Эльхайя

      — Унук, улю-лю! За ней, она в кустах!       Унук нырнула в заросли крапивы. Стебли и листья обжигали кожу сквозь тонкий слой сари, которую мама приобрела у кочевника-торговца за несколько нелль. С помощью ниток и иголок ушила длинные подолы из блестящего синего шёлка с традиционным орнаментом — рисунок павлина. Мысленно Унук уже распрощалась как с обновкой (нити фалды растрепались и оборвались), так и с преследователями. Те точно не пойдут за ней сквозь дебри зелёных кинжалов и ножей, вздувающих пузырями оголённые ступни и плечи.       Приближалось Перевоплощение, или по-другому день Эльхайи. Унук продолжала древний род семьи Аль, а значит именно ей перепала обязанность в этом году играть роль жрицы. Согласно традиции, в этот древний праздник жителям деревни Цефея по милости богини Эльхайи отпускались грехи. Карма очищалась, омовение отсеивало сквозь незримое сито зёрна от плевел. Энергия Инь и Ян балансировала на весах, с ювелирной точностью делила равные пропорции. Кроме того, из года в год люди с нетерпением ждали праздник Эльхайи, так как по преданию именно в этот день умершие перевоплощались в природе. У родственников почивших теплилась надежда: их любимые могли стать воздухом, которым те дышат.       Конечно, Унук в силу молодости не разделяла верования предков. И роль жрицы, по её мнению, совершенно не к лицу озорной девчонке. Даже столетняя бабуля Ицар выразила недовольство по поводу утвердившейся кандидатуры. Она не желала, чтобы в последний путь перед тем, как слиться с многовековым дубом на Небесной поляне, её спровадила Унук.       Тем временем Унук, растирая волдыри на запястьях, раздвинула ветви ельника. В неверии она проморгала пелену слёз. Взору открылся незнакомый водоём — широкая река. Неужели, сами того не заметив, хулиганы загнали её на границу трёх столбов?       Три столба с тотемами павлина треугольником отрезали деревню Цефея от внешнего мира. Без разрешения взрослых выходить за пределы столбов строго воспрещалось. Нарушителей карали розгами и повешеньем за ноги на центральной площади.       Унук думала повернуть назад, но тут до её слуха донёсся едва слышный шорох. Неужели мальчишки с сачками и рыболовными сетями продолжали погоню? Этого не может быть. Однако задорные подстрекания и эхо голосов убедили Унук в обратном. Пути назад нет — ясно как день. Придётся спрятаться в зарослях камыша до тех пор, пока мальчики не устанут вынюхивать следы.       Это было деревенское хулиганье, из тех, кто терпеть не может семью Аль и всё, что с ней связано. Они жили на отшибе деревни, чтили себя еретиками и не принимали участие в празднике Эльхайи, плевали на омовение и реинкарнацию. Одним словом — сброд. И козлом отпущения у них служила Унук как самая младшая и беззащитная. А ещё гордая. Ни за что не признаётся взрослым в том, что её задирают.       Унук подобрала подолы сари, кое-как свернула ткань улиткой (теперь её праздничное одеяние напоминало толстую короткую юбку) и ступила босыми ногами в болотную тину. Притаилась в камышах, скрылась в тени раскидистой ивы. Деревню Цефея за пределами столбов окружали лишь реки и озера, топи болот. Из неё вёл один выход, и тот тщательно охранялся. Им пользовались караваны торговцев. Местным жителям же путь наружу был заказан.       Вот показались силуэты детей. Их трое. Самый старший из них, широкий в плечах, уже не ребёнок, но ещё не подросток, бросил рыболовные снасти и кивнул в сторону пирса. Унук в страхе не заметила, что над зеркальной гладью воды кривился силуэт гниющих деревянных балок. Издалека виднелось и железное ведёрко, и кем-то оставленная впопыхах удочка. Кажется, некто плевал на запрет и рыбачил здесь в свободные часы. Укрывался за толстыми стволами елей и осин. А ещё, как и Унук сейчас, любовался сумрачным небом и фонариками светляков.       Рокот сверчков и уханье сов пели громче. Близилась ночь.       — Вы обыщите окрестности, а я на пирс, осмотрюсь, — скомандовал главарь, явно делая себе поблажки. Не ему же терпеть сороконожек и укусы комаров. — Мерзкая девчонка.       Шестёрки бросились прочёсывать окрестности безымянной речушки. Унук не боялась. Вряд ли они, брезгливые, сунут свой нос в такую грязищу и вонь, где сейчас укрывалась беглянка. Хотя они же не упустили её, когда та свернула с тропинки, верно? На всякий случай стоит переменить место пряток, когда двое мальчишек отойдут поодаль.       Главарь упёр руки в бока и с важным видом, как гордый петух среди куриц на скотиньем базу, огляделся. Но как бы он ни силился выловить шевеление в кустах и зарослях, тьма леса пустила корни по всей земле. Дыхание тумана затмило противоположный берег, скользило по зеркалу реки.       Унук распирало желание рассмотреть лицо мальчика на пирсе поближе. Она выждала подходящий момент и, когда соратники злодея повернулись спиной, глотнула воздуха и опустилась под воду. По-лягушачьи она разгребала речную гладь, и даже меткий глаз рыбака не заметил бы подвоха. Следила за сердцебиением, двигала под воображаемый ритм руками и ногами. И вскоре оказалась под пирсом.       Идеальное тёмное место. Здесь её никто не поймает. Схватившись за склизкий столбик с комками глины и песка, она высунулась из-за досок. Мальчик, стоящий над ней, не догадался посмотреть вниз.       У него нос картошкой, волосы — стог сена, и глаза чёрные, как у жука. Унук удовлетворила любопытство, но тут мальчик нечаянно пнул ведро. Вода около Унук всколыхнулась, расплескалась, железо пошло ко дну.       И Унук встретилась с мальчиком глазами.       — Она здесь! — вскричал он и прыгнул в воду вслед за ведром. Унук ахнула и предприняла попытку нырнуть, но её грубо схватили за волосы и прижали к себе. — Попалась, павлинушка.       Низкий гогот принадлежал его товарищам, которые успели примчаться на зов.       — Оставьте меня. — Унук отпихнула локтем мальчика, но тот оказался сильнее раза в два.       — Решила искупаться на ночь глядя? — с издёвкой спросил он. — Мы расскажем твоим родителям, где ты проводишь время перед празднеством — ошиваешься у нашей речки. Небось, хотела лодку до того берега одолжить? А не хочешь повисеть головой вниз?..       Снизив тон почти до шёпота, он склонился над Унук и опалил её шею многодневной вонью изо рта. Девичьи плечи содрогнулись, и она с новой силой затрепыхалась в чужих руках, как пойманная птица. Юнец дёрнул Унук за волосы и погрузил взашей под воду. Пузыри воздуха вырывались из-под поверхности. Тело охватила конвульсия в нехватке кислорода. Приятели гоготали громче и громче.       Тут Унук почувствовала касание. Словно рыбий хвост скользнул по её щеке и так же ласково отпустил.       В следующие секунды хватка ослабла. Унук с громким вдохом вынырнула и откашлялась, стряхивая водоросли и капли воды во все стороны. Вода, как под дуновеньем ветра, пошла рябью. Холод пробрал до костей, тело покрылось гусиной кожей.       Ошарашенные мальчишки раскрыли рты. Их глаза грозились вылезти из орбит. Один из троих вытянул руку перед собой и дрожащим пальцем ткнул вперёд. Унук всё ещё держал главный, но и он со страхом отступил и кинулся к берегу.       Унук осознала, что неведомая сила тянет её. Посреди реки возник самый настоящий водоворот. Увлекаемая его течением, она лишь слабо вскрикнула и увидела, как мальчишки сломя голову несутся в деревню тем же путём, откуда пришли. Птицы, чуя опасность, взвились в воздух, листва заволновалась, белки вылезли из дупел и ловкими прыжками притаились у корней. Унук подумала, что сошла с ума, так как казалось, что всё местное зверьё словно по волшебству сомкнулось у реки, будто в ожидании представления. Суша, как жерло вулкана в преддверии извержения, сотрясалась толчками.       Вода хлынула в рот и накрыла голову. Унук, поглощаемая ею, потеряла сознание.

