Пташ

Сережа открыл глаза и не сразу понял, где находится. Последним, что он помнил, был телевизионный репортаж о задержании группировки особо опасных преступников и обрушении аварийного здания пивзавода, на крыше которого гроза питерских уголовников майор Гром в это время как раз обезвреживал главаря банды… Разумовский, оглоушенный новостями словно пыльным мешком из-за угла, ещё успел задушенно прохрипеть: «Марго! Информацию…». А потом его накрыла милостивая тьма и благословенное безвременье… «Игорь!» — вскинулся Сергей, вспомнив причину панической атаки, вышвырнувшей его за пределы сознания… И замер. Эта самая причина сейчас спала рядом с ним на измятой вусмерть постели, выглядевшей так, словно через нее пропустили не один десяток шлюх, старательно вылюбленных экипажем вернувшегося из кругосветки парусного судна… Что скрывать, сны с участием Грома — приятные и не очень — Сережа видел неоднократно. Однако если раньше с приходом утра грёзы обычно рассеивались, сегодня этого почему-то не произошло… Он зажмурился. Но когда открыл глаза, ничего не изменилось. Он снова их закрыл, чтобы немного успокоиться и решить, что предпринять теперь: то ли себя побольнее ущипнуть, то ли посмотреть, не осталось ли у него тех красненьких таблеточек, делающих реальность особенно четкой… Или это были синенькие?.. По истечении двух минут, Разумовский хлопнул глазами уже раз двадцать, но это не помогало. Игорь Гром оставался здесь. И, несмотря на услышанное по телевизору, явно был жив, хоть и привязан к кровати за вытянутые вверх руки… Но вот богатырским здоровьем, увы, похвастаться не мог… И не все следы, видневшиеся на обнажённом теле /ну, это в снах с его участием было вполне традиционно/, оставила эпичная полицейская операция… Разве что тот главарь банды кусался как медведь гризли и царапался словно рысь… Отметины зубов и засосы, начавшие уже слегка желтеть, живописно пятнали широкие плечи, крепкую шею и даже подтянутые ягодицы майора, которого Сережа с первой их встречи считал самым суровым, смелым, честным и… привлекательным мужчиной на планете Земля… «А как же эти ягодицы красиво напрягаются, играя мускулами, когда он жадно подмахивает, ритмично насаживаясь на член… ммм… " — мелькнуло в мыслях нечто несусветное… порочное и темное, сбивая возвышенно-романтический настрой в гораздо более низменные сферы… и по телу горячей волной прокатилось ослепляющее возбуждение. Нестерпимо захотелось навалиться… подмять… ворваться… и брать, брать, брать… рыча и впиваясь в холку… как сегодня ночью… ЧТО?! Серёжа в ужасе тряхнул головой, прогоняя бредовые… но странно притягательные, бросающие в жар мысли, и почти неосознанно протянул подрагивающую руку к истерзанной спине Игоря. Для очередной проверки реальности, видимо. Тот замычал, не открывая глаз, дёрнул плечом и негромко пробормотал ещё более хриплым, чем обычно, голосом: — Чуть-чуть… посплю еще, а… заебал же, нууу…чесслово… Едва не задохнувшись от внезапно обрушившегося каменной плитой осознания, что сказано это было вовсе не в переносном, а в самом прямом смысле, Серёжа сорвался с кровати и бросился прочь из комнаты, борясь с накатывающим приступом нового помутнения рассудка. Вбежав в ванную, он захлопнул дверь и навалился на раковину, открывая на полную мощность холодную воду, бросая ее пригоршнями себе в лицо и не обращая внимания на то, что уже насквозь промочил футболку и даже штаны. Хватит терять контроль над своими низменными инстинктами!!! Слишком разрушительны они для окружающих… — Что я натворил! Господи… Как я мог… Как с этим жить… Как Игорь теперь будет с этим жить?! Ублюдок! Мразь! Какая же я всё-таки