Blue? No, it's pink

¹

Сначала я услышал звук заведенного мотора и скрип зимних шин по снегу, а потом выглянул белый, словно сам был слеплен из ослепляющего снега, наш старенький «субару-форестер». Он любил эту машину также сильно, как и наблюдать за едва видным румянцем в небе. Тонкая полоска розового цвета теряла четкость и расплывалась в надежде поглотить темные волны бушующей ночи. Но для него всё выглядело иначе. Он выводил меня на веранду, сплошь и рядом усыпанную застывшей дрябней, и рассказывал то, что видел он. Я вслушивался в его низкий баритон, от которого шло больше мурашек, чем в самую сильную непогодь; и в ту же секунду этот голос обволакивал меня бархатом. Но больше всего согревали его слова. Возможно, я никогда не смогу говорить так же красиво, как он. Сколько бы книг я ни читал, и ни упрашивал его подискутировать за чашечкой горького кофе. Он имел собственную окраску, которую я не мог уловить больше ни в ком. Он был высоко парящей птицей — его речи были высокопарны, пестрили яркими перьями и колкостями. Глубоко проникающие мысли, которые сразу находили отголосок в сердце слушателя. Гудящий полу звон в ушах, напоминавший эхо в горах. И сказка. Ты больше не видел серых красок, ведь перед тобой находился настоящий Неверленд. Тот самый, на который мы, будучи детьми, так хотели попасть. И теперь эта детская мечта стала частью моего Королевства. А я, в свою очередь, стал частью его идеальной картинки, которую когда-нибудь он повесит над нашим камином. Смятая постель всё ещё хранила тепло с его стороны. Но как только он уходил, я всегда растягивался поперек всей кровати. Ощущение такое, будто я парю среди мягких и взбитых облаков. И это было моим единственным оправданием, когда он заставал меня обмотанным в одеяло (и по-прежнему сонным) около двух часов дня. И хоть сегодня был точно такой же день, как и обычно, я стянул немного взмокшее одеяло с кровати и раздвинул стеклянные дверцы. Наблюдая, как машина скрывается за поворотом, я почувствовал ревнивые укусы мороза. Кажется, сегодня пришёл первый зазимок. Намного раньше, чем мы думали. Вернее, чем нам обещали. От половиц словно веяло холодком, и даже вязанки на ногах не могли составить ему должной конкуренции. Меня всегда поражало, как он, только что ставший из чуть ли не раскаленной постели, мог почти голышом выйти на нашу веранду. «Тебе стоило ходить со мной, когда я только начинал закаляться» Может и стоило, но я никогда не скажу этого вслух! Здешние жители считали, что мороз это злой дух. Он поджидал охотников и лесников, а потом медленно понижал температуру в воздухе. Когда появлялся первый пар, выдыхаемый человеком, он лукаво потирал ладошки и подкрадывался ближе. Сбитый с толку житель, непонимавший как за долю секунды разогналась ледяная вьюга, застывал на месте. И тогда он подходил совсем близко, медленно поднимаясь от ног к кончику покрасневшего носа. И всё тепло покидало тело. Будто вытягивая все живое и доброе из тебя, а взамен наполняя холодным и злым. Что ж, возможно, они немного странноватые, но в целом я с ними согласен. Каждый раз выходя на улицу, меня пробирал волчий холод. Как же здесь, всё-таки, было свежо! И не так, как будто тебя обдувал прохладный осенний ветерок, а как-то по злому. Как-то по чужому. Но я ведь не ребёнок, чтобы верить во всякие там легенды и поверья. Да и сказочников у нас здесь было много. Столько, что всех попросту и не выслушаешь. Но вышел я не для того, чтобы вспоминать все услышанные мною басни. Я хотел посмотреть на небо. Все ещё розоватое небо, после того как из гущи красок выскользнул золотой шар. Рассветы здесь до жути рано, около четырех утра, может, чуть позже. Сейчас же стрелка переваливала к пяти, а из моего рта выбралось первое облачко пара. Не обращая внимания на «приближение» злого духа, я закрыл глаза. Точно так же, как говорил мне делать он.

