил о том, что переживает, что в новом классе ему не найдётся места, и вовсе не буквального.       Всего себя Чжун Ли отдал воспитанию сына, его образованию и развитию, и он никогда не настаивал, просто успевал уловить в юноше искру, и это всегда было удачно, потому что Сяо постепенно начал раскрываться и выглядеть по-настоящему счастливым и - внимание - болтливым. Он с удовольствием рассказывал о том, что именно они рисовали в школе, и вместе с Чжун Ли эти уроки проходили заново, только в роли учителя теперь был Сяо. И ему это нравилось. Часто что-то ему наскучивало, и Чжун Ли с пониманием относился, разве что просил доходчиво объяснить, почему страсть к роликовым конькам сменилась страстью к изучению приведений.       Ещё Чжун Ли заметил в себе необыкновенную чувствительность и страх за ребёнка. Первое проявлялось во всём, что бы не делал Сяо, а иногда на него накатывала такая нежность, что мужчина крепко обхватывал тельце своего сына и совершенно без стеснения целовал его в покрасневшие щёчки. Сяо сначала этого очень стеснялся, но в последствии и сам был рад подставить лицо под ряд поцелуев, хотя подобного же от ребёнка не было замечено.       Однозначно они жили просто превосходно, и Чжун Ли мысленно благодарил небеса за эту встречу, которая привнесла в его достаточно серую жизнь красок и радостей. Когда Чжун Ли был чуть моложе и менее отцом он видел приятное в жизни в другом, в том числе и в поиске отношений, которые ему никак не удавались. Однако, как раз перед тем, как Сяо появился в доме Чжун Ли, у него имелась интрижка – иначе и не назовёшь.       Он был иностранец и невероятно хорош во всём, Чжун Ли по-настоящему был готов связать с этим человеком жизнь, даже несмотря на рыжую взлохмаченную шевелюру, которую он сам терпеливо пытался приглаживать из утра в утро, однако выбор, который начал стоять перед мужчиной, был сделан без раздумий – Сяо важнее, и этот русский вернулся на родину, разве что порой посылая бывшему возлюбленному открытки. Но Чжун Ли ни разу не пожалел о таком выборе, потому что Сяо стал для него гораздо большим удовольствием и радостью.       В младшей школе Сяо был превосходным и прелестным учеником, даже если превосходство было в виде цветастой аппликации поля и домика. Чжун Ли замечал, что его сын не совсем общительный с другими ребятами.       Однажды, когда Чжун Ли пришёл забирать Сяо после уроков, он мимолётно заметил, как ребёнок завороженно и расстроенно одновременно смотрит в сторону группы детей, которые всей большой компанией направляются в противоположную от них сторону. Сердце мужчины, в который раз, треснуло от осознания. Собирались они молча, но в какой-то момент Чжун Ли аккуратно спросил: - Может, ты хотел бы возвращаться домой один? С друзьями? - Нет! - прозвучал короткий категоричный отказ, в котором было так много осмысленности.