неисправимая мразь… Даже если бы Сережа винил Грома во всех своих бедах, то и тогда не пожелал бы ему подобного отмщения. И дело не только в особом отношении. Просто всему же есть предел. Да и не винил он в этой ситуации никого, кроме себя — обеих своих половин. И все, что с ним произошло, по его мнению, было закономерно и правильно. За преступлением следует наказание, за грехом — искупление. Во имя баланса Добра и Зла этот порядок не может быть нарушен… И незнание не избавляет от ответственности. Разумовский бросил в зеркало горящий осуждением, уничтожающий взгляд. — Ты!!! Это все ты… Огнеглазое отражение ухмыльнулось ему в лицо — лихо и слегка глумливо: /"Мы. Ну, иди ещё, Прокопенко сдайся — пусть посадит тебя за надругательство над самым бравым майором Петербурга…"/ — И пойду! Что думаешь, испугаюсь?! — побелевший кулак врезался в кафель с отвратительным хрустом, и от ослепительной боли накатил удушливый приступ тошноты… — Посмотрю, как ты будешь ухмыляться, когда из тебя в тюряге петуха сделают, стервятник! /"Какие мы дерзкие стали… Аж слюна от бешенства закапала. Или это от сладких воспоминаний о том, как твой майор стонал и выгибался, когда я его в матрас вдалбливал?.. Как он кончал подо мной раз за разом только от члена в заднице, потому что руки его я к изголовью примотал… Или как сперма, которую он не успел проглотить, стекала по искусанным губам и небритому подбородку… Что из этого тебе больше всего понравилось, ммм? Мне — всё… Ты не забывай, слюнтяй, что если из меня в тюряге сделают петуха, при этом пострадает и твоя жопа."/ — Да плевать! Плевать я хотел и на жопу, и на голову!!! Все равно в ней ты! Ничего не помогает… Может, слишком рано меня отпустили?! Но теперь уж все равно… Получу по-полной, что заслужил. За такое… даже убить мало! Серёжа вытер трясущимися руками мокрое лицо и медленно вернулся в спальню, чтобы взять телефон Грома. Постоял немного в раздумьях, листая небогатый список контактов и украдкой любуясь тенью от ресниц на небритой щеке… А потом решительно вдавил кнопку вызова. — Дима… Доброе… то есть… Здравствуйте… Это Сергей. Разумовский. Хочу сделать заявление. Я…похитил и изби… из…насиловал Игоря Грома. Вы должны меня арестовать. — глухо проговорил он и, подойдя к огромному оконному проёму, устало прикрыл глаза. В повреждённом, по всей видимости, запястье дергало и ныло. Но на фоне произошедшей глобальной катастрофы боль казалась какой-то смазанной и далёкой. В телефоне булькнуло — словно там кто-то насмерть захлебнулся впечатлениями. И прошло долгих пять секунд прежде, чем в трубке раздалось шебуршание, сменившееся сонно-раздраженным голосом Юли Пчёлкиной: — Разумовский! Ты совсем крышей поехал?! Сегодня не первое апреля! Игоря он, видите ли, изнасиловал… Давно пора было! А то мнутся… как пятиклассники в прошлом веке… — она зевнула и добавила оборотов: — Но какого хрена ты звонишь в 6 утра?! Уже нажрался, что ли?! Или решил поделиться радостью от расставания с девственностью? Так это ты не по адресу, Олегу своему звони. На хер идите вместе с Громом! Друг к другу. Нас до полудня нет. И бросила трубку… Сережа обречённо прислонился лбом к стеклу. И почти безразлично задумался, стоит ли позвонить ещё и Федору Ивановичу? Или просто дождаться, пока проснувшийся Гром заслуженно и неизбежно вколотит его в стену? Он это умеет… Жаль, в прошлый раз не добил… А, может, лучше прыгнуть прямо сейчас из окна? Чтобы Игорь удовлетворённо плюнул с высоты птичьего полета на размазанный по асфальту труп… Как из трёх зол выбрать большее, когда искренне считаешь, что заслуживаешь каждого из них без исключения?..

Флешбэк.