²

— Ты закрыл глаза? — его теплое дыхание резонировало с вечерней прохладой, и мне казалось что мои уши попросту начнут таять. — Разве ты не хотел мне что-то показать? Для сюрприза как-то поздновато закрывать глаза, ты так не думаешь? — И всё же, просто закрой глаза. Тебе не обязательно видеть это, ты должен почувствовать. Картинка сама придёт к тебе, — говорил он так, будто его охватила рождественская лихорадка, и он хотел показать мне связанного Санта Клауса у нас во дворе. Но я закрыл глаза, как мне сказали. Я не был уверен, но думаю он продолжал смотреть на небо. Сумерки отражались в его глазах, делая его взгляд таким мягким и теплым. А первые звезды напоминали новогодние гирлянды. Когда зажигаются огоньки, все вокруг окрашиваются маленькими лучиками света, верно? Но новогодняя ёлка, на которую их вешают, по-прежнему остаётся темной изнутри. И точно также было с ним. В его глазах, таких опьяненных мягкостью, отражается жизнь, небо и солнечные лучи — всё вместе напоминая северное сияние, но там, за этим отражением, есть что-то. И это что-то смотрело на меня из непроглядной тьмы. Как будто выражению «два темных омута, смотрящих на тебя», действительно имело место быть. Но мне никогда не удавалось разглядеть это нечто. Оно исчезало также незаметно, как и появлялось. Возможно, в моем взгляде тоже было что-то опасное; что-то дикое и первозданное. Как взгляд дикой птицы. В нем была свобода. — Помнишь, ты спросил, каким я вижу небо, — я в предвкушении сглотнул, ведь он говорил о нашем знакомстве. Он помнил его в точно таких же красках, как и восемь лет назад. — Тогда я ответил, каким хочешь его видеть ты. Но все что сделал мой Джинни — похлопал глазками. Ты ведь подумал, каким вообще, черт возьми, можно видеть небо, кроме как голубым? Он рассмеялся сиплым смехом, от которого другие расслаблялись и улавливали его неповторимый вайб. Тем самым смехом, который я не мог выкинуть из головы всю ночь. И тогда я воссоздал в сознании нашу самую первую встречу. Мы встретились на выставке картин в Монако. Оба одетые в хлопковые рубашки и костюмы разного оттенка розового. Выставка предполагалась быть закрытой, только для инвесторов и коллекционеров. «Для любителей всего красиво», так их называл я, ведь сам приехал по приглашению организатора. Не то чтобы я был важной шишкой или любовником Реин Дюканж-Кассан, как считали многие. Просто, очень кстати оказался её другом и искусствоведом, вот и всё. Да и на тот момент это была моя первая выставка. Вместе с Кассан, которой я помогал с организацией и выбором, мы подготовили первую тематическую изобразительную экспозицию — «Homme rouge». В переводе с французского «красный человек». (Не иронично заметить, что «50 оттенков красного» тоже бы идеально вписались, как мне кажется.) Однако, мы вкладывали в это сочетание свой смысл. Девизом проведенной выставки стал «nous sommes tous faits de rouge»¹. Каждая картина, по моей задумке, должна была содержать только оттенки красного, и как исключение, белый цвет для базы. Почему именно он? В цветотерапии считается, что красный — это цвет жизни. Он способствует улучшению нашего кровообращения и придает нам сил. Что ж, по такой логике, люди, пришедшие сюда, уйдут либо супер возбужденными, либо готовыми свернуть горы. Тот день не был чем-то особенным, (исключая тот момент, что это моя первая (!) выставка, как организатора), ни для меня, ни для собравшихся здесь людей. В руках каждого гостя был бокал полусладкого. Идеальный, не самый насыщенный вкус и не настоявшийся цвет. Они с умным видом и с поддельным восхищением задерживались перед каждой рамой. Их взгляд скользил наискось, отмечая этим, что они рассматривали детали, не пытаясь сначала увидеть картину целиком. Я же ходил между ними с приветливой улыбкой, иногда останавливаясь и добавляя небольшие комментарии от себя. Возможно, именно этот молодой человек, слишком молодой, чтобы ходить по таким выставкам, захочет приобрести одну из сегодняшних картин. — Я бы