***

      — Девочка, — словно струи ручья переливался незнакомый голос, — девочка, проснись.       Унук послушно распахнула глаза. Перед тем, как пробудиться, она учуяла запах воды и цветочное дуновение фиалок. Неизвестный силуэт заслонял сияющее луной небо с вкраплениями звёзд.       — Кто вы? — с детским любопытством спросила Унук. Незнакомка пленила её.       Вместо ответа неизвестная запустила пальцы в шёлковые пряди, огненно-рыжие, как всполохи праздничного костра, и ласково поинтересовалась:       — Как себя чувствуешь? Ожоги не болят?       Унук привстала с камня, на котором лежала и где восседала таинственная девушка. И с удивлением обнаружила, что укусов крапивы и след простыл. Девственная кожа размягчилась, как мякина хлеба, а сари сухая и невредимая. Словно только что купленная.       — Как вы это сделали? — восторженно воскликнула Унук, вскакивая на ноги и кружась вокруг своей оси, силясь заглянуть себе за спину. — Я снова чистая.       В чарующем голосе незнакомки сочетались и журчание реки, и мелодия колокольчиков, и шуршание цветочных садов. Она робко улыбнулась и опустила печальный взор алых, как пуансеттия, глаз на реку.       — Я проучу тех хулиганов, если хочешь. Только замани их на берег — и никто не найдёт их тел, сколько не ищи.       Унук насторожилась. И только сейчас она заметила: у незнакомки нет ног! Вместо них — чешуйчатый, изящный, переливающийся всеми цветами радуги, как предзакатное небо, рыбий хвост. Пухлые губы, кожа утопленницы. С рыжих прядей капает вода, и в лунном свете она сияет, как светлячки в округе.       Живые фонарики окружали их повсюду. Канарейки и совы перекликались над головой, а в кустарниках, среди низкорослых деревьев затаились зайцы, полевые мыши и змеи. Тяжёлый треск сучьев. Унук различила в темноте оленьи рога и пару животных глаз, устремленных ей в душу.       — Не стоит… — замялась Унук. — После случившегося они не пойдут сюда и под дулом пистолета.       — А что случилось? — невинно переспросила русалка.       — Водоворот возник из ниоткуда! Это всё проделки богини, никак иначе.       — Неужели ваша богиня способна сотворить подобное чудо природы по щелчку пальцев?       — Эльхайя — самая могущественная богиня из всех. Под её крылом мы, жители Цефеи, в безопасности. Каждый год её милость дарует нам изобильный урожай и плодовитое потомство скота. Мы не знаем нищеты благодаря ей. — Тон Унук всегда возвышался, когда она говорила о своей деревне. Так воспитывали дочерей в семье Аль.       Русалка вскинула бровь. Камень под ней потемнел из-за струй нескончаемой воды, которая лилась и лилась, как с водопада. А после хлопнула в ладоши, от чего брызги, подобно драгоценным камням, полетели во все стороны. Спустя секунду вода забурлила под камнем у самого хвоста, и сквозь пучину волн Унук различила косяк рыб. Русалка склонилась и, прошептав «благодарю», выудила из клокочущей воды гребень.       — Ты хотела сказать «под хвостом»? — И принялась расчёсывать густую шевелюру.       — Что?       — У меня нет крыльев, чтобы кого-то оберегать. Только хвост.       Унук рассмеялась. Какой интересный сон ей всё же снился. Интересно, когда она проснётся?       — Иными словами, вы — Эльхайя?       — Это имя даровали мне люди, — она отложила гребень. — Они пленили меня много веков назад при помощи гнусной магии тотемов. С тех пор я не в силах покинуть эту реку, и моя сила с подземными ручьями разливается по округе, питая лес и бесчисленные водоёмы.       Унук молчаливо спросила разрешения присесть рядом. Названная Эльхайей кивнула.       — Вы здесь в заточении?       