Птица понял, что дела в очередной раз пошли по пизде, когда его насильно выдавило из подсознания Серёжи и с размаху приложило об пол в громадном кабинете Башни «Vmeste». А ведь он думал, что больше не всплывёт. Погруженный в неизмеримые глубины не столько медицинскими препаратами и процедурами очкастого эскулапа, сколько собственной доброй волей, Птица представлял, как навеки останется в Марианской впадине серёжиного гениального разума, притиснутый к каменистому дну мегатоннами его терзаний и страхов, сдавленный до невозможности вздохнуть комплексами и чувством вины. И был к этому готов. Да все, что угодно! Лишь бы сопляка выпустили из больницы. Лишь бы разжались цепкие лапы фанатика от психиатрии — Вениамина Самуиловича Рубинштейна. На каждого маньяка, оказывается, всегда находится ещё более страшный маньяк… Только дерьмо, как известно, не тонет. И рано или поздно его прибивает к берегу течением, чтобы кто-нибудь всенепременно вляпался… Например, этот еблан Игоряша, который, судя по отчёту Марго, снова наскреб на свой хребет так любимых им травмоопасных приключений. Мелодичный, прекрасно смодулированный голос искина вещал: — Проанализировав информацию, полученную при перехвате полицейских переговоров и сообщений медицинских бригад, а также записей камер наблюдения, находящихся в районе происшествия, с уверенностью в 98, 8% могу резюмировать, что интересующий Вас майор Игорь Константинович Гром жив, относительно здоров и направляется сейчас в свою квартиру, находящуюся по адресу… — Знаю я его адрес! — рявкнул Птица, раздраженный педантичным занудством Марго, оставляющей самые важные сведения напоследок. Случилось нечто действительно из ряда вон выходящее, если держащий себя в жестчайших ежовых рукавицах Сергей потерял контроль. И возвратившийся из небытия Чумной Доктор знал, с кого за это спросить…

***

Обнадёженный поговоркой о снаряде, который не попадает дважды в одну воронку, Игорь считал, что на сегодня свою долю экшна уже отхватил, и нападения не предвидел. А потому практически не сопротивлялся, когда в одном из обшарпанных проходных дворов скользнувшая за спину гибкая тень прижала к его лицу сладковато пахнущую тряпку. Не то чтобы он расслабился — бдительность и подозрительность майора Грома были притчей во языцех не только центрального отделения, но и всего Петербурга вместе с его окрестностями — однако отбитые при падении ребра и растянутая лодыжка не способствовали мобильности. Да и мысли, честно говоря, были не о том, чтобы выбрать по пути домой дорогу побезопаснее и поосвещеннее. Об этом он никогда не задумывался. Однако в последнее время все чаще размышлял, что и бдительность, и подозрительность, и даже принципиальность, которой ему, как представителю закона и просто человеку, следовало бы гордиться, внезапно сыграли злую шутку. Совершенно не смешную и вышедшую боком хорошему, но, как оказалось, очень больному на голову юноше… Привычные методы прущего буром майора оказались слишком жёсткими для тонкой ранимой психики, и личность гениального филантропа Сергея Разумовского под давлением тяжёлых обстоятельств растворилась в ипостаси не менее гениального маньяка Птицы. Гениальность и безумие, как известно, нередко шагают рука об руку, усугубляя друг друга, и самим фактом психического расстройства в наше время уже никого не удивить. Однако воочию увиденная возможность независимого существования в одном теле двух настолько разных — даже, кажется, внешне — личностей, представлялась прагматичному Грому чуть ли не мистически загадочным явлением, о котором он не мог не думать. Как и о судьбе робкого, по-детски наивного парня, не побоявшегося в одиночку выступить против толпы отморозков, заведённых до бешенства его же вторым «Я», предпочитающим насаждать справедливость крайне радикальными методами. И чем больше Игорь о нем думал, тем более виноватым себя чувствовал. Да, Сергей не оказался в тюрьме, что нередко ломает жизнь и более сильным людям. Да, его лечили настолько эффективно, что даже преуспели в этом. Да, он вышел на свободу с вердиктом «безопасен для общества», не минуло