действительно приобрел одну из этих картин, — он заговорил первым, с каким-то вызовом в голосе, будто заметил мой азартный взгляд. Взгляд, который Дюканж-Кассан называла «сегодня ты не уйдешь с пустыми руками, дорогой, не-а». — Но мне кажется, я и так смотрю на мир через розовые очки. Он рассмеялся. Теплым, немного хриплым и уставшим смехом. Стакан в его руках слегка затрясся, а вино завибрировало от грудного хохота. В уголках глаз появились смешинки, но он продолжал смотреть в мою сторону. Его простодушный смех и замечание к себе заставило что-то внутри меня принять второй бокал из его рук. — Тогда, — я бросил на него оценивающий взгляд, специально, чтобы он заметил это, — стоит ли мне устроить в вашу честь следующую выставку? Может, что-нибудь из «obsédé par le noir»²? В ответ я получил только задуманное хмыканье и вопросительный взгляд. Про себя я подумал, что он попал сюда всё-таки случайно. — Так называли художников, которые в первую очередь делали акцент на черный. Но это не означало, что их картины содержали что-то.. злое. Черный цвет придавал им нечто реалистичное или наоборот, мистическое, даже нечто аристократическое! Он будто обладает той решительной силой, которая способна оттенить истинную красоту человека в его первоначальной форме — безобразие наших хаотичных душ, которое должно стать настоящим искусством; придать им простое, но элегантное величие. Но чаще всего, всё-таки, вселить в нас страх. — И в этих картинах нет ни единого светлого оттенка? Даже капли света, которую наша душа также содержит? Может, мрак, вытекший из подсознания безумных художников, и манит нас, влечет к себе своей таинственностью и неведомым страхом, который зарождается в нашей душе, но, — он слегка наклонил голову, чтобы наши взгляды пересекались по одной линии, — но это чувство подъема поддельное, ведь темные оттенки оставляют в нас долю чего-то холодного. — Вы считаете, что светлые и теплые картины заставляют нас испытать чувство неподдельного подъема? — и кто из нас здесь, всё-таки, обладал неподдельным скептицизмом? Человек, который видит в темных тонах лишь угнетающие эмоции, или человек, который испытывает предвкушение от этого. Да, я согласен, что цветовая палитра влияет на нас, наше восприятие, настроение и даже пробуждает в нас эмпатию. Но испытывать благоговейный страх перед чем-то столь величественным, по-настоящему пугающему — не заставляет нас тоже уловить состояние эйфории? — Синдром Стендаля, — кратко пояснил он, будто завершая все мои размышления, — некоторых людей так сильно может впечатлить изобразительное искусство, что они испытывают эмоциональное потрясение. Впечатлить настолько, что у них могут развиться галлюцинации. Сердце начинает бешено стучать, земля, казалось, уже уходит у вас из-под ног, но вы не можете сделать и шага, — и, будто в противовес сказанному, он сделал шаг в мою сторону. Только сейчас я заметил, что у нас небольшая разница в росте. Нет, даже не так. На его фоне я, должно быть, выглядел более миниатюрно, чем обычно. Последние слова он уже шептал мне на ухо. — Словно, картина поглотила не только ваше внимание, но и душу. — Значит, вы говорили с медицинской точки зрения? Будь это картина эпохи возрождения, наполненная проблеском чего-то солнечного или воздушного, или же всё-таки готика: мрачная, напоминающая о наших грехах и неминуемом раскаянии. От второго человек будет испытать лишь тревогу и тошноту. Испытывать настоящий страх, а не ощущать себя на периферии между сознанием и экстазом. — Возможно, — он сделал глоток уже нагревшигося вина, и слегка скривившись, будто подтверждая мои слова, перевёл взгляд снова на картину. — Вы не похожи на человека, который смотрит на мир через розовые очки. — Серьезно? — и вот опять: расслабляющий смех, который разбивается об колонны на десятки маленького и приглушённого эхо. Его совсем не волнует, что его сердечный рокот могут услышать все посетители в зале. — Просто сегодня единственный день, когда я могу их