От невероятной красоты рядом сердце девочки ходило ходуном. Она была не в силах оторвать взгляда от мифической девы. Чтобы хоть как-то отвлечься, она принялась плести венок из цветов, которые в мгновение ока распускались рядом с русалкой, причем под покровом ночи.       — Заточение, плен, тюрьма, заключение, неволя — назови любым словом, но ни одно из них не отразит в полной мере тоску, которая одолевает меня изо дня в день. Томление в трёх стенах тотемов изнуряет, — она склонила голову, — и лишает рассудка. Вот уже которое десятилетие я скрываюсь в здешних водах. Люди пользуются моей силой — перевоплощают собственные души в явления природы, беседуют с умершими, устраивают празднества. Но сила духов не для всех. И твоя семья, Унук, — неизвестно откуда знает имя русалка, — по правилам мира духов должна поплатиться за грехи своих предков, которые заковали богиню. Но я милостива, а потому просто хочу уйти, не пролив и капли крови.       Унук завязала последний узел и полюбовалась украшением. Венок вышел прелестным. Фиалки словно живые цеплялись стебельками, рисуя узор. Русалка не вздрогнула, когда девичьи руки увенчали её голову убором. Она без толики гордыни спросила, робко поправляя венок:       — Так это — твой дар, преподнесённый мне?       Унук сглотнула. Эльхайя повернулась к ней. Мягкие, как опавшая осенняя листва, пальцы аккуратно приподняли её за подбородок, вынуждая смотреть в лицо.       — Это ведь сон, да? — неловко улыбнулась Унук, и Эльхайя удивилась. — Я сплю. И когда первые лучи солнца коснутся крон родного леса, я проснусь.       — Это не сон. Я являюсь тем людям, которые того заслуживают. Не каждой живой душе дарована возможность воочию узреть лик духа-покровительницы рек и лесов. И на самом деле есть причина, по которой я предстала пред тобой... Пожалуйста, освободи меня из оков.       Щёки полыхнули румянцем, когда глаза духа вонзились, словно стилеты.       — Но как я это сделаю?       Унук поняла, что вовсе не спит, когда чересчур осязаемое дыхание русалки овеяло её цветами. Чужая ладонь отпустила подбородок и легла на щеку, большим пальцем поглаживая розовые губы.       — Разрушь один из тотемов, что надзирает над северной стороной леса. Стена, отделяющая меня от противоположного берега, рухнет — и тогда я выберусь отсюда.       — Но как же деревня? — взмолилась Унук. — Мы чтим вас, холим и лелеем. Без вас деревни не станет.       — Цефея будет жить, — уверила Эльхайя. — Ведь у неё есть ты. Я ощущаю силу, исходящую от твоего тела.       Ладонь русалки проникла под одежду, опустилась к ключицам и задержалась на выпирающих костяшках, а после — обвела, словно обожгла, солнечное сплетение. Капли воды затекали под сари Унук, и та задрожала.       — Если начистоту… — она задыхалась. Слова признания давно крутились на кончике языка, ещё с того момента, как её нарекли дочерью Аль, оставляя без внимания волю и чувства, — я хочу сбежать. Я не хочу быть жрицей. Мне не нравится Цефея. Мать научила меня лишь лгать.       Она осознала, что только что сказала. «Кощунство. Предательница», — затрещал в голове воображаемый голос бабули Ицар. Но Эльхайя, кажется, прекрасно поняла Унук.       — Тогда пойдём со мной, — предложила она. — Ты станешь одной из нас.       Эльхайя приблизилась к Унук и обвила её шею тонкими руками, вливая ей в уши мелодию голоса.       — Из вас?..       — Я чувствую твоё эго. Вожделение. Ты способна перевоплотиться.       — В кого?..       Эльхайя поводила хвостом по ночной глади. Тишину побеспокоило плесканье могучих плавников. Унук поняла всё без слов. Уверенность переполняла её.       — Я разрушу тотем и освобожу вас.       — Я возьму тебя с собой, — в свою очередь дала обет русалка.       Унук немедля вскочила с камня, распугав осевших вокруг них птиц, и бросилась в деревню.