и пары лет. Вот только прежним Разумовским он уже не был. Гений и филантроп стал ещё большим социофобом, ничего уже не изобретал и вообще не выходил из своей Башни 24/7, словно заточённая в ожидании спасителя принцесса. Это Гром знал наверняка. Ведь не раз за последние полгода искал с Разумовским хоть какой-нибудь случайной встречи. Для того, чтобы… да много для чего. Чтобы оценить, насколько можно верить заключению докторов о вменяемости вчерашнего сумасшедшего, убедиться в том, что с Сергеем все в порядке, хотя бы относительном. И уж точно для того, чтобы попросить прощения. За то, что с неумолимостью парового катка размазал высокие стремления по полотну грубой действительности, не давая ни единого шанса на объяснения… …Сознание возвращалось медленно. Игорь не знал, сколько прошло времени, зачем его похитили и где он сейчас находится. Но первые слова, что Гром услышал, придя в себя, заставили его основательно насторожиться. — …Мудила в погонах, зажарить бы тебя — и дело в шляпе! А тело в кепи. /Ха-ха, ты херовый мастер каламбура, Чума/. Да ну тебя нах, майор злоебучий… Серёжка расстроится, плакать будет… А Серёжка не должен больше плакать. Никогда! — Сергей?.. — проскрипел Гром севшим голосом и натужно закашлялся, стараясь перевернуться. — А Сергея сегодня не будет! Я вместо него. Соскучились по мне, товаааарищ майоооор?.. — с каким-то пугающим энтузиазмом промурлыкал Птица, подскакивая к поднимающемуся с пола Игорю. И тот понял, что долгожданная встреча произошла, похоже, слишком поздно. Потому что Сергей явно был не в порядке, диагноз мозгоправов оказался лажей и просить прощения было больше не у кого… Спаситель опоздал, приволоченный за шкирку в Башню принцессы, красовавшейся нынче в своем драконьем обличье. Оставался лишь шанс выяснить, чем внезапный рецидив может грозить родному Петербургу. — Не успел ещё соскучиться… — хмуро ответил Гром и напряжённо спросил, буравя Птицу пристальным взглядом: — Что делать собираешься? — С тобой? Или с городом? Город — выжгу дотла. А тебя — на цепь в подвале посажу. Толстую и короткую! Чтоб не совал свой нос туда, куда собака хвост свой не совала. /И голову — в те ебеня, откуда ее можно уже не вытащить./ — с готовностью проинформировал Разумовский «Gold» и неожиданным молниеносным движением облапил майора, толкая его к двери. — Только попробуй! — набычился почти пришедший в себя Игорь и напрягся, стараясь вырваться из цепких тисков. — А что тут пробовать? Начать да кончить! — внезапно резко поменяв настроение, зло ощерился Птица и выкрутил руку Грома жёстким захватом. Он примет вызов. Да он зубами будет вгрызаться в камень, чтобы не дать одному идиоту сдохнуть во славу Отечества в борьбе с отдельными его представителями. И плевать, если при этом пострадает какая-то важная часть мира. Потому что мир Птицы — хрупкий мальчишка, потерянно глядящий вокруг голубыми как небо глазами… А Вселенная этого мальчишки — майор Гром. — Что ты сделал с Сергеем?! — Игорь, собравшись с силами, отбросил противника прочь и стиснул зубы, лихорадочно соображая, как выбраться из этой ситуации, не причинив вреда исхудавшему до прозрачности телу Разумовского, в котором хозяйничала одержимая пироманией птицына душа. "Думай. Думай." — Что Я с ним сделал? — злодей задрал голову к потолку и пафосно захохотал. А потом обжёг Грома пылающим взглядом и затараторил, накручивая обороты темпа и громкости с каждой новой строчкой: «У попа была собака, Он ее любил. Она съела кусок мяса. Он ее убил. Под воротами закопал, На воротах написал: «У попа была собака, Он ее любил. Она съела кусок мяса. Он ее убил. Под воротами закопал, На воротах написал: У попа была собака…» Он резко оборвал нелепый стишок времён младенчества Игоря, снова рванул к майору и яростно схватил его за грудки, откидывая к стене. /Той самой, в которую когда-то Гром вколачивал головой Птицы последние крохи рассыпающейся на обломки сережиной личности./ — А ТЫ? Что сделал с ним ты, гроза рецидивистов, самый передовой сыщик Санкт-Петербурга и его окрестностей? Сыщик ты, может быть, и отличный. Но человек — дерьмо! — ядовито выплюнул Птица, молниеносно оказываясь нос к носу со своим «закадычным врагом» и бешено глядя в его мутноватые от хлороформа глаза: — ЧТО СДЕЛАЛ С СЕРЕЖЕЙ ТЫ?! Когда швырнул ему в лицо эту гребаную тетрадь с рисунками и припечатал сверху своим обвинением, презрением и похоронкой на Олега. Каково было мальчишке понять, что все, чем он жил — лишь дымовая завеса и призрачные тени? Каково осознать, что все, кому он верил, отвернулись от него, оставляя без поддержки в самый страшный час? Чтобы потом врезать с разворота и бросить в искаженное страхом и непониманием лицо: «Ты — чудовище!». Он рвано вздохнул, глотая воздух пополам с отчаянием, и мрачно проговорил: — Позаимствовав в ментовском общаке жегловскую принципиальность, ты почему-то не заморочился стырить оттуда ещё и шараповскую гуманность. И пусть захлебывающиеся слюнями восторга дамочки даже не рассказывают мне о доброте благодетеля голодных собачек и обворованных дедушек… «Вор должен сидеть в тюрьме. Я сказал». — прохрипел Птиц, весьма сносно пародируя коронную фразу знаменитого персонажа Владимира Высоцкого. И вдруг заорал, брызгая слюной: — Так посадил бы в тюрьму и убийцу!!! Там бы я хоть сумел его защитить! — Сергея отправили в клинику для душевнобольных, а не на зону! И там помогли. Если его выписали, значит, экспериментальное лечение доктора Рубинштейна дало результаты! — скорее растерянно, чем возмущенно возразил Гром, а потом добавил: — Правда, я смотрю, ненадолго… Птица снова вспомнил Серёжку тогда… после разоблачения Чумного Доктора… Свернувшегося в клубок в самой крохотной и темной комнатушке Башни Разума… лихорадочно повторяющего искусанными белыми губами сквозь всхлипы и рваные вдохи: «Я — монстр… Я — убийца… Игорь меня ненавидит…» А потом — холеного скользкого врача, который день за днём пел гимны об очищении и прощении в уши затянутого в смирительную рубашку бледного до синевы пациента. Пациента, который в конце концов перевел на него осмысленный, обречённо-усталый взгляд и согласился выслушать. Вспомнил и озверел: — Экспериментальное, блядь, лечение?! Да самые матёрые адепты Святой инквизиции поседели бы от методов этого членомеда в очках. «Симулятор страданий», имитирующий заданную ситуацию и избирательно воздействующий на кору головного мозга! Серёжка, дурак, ведь ещё и усовершенствовать его помог! А потом согласился испытать «гениальную методику»… 47% от реальных ощущений… 47, Карл! Ты представляешь, что такое 47% от ощущений заживо горящего человека, мент?! 4 гребанных месяца! Катарсис-хуярсис!!! Ладно я — нечисть недобитая! Выжечь калёным железом, пеплом развеять, чтоб даже памяти не осталось! Но Сережка-то… В чём он был виноват?! Чтоб ты сдох, Рубинштейн ебучий! Чтоб ты сдох… Все сдохните!!! Птица хищно оскалился и впился зубами в крепкую шею Грома, страстно мечтая причинить боль. Хоть капельку той боли, что десятки раз испытал Серёжка, добровольно принимающий муки из рук шарлатана, хладнокровно взирающего на бьющееся в судорогах, обездвиженное ремнями тонкое тело… Вкус крови туманил голову. Трясло так, что ходуном ходили лопатки на узкой спине. И дыхание рвалось из перехваченной спазмом глотки вперемешку с хрипами. Майор повел себя странно… Вместо того, чтобы оторвать противника от своей шеи, отшвыривая его прочь, он обхватил ладонью взлохмаченный рыжий затылок, крепко вжал в себя и зашептал, хрипло и надломленно, словно изнемогая от горя и раскаяния: — Ну, что ты, что ты! Тшшш, тихо… Всё, уже всё. Ты дома, Серёжка. Прости. Прости меня! Не верящий своим ушам Птица вывернул голову из-под широкой ладони и ошарашенно заглянул в потемневшие глаза, переполненные тяжестью вины, горькой нежностью и состраданием… — Пошел ты на хуй со своей жалостью, Гром! Ненавижу! Не-на-вижу! — с надрывом выкрикнул Птица и забился в сильных руках, уже не сдерживая подкатившие в горлу слезы… Он захлебывался ими, как усталый до смерти пловец, оказавшийся на середине бескрайнего океана… И тщетно пытался найти, за что бы ухватиться в бездонном омуте запоздалых сожалений и несбыточных размышлений о том, «что было бы, если