снять. — Что заставило вас прийти? Для инвестора вы слишком увлечены в разговоре об искусстве, — он посмотрел на меня с улыбкой, точно мои слова его посмешили. — А для обычного коллекционера достаточно хорошо разбираетесь в нём. — Не высокого вы мнения о тех, кто здесь собрался, — он обвёл бокалом присутствующих здесь светских котят, не убирая с лица усмешки. Его широкие плечи в секунду закрыли от меня всех остальных людей, словно перед мной тотчас выросла нерушимая крепость. — Дело не в том, что мы выбираем дорогу куда-то. А в том, что внутри нас что-то заставляет её искать. Сегодня моя дорога привела меня в мир всего настоящего. — Что.. — в момент заиграл мой интерес. Я снова стал ребенком, которому материнский голос нежно рассказывает сказку на ночь. Мне захотелось выслушать сказку этого человека, который говорил глубоким и равномерным голосом. Распределяя акценты подобно ножу, проходящему по мягкому и душистому ломтику хлеба, размазывая уже подтаявшее масло. — Что вы имеете ввиду под настоящим? — Господин Ким, вы подарили мне возможность попасть сюда и увидеть мир таким, каким его видят все, — он впервые обратился ко мне по имени, но это меня волновало меньше всего. Увидеть таким, как видят все? Что он хотел этим сказать? Но словив мой растерянный взгляд, медленно продолжил. — Сегодня мы вместе смотрим на эту картину, и видим одно и то же, понимаете? Мы видим одинаковые краски, силуэты, но хоть и испытываем разные эмоции, я всё ещё могу видеть то, что видите вы. Видеть эти картины такими, как видел их автор, какими создала их природа; какими они должны были быть изначально. Дальше я слушал его внимательно. А может не так уж и внимательно, потому что совсем не мог вспомнить что́ именно он говорил. Я различал какие-то непонятные для меня термины, немного севший голос и раскидистый смешок. В помещении, которое было залито солнечным светом, льющимся из панорамных окон и лоснящиемся между людьми, я устремил взгляд на не застеклённые участки крыши. Смотрел в идеально очерченный квадрат из стекла. Смотрел на лазурные небеса, роскошно накрывшие наши головы. И только один вопрос прочно засел у меня в голове с той самой минуты, когда я поднял глаза к верху. — Каким тогда вы видите небо? Мы все смотрим на одно и то же голубое небо, но если вы не такой, как мы.. То каким же? — вопрос прозвучал так, как будто не мои губы его и прошептали. Будто он раздался где-то далеко и был обращен вовсе не к человеку напротив. — Позвольте спросить, Господин Ким, каким вам хочется его видеть? — и я снова растерялся. Нет, не от этого пристального взгляда, под которым я точно уменьшился ещё на 1-2 сантиметра. Его вопрос поверг меня в культурный шок. Небо? Разве его можно видеть каким-то? И тем более хотеть видеть как-то иначе. Я задумался. — Безопасным, — спустя секунды молчания я ответил. И снова создалось ощущение, будто повиснув в космосе, голос раздался совсем близко. Вот только странное ощущение возникло от другого: в космосе нельзя услышать никаких звуков, поэтому голос раздался совсем близко, раздался позади тебя. Раздался прям в скафандре. И прозвучал он таким чужим, что я, насторожившись, прислушался к тому, что скажет этот «голос из скафандра». — Я бы хотел, чтобы оно было безопасным. Чтобы у нас, у людей, были такие же прочные крылья, как у диких птиц. Да, мы научились подниматься выше своей головы, научились тому, что умели перелетные птицы. Мы рассекаем облака стальными пластинами, покидаем границы дозволенного, но все равно опускаемся вниз. Мы думаем, что покорили небо и воду, но всё еще ничтожно малы и боязливы, чтобы так бесстрашно смотреть на то, что бесконечно далеко и долго раскинулось над нами. Как будто мы находимся в застекленном новогоднем шарике, такие свободные, но такие ограниченные. Небо это наша тюрьма, а крылья наши всегда возвращают нас обратно. Я вижу его диким, устрашающим и безбожно сильным. — Иллюзия свободы, — задумчиво ответил молодой человек, массируя указательным пальцем