***

      Северный тотем находился под строжайшей охраной. Надзирал за ним охотник по имени Иеро, содержащий псарню. Волкодавы утробно рычали, стоило только приблизиться к ограждению. Но у Унук был план.       Весть о водовороте, волшебным образом взбаламутившем мирное течение реки, разнеслась по всей Цефее. Унук воспользуется суматохой и, когда Иеро покинет пост, проберётся тайком к тотему и с помощью ножа отсечёт деревянному павлину голову. Верные псы охотника уважают как хозяина псарни, так и частичную хозяйку всея деревни, то есть младшую дочь Унук. Когда та была маленькой, она часто резвилась в поле с щенятами и знала их всех поимённо. Поэтому они встретили её виляющими хвостами и тявканьем, когда Унук подошла к столбу.       За пазухой блестел нож, украденный из гостиной поместья. Он висел безделушкой на стене, бесславный и безвредный, купленный у неизвестного торговца много лет назад. История ножа пропитана кровью. Это лезвие перерезало не одну сонную артерию.       Унук убедилась, что Иеро покинул пост, чтобы развеять дрянной слух о чуде природы. Местные уже успели раздуть из мухи слона. Теперь все боялись и тряслись в по углам, так как богиня Эльхайя выразила им немилость и пригрозила утоплением Цефеи под скатами волн. Народное волнение было только на руку Унук.       Сжав рукоять ножа зубами, она обхватила столб и принялась карабкаться наверх. Собаки ничего не подозревали. Но стоит Иеро появиться и свистнуть — и тогда те галопом набросятся на Унук, и от неё не останется и косточки.       Ветер нещадно трепал волосы. Древесина царапала оголённый живот и руки. Под ногти одна за другой вонзались занозы. Зубы сводило, охватившись колотун сотряс плечи. Унук боялась выронить нож.       Она добралась на самого верха. Грозный, старый павлин искусной работы, с вырезанными по дереву перьями и глазами-бусинками, словно осуждал Унук. Но та без жалости, со всей силы ударила острием ножа по длинной шее. Удар за ударом. Щепки летели вниз, поглощаемые мраком. Ветер подгонял в спину. «Скорее, скорее» — шептали деревья. — «Ты здесь, наверху, видна всем как на ладони».       Тут снизу до Унук донёсся знакомый голос. Иеро решил прихватить одну из собак для разведки местности. Если он поднимет голову… если увидит…       Собаки дружно залаяли при виде хозяина. Он потрепал колли, уважаемую за чуткое обоняние, за ухом и нацепил ошейник. Но та не сдвинулась с места, когда дёрнулся поводок. Собака жалобно заскулила, скребясь о столб.       Унук одолело желание свалиться наземь и признаться в содеянном. Позволить себя выпороть, а после — публично повесить за ноги на центральной площади, чтобы все знали, какова младшая дочь Аль на самом деле. Позор. Пятно на имени всей семьи, которое не отстираешь.       Колли подняла голову, и Иеро, чуя неладное, поднял тоже. Но никого не увидел. Лишь тотем, голова которого, словно замедленная временем, упала на затхлую траву прямо у него на глазах.       Унук не успела осознать, что летит. Она парит в воздухе! Всего на мгновение, но зрение, слух, осязание словно подменили. Она поняла, что перевоплотилась в птицу и летит прямиком в сторону реки, где её ожидала Эльхайя. Но крылья ощущались недолго. Унук, осев на ветвь ели, свалилась с неё в человечьем обличье. Человеческие руки и ноги вернулись на прежние места.       Она с неверием огляделась. Снова лес. Под ней подстилка из шишек, травы и спелых лесных ягод. И ей не показалось, нет, это был не сон. Она только что была птицей и обвела Иеро вокруг пальца. Но как?       И на ум Унук пришёл образ Эльхайи, которая словно вложила в её грудь частицу своей силы. Она мысленно поблагодарила русалку и кинулась опрометью к реке, журчание которой звало к себе, манило, как поблёскивающая на свету брошь.