бы…» Хвататься было не за что. Кроме жёстких плеч, обтянутых поношенной кожаной курткой… В следующее мгновение улетевшей в самый дальний угол полутемного пафосного зала. Практически в то же самое, когда колкая щетина мазнула по мокрой от слез бледной щеке, а кривящегося судорогой рта коснулись твердые сухие губы. Прижались решительно и бережно и едва слышно прошептали: — Все будет хорошо. Я с тобой, Пташ… Я рядом. Птица не знал, что поразило его сильнее: этот невозможный по определению поцелуй или обращение, отозвавшееся в глубине души незнакомой теплой и тихой радостью. /Словно Серёжка, уже несколько часов лежавший навзничь где-то там, в беспамятстве, свернулся вдруг уютным клубком, улыбнулся счастливо впервые за много месяцев и сонно засопел, по-младенчески причмокивая губами…/ Это ощущение, непривычное, но заманчивое, как все новое, будто парализовало Птицу, и он замер без движения. Лишь губы шевельнулись — то ли в шумном вздохе, то ли в беззвучном возгласе, невольно отвечая на поцелуй. Почти случайное, интуитивно избранное утешение совсем скоро превратилось в намеренное противостояние в борьбе за власть /в ходе которой они обтерли своими спинами всю стену до входа в спальню и едва не выломали дверь…/ А если бы Игоря когда-нибудь спросили, пожалел ли он о том, что в конце концов уступил в этой борьбе, он бы ответил отрицательно… И даже не слукавил при этом. Птица целовал его все более нетерпеливо и властно, словно заявляя права или проверяя границы дозволенного. Впивался в губы, прикусывал почти до крови, вызывающе сверкая глазами. И смотрел сквозь опущенные ресницы пытливо и пристально… Как будто бы ждал, когда же иссякнет внезапный благотворительный порыв Грома, когда же он осознает, что именно делает, а главное, с кем. И отшатнется. Смотрел, чтобы уловить этот момент — и успеть отпрянуть первым. Снова включить режим первостатейной суки и глумливо расхохотаться в лицо тому, на чьем плече имел неосторожность разреветься, выдавая свою самую страшную тайну. Тайну о том, что циничный ублюдок Птица — на самом деле точно такой же недолюбленный и ранимый мальчишка, как его светлая половинка. Такие тайны рушат броню. Такие тайны оставляют без защиты. Они очень дорого стоят. И потому невольных свидетелей обычно лишают жизни. Даже если они — дороже этой самой жизни. Птица смотрел и ждал. Но Гром не спешил ни осознавать, ни отшатываться. Он даже не думал о том, как выглядел бы сейчас в глазах каких-то посторонних правильных людей, могущих сказать ему свое веское «Фуууу». Важнее теперь было другое. Отогреть и удержать. Не пустить в безнадежность и одиночество — снова. Он уже однажды совершил промах, не разглядев человека за маской чудовища. И больше не мог ошибиться. Фрейд и его последователи многое рассказали бы о том, что Гром расплачивается за косяки, предлагая на откуп Птице свое тело — принося его в жертву так же, как совсем недавно приносил себя в жертву Разумовский, искупая грехи своей темной стороны. В этой идее, безусловно, что-то было… Игорь, изгрызенный виной, согласился бы принять ее за истину, не думая о том, чем в итоге придется платить — болью или жизнью. Только дело было в том, что жертвой он себя совершенно не чувствовал. А чувствовал наградой. Желанной, как заветная мечта… Необходимой, как воздух… Все сомнения и страхи таяли, не успев сформироваться. Их искупала чувственная жадность, сияющая в золотистых глазах… властная мягкость, сквозящая в каждом движении тонких пальцев… Нетерпеливая жажда, в унисон звучащая в стонах и заставляющая желать… и касаться снова и снова… сжимать и оглаживать… прикусывать и облизывать… присваивать и отдаваться… И даже боль казалась сладкой и правильной… И даже зависимость пьянила… и заводила до звёздочек в глазах… И когда Птица поднял встрёпанную рыжую голову, перехватывая пальцы, отвлекающие его от… тела, и многозначительно прищурился, облизывая яркие, влажные губы, Игорь предвкушающе прикрыл глаза и дерзко усмехнулся, провокационно вскидывая к кованному изголовью скрещенные в запястьях руки… Ночь была короткой, как вспышка звездопада на августовском небе и столь же обжигающе яркой… Едва выровняв дыхание /сбитое далеко не первым оргазмом/, Птица приподнялся с широкой, мокрой от пота груди и снова поцеловал Игоря. В тысячный, наверное, раз. Словно всё никак не мог насытиться вкусом многократно распробованных сегодня губ… или хотел запомнить его покрепче… Поцеловал так ласково и трепетно, что у Игоря защемило где-то слева… А потом медленно, будто нехотя отодвинулся, сел, обхватив колени и сказал негромко и серьезно: — Ты только… не обижай Серёжку. Он перед тобой особенно беззащитен. И никогда больше его не бей. Он и так достаточно натерпелся… Вообще, не злись на него. Серёжа плохо переносит боль, но обиды — ещё хуже. И во всем всегда винит себя одного. А претензии, если появятся — это ко мне, пока я ещё… Птиц оборвал себя и тряхнул головой, словно отгоняя тревожные мысли. Потом продолжил: — Следи, чтобы он не ел столько всякого дерьма. Батончики с Пепси скоро из ушей уже полезут. Он любит салат из свежих овощей и запеченую рыбу. И его страшно тошнит от запаха… жареного мяса. Ты всё запомнил? Или мне повторить? — Предоставь информацию в письменном виде, пожалуйста… В трёх экземплярах: тебе, мне и нотариусу. — улыбнулся Игорь и двинул бедрами, притираясь к холодным птициным ступням. — Я тебе сейчас въебу, Гром, договоришься… Или снова выебу. — пообещал Птица, прожигая Игоря многозначительным взглядом. — Да шучу я, чего ты! Ну, если вдруг случайно напортачу — ты всегда придёшь и покажешь мне кузькину мать. Вот как сегодня. И въебёшь… И выебешь…- он потянулся к парню, забыв о примотанных к изголовью руках, и чертыхнулся. — Развяжи, а… Обнять тебя хочу. Птиц коварно прищурился и покачал головой: — Я — злодей, мне альтруизм не к лицу. Вот Серёжка вернётся и пусть освобождает захваченного в заложники героя. Ну, или сначала воспользуется положением… в которое ты уложен… — криво усмехнулся он. Гром решил попытаться ещё раз: — Ну, развяжи, Пташ… Что ты всё наставляешь да инструктируешь — как будто прощаешься, честное слово… «Запрещённый прием…» — снова замирая от странного звучания мягкого, словно манящего счастьем прозвища, подумал Птица. Дёрнул плечом и отвернулся. А потом прерывисто вздохнул, вытягивая из-под подушки измятую футболку. — Эй… Ну-ка, посмотри на меня. Ты чего удумал? — свел брови Игорь, прислушиваясь к тревожно ёкнувшему сердцу. Разумовский не ответил, потянувшись к зацепившимся за торшер штанам. — Я ведь не отстану. И все равно докопаюсь до правды. — решительно пообещал Гром. — Да уж… ты тот ещё злоебучий дознаватель… — Птица вздохнул. — Существует возможность… избавить Серёжку от моего присутствия… Особенно, если ты не будешь бесить, как сегодня! И вызывать этим меня, выдергивая всякий раз на поверхность. Создай для него атмосферу покоя и надёжности, и постепенно я снова погружусь на те уровни сознания, где уже никогда не смогу доставить ему проблем… — Нет! — дернулся Гром, прикидывая, сумеет ли разорвать веревки, в три слоя опутавшие запястья. — Не надо… — Тебя так впечатлило наше… взаимопонимание? Весьма польщён. — хмыкнул Птиц, кривя губы в ухмылке. — Не переживай, майор. Я оставлю Серёже все свои ценные умения и навыки. Там… это все равно уже ни к чему. И наглости отпилю пару килограммов, так уж и быть. Хватит, чтобы тебя завалить… Если не станешь сильно сопротивляться. — Не в умениях дело! И не в наглости. Ты… словно ампутацию без наркоза проводишь! И мне от этого жутко становится. — не обращая внимания на подначки, признался Игорь, тревожно вглядываясь в сияющие золотом глаза. — О, грозный Гром чего-то боится?! А всего-то и надо было — трахнуть его, чтобы человеком стал! — Вот совсем сейчас не смешно. — А, по-моему, очень! Не волнуйся, майор, Сережа не пострадает. — А ты? — Это неважно. — Неважно?! Не смей! Серёжа… — Серёжа меня не выносит. Он будет счастлив, когда я наконец исчезну. — А… как же…я? — едва слышно пробормотал Игорь, чувствуя как жар румянца растекается от скул вниз по шее… — А что ты? У тебя есть Серёжа. Будет, если захочешь… Добрый, светлый, чистый. И безгранично привязанный к такому упёртому