***

      — Стена рухнула, — с полуприкрытыми глазами и сложив руки над собой, сообщила Эльхайя. — Ты освободила меня, Унук. Теперь я отплачу тебе тем же, несмотря на то, что давным-давно твои предки пленили меня. Ты искупила их грехи. Иди же сюда.       Русаличьи пальцы завлекали к себе. Эльхайя локтями оперлась о камень. Она светилась невероятной красотой ещё больше, чем прежде — казалось, цепи порвались, и высвободилась истинная натура духа. Венок из фиалок всё ещё венчал её голову, что грело сердце Унук. И она, ступая босыми ногами, наклонилась к богине, ещё не зная, как произойдёт перевоплощение.       — Что мне делать? — робко спросила она.       — Наклонись ближе, — попросила русалка.       Унук повиновалась. И ощутила на губах вкус поцелуя, нежного, как лепестки распустившейся молодой розы, и горячего, как воды родника, пышущие паром. Эльхайя взяла в ладони лицо Унук и углубила поцелуй. Та не сопротивлялась, лишь вихрь бабочек танцевал где-то в низине живота, грозясь вырваться на волю.       Когда Эльхайя нехотя отстранилась и облизала губы, Унук в темени листвы поняла, что светится. Она вскинула ладони и с широко распахнутыми глазами узрела, как вены проступают, подобно ветвям древа, сквозь кожу, пульсируют и переливаются радугой. Эльхайя зажмурилась и отплыла чуть в сторону. Тень озарила вспышка.       Унук упала в воду и пошла бы ко дну, если бы Эльхайя с ловкостью рыбы не подняла её над поверхностью, прижимая к себе.       — Унук?       Унук открыла глаза. Большие глаза вновь смотрели на неё с нежностью и теплотой. И она поняла, что не чувствует ног.       — С перевоплощением, — улыбнулась Эльхайя, ослепляя своей красотой.       Унук боязливо спустилась с чужих рук, которые почему-то стали родными в доли секунды, и опустила ладони под воду. Но нащупала лишь чешую. А, проведя пальцами по шее, поняла, что кожа прорезалась жабрами.       — Невероятно! — восхитилась Унук. — Этого не может быть.       — Теперь нас связывает печать, — произнесла Эльхайя, приобнимая Унук за плечи. — Принимая дар духа, ты взамен даруешь ему право обладать твоей жизнью. Но её можно разорвать, — мимоходом бросила она, — если того пожелаешь.       — Ни в коем случае, — помотала головой Унук и прильнула к Эльхайе. Их хвосты сплелись, как и пальцы ладоней. — Куда мы поплывём?       Эльхайя призадумалась, глядя в чистое небо, по которому начали ползли всполохи рассветного огня. И с таким же чистым взглядом вернулась к Унук.       — Я хочу домой.       — Но где твой дом?       — Мой дом? Мой дом — океан. Путешествие обещает быть долгим. Согласна ли ты разделить его со мной?       Унук кротко улыбнулась. Эльхайя без слов поняла её и вновь коснулась губ девочки своими.       — Ты избавила меня от неволи Цефеи. Я обязана тебе жизнью.       — Как и я тебе. Тогда поплыли.       Взявшись за руки, они канули под воду и вскоре скрылись. Цефея осталась позади.