долбо…дятлу. Без Чумного Доктора внутри он сам станет счастливее… И научится верить в то, что сделает счастливым и тебя. — устало пожал плечами Птица и откинулся на подушку, устраиваясь поудобнее. — А если… я попрошу тебя остаться? — с замиранием сердца спросил Игорь. Птица медленно повернул растрёпанную голову, посмотрел ему прямо в глаза и впервые за время их знакомства улыбнулся. Это была именно она — пусть и немного кривоватая, но настоящая искренняя, теплая улыбка, а не его обычная злая или саркастичная ухмылка. Наплевав на самолюбие и гордыню, которые многие столь упорно стремятся выдать за гордость, Игорь нетерпеливо повторил: — Останешься… со мной? С нами? — торопливо поправился он. — Не уходи, Пташ! И Птица ответил тихо: — Это не мне решать… Игорь. Сонно опустившиеся ресницы прикрыли яркие золотистые глаза. Но прежде, чем это случилось, Гром успел заметить промелькнувшую в них безграничную нежность. И крохотную искорку надежды…

Окончание флешбэка

… Сергей почти уже определился с выбором наказания для самого себя, когда вдруг услышал сорванный, но все равно пробирающий до мурашек голос: — Может, развяжешь всё-таки, а? А то руки отвалятся — и уволит меня Прокопенко. К тебе жить приду, Пташ, учти. А Серёжа нас обоих выгонит. — Серёжа… не выгонит… — севшим голосом проговорил Разумовский, неуверенно поворачиваясь к Игорю и глядя на него испуганно и виновато ласковыми, голубыми как небо глазами с золотыми искрами в глубине зрачка… — После всего… что было, мы с Птицей… просто обязаны на тебе жениться. Если выживем после возмездия… Гром вспомнил "всё, что было" /те отдельные моменты, что не растворились в жарком мареве многократного оргазма/, смущённо откашлялся... и неожиданно понял, что ему нравится эта идея. Даже невзирая на практически стопроцентную невозможность ее воплощения... /"Ты ещё забыл добавить: «как честные люди"! — хохотнуло в голове огнеглазое чудо…вище. — Чур, я свидетель! Только посмей вместо меня Олега позвать. Разденусь догола и выйду на центральную площадь Лас-Вегаса — или где вы там жениться будете. Пусть майору за муженька стыдно станет…"/ — Что? — вопросительно прошептал Игорь, глядя на страдальчески изогнутые брови разыскивающего ножницы Серёжи. Распутывать одной здоровой рукой хитровыебанные птицыны узлы было, без сомнения, делом гиблым. — Пугает… — дёрнул плечом напряжённый Разумовский, не знающий, чего ожидать от получившего, наконец, свободу Грома. — Это он умеет. — усмехнулся Игорь и слегка поморщился, растирая припухшие запястья. — Но ты не бойся. Пташ тебя любит. И меня теперь, кажется, тоже. По-своему… /"По-всякому… Ты даже не представляешь, мент, что я с тобой сделаю! В первую брачную ночь…» — предвкушающе фыркнул в голове Птица, лениво листая виртуальные каталоги БДСМ-продукции. — «А до этого чтоб ни-ни, если не хочешь горя хапнуть! Мы мальчики порядочные, замуж будем выходить девственниками…"/ Серёжа, уверенно притянутый крепкой рукой к горячей груди, ткнулся носом куда-то в игорев небритый подбородок и расхохотался безудержно и немного нервно… А потом, вспомнив кое-что необычное, осторожно спросил: — Как… ты меня назвал?.. или… не меня?.. — Тебя. — Игорь приподнял голову Серёжи за подбородок и ободряюще улыбнулся, заглядывая в голубые глаза. — Вас, Пташ. Ну, знаешь… типа, «пташка моя». Только мужского пола. Птица в серёжиной голове одобрительно хмыкнул. И демонстративно прикрыл глаза ладонью, милостиво позволяя свершиться намечающемуся поцелую…

***

…Игорь обнимал за плечи прижавшегося к нему Серёжу, баюкавшего упакованную в лангетку руку, и смотрел, как склоняется все ниже к горизонту солнце, думая о том, что он обязательно хлопнет суку Рубинштейна. Вот завтра прямо и начнет. И плевать, что у того имя, связи и деньги. Ублюдка следует прищучить. А если Гром снова наскребет на свой хребет великих проблем, то это ничего. Это лишь значит, что Пташ обязательно явится, чтобы показать им с Серёжкой кузькину мать… «Покой нам только снится». Но надёжность майор полиции Санкт-Петербурга Игорь Константинович Гром может вам стопроцентно гарантировать.