висок. — Оно полностью в нашем распоряжении, но какой от этого толк, когда эти прутья навсегда останутся прутьями. И имя этой тюрьме — беспомощность. Беспомощность. Да, мы все беспомощны перед тем, что в разы превосходит нас всех. Мы все. Я и он. Мы оба беспомощны. — Я могу узнать ваше имя? — Ким Намджун. А ваше полное имя Ким Сокджин, верно? Он протянул мне руку, а я, пожав её и ощутив приятное человеческое тепло, забыл о вопросе, который сам же и задал ему. — Я ответил, что оно меня пугает своей свободой. И вот мы снова стоим на нашей веранде. Запотевшие окна не пропускают мой уставший голос на территорию уютной спальни. Он снова прозвучал так, как будто я слышал его через вакуум. Сегодня Намджун впервые выбрался со мной сюда с момента нашего переезда. Обычно я не выходил на улицу, когда вечерело (становилось сразу на пару градусов холоднее), предпочитая оставаться в зимнем саду. Но весь ужин он смотрел на меня так, так.. предвкушено? Подражая ребёнку, который собирается сделать свой первый подарок и подарить его родителям. В предвкушении увидеть радость на чужом лице. — Ты помнишь мой ответ? — эта зараза улыбалась. Я был уверен в этом, я его не видел, но ощущал себя так, словно это моя лыба расплылась от уха до уха. — Нет, потому что ты не ответил. — Ты почти напрыгнул на меня прям там. Совсем не дождался моего ответа! — он по отцовски потянул меня за ухо, но не как положено отцу прикусил за нежную кожицу мочки. — Следственный эксперимент. Красный цвет возбуждает, — может, это и прозвучало как жалкое оправдание, но перед этим мужчиной и правда не устоять. Особенно, когда он смотрит на тебя так, и пытается будоражить уже застывшую кровь в жилах. — Готов услышать мой ответ? — эта родная издевка в голосе начинает меня раздражать. — Восемь лет прошло, Намджун. — Но тебе всё ещё интересно? — нет, это не прозвучало как вопрос, это звучало как гребанное утверждение. Он всегда знал, что мне интересно. — Выкладывай. Его крепкие руки сомкнулись вокруг моей талии, а впитавшаяся в его голос сказка — наконец-то нашла путь из глубин чужого сердца.

³

Представьте, что вас посетил пророк. Он, словно находясь в замедленной пленке, почесывал свою густую бороду, хмурил такие же густые брови, а в другой руке держал потрескавшуюся трость. И с видом человека, который знает-всё-и-всех, сказал вам, что скоро вас настигнет участь слепого старца. Но, в обмен на все ваши добрые поступки, согласился бы показать ещё раз ту картинку жизни, которую вы ни за что на свете не хотели бы забывать. И знаете, у меня есть то, что я хотел бы видеть всю оставшуюся жизнь, выходя на веранду своего второго этажа. Закрывая глаза мы все равно продолжаем видеть цветные точки. Как будто мозг пытается нас обмануть, и мы никогда не увидим самостоятельно всепоглощающую тьму. Но на деле, мы все ещё пытаемся передать информацию о свете и бликах, которые на нас падают. Но если сконцентрироваться и попробовать соеденить эти мертвые точки в картинку то — вуаля! — вы герой своего подсознания, и теперь владеете своим маленьким выдуманным миром. Мне нужно было всего лишь представить то, что я и так видел каждое утро. Вид из спальни. Горный хребет, напоминавший спину дракона, уснувшего под покровом холодного снега и вечной мерзлоты грунта; хвойные леса, точно изумрудные шахты, сверкающие под лучами золотистого солнца. Всё это — Намджун называл нашим Королевством. Намджун в принципе всё называл нашим. И эта привычка медленно перешла с его языка на мой. Наш снег в танце кружился над позеленевшими полями. Когда наступала весна, с верхушек гор и елей сносило девственно чистый снег. Он мягко приземлялся на слегка почерневшие от копати горные трапинки, и растекался, отдавая дань первозданной природе. Природе, до которой человеческая рука еще не успела дотянутся. Кончиком носа я почувствовал прохладу. Ветер сдул с карниза крыши остатки снега, и те, рухнув на наши ноги, начали танцевать свой танец. Но я по-прежнему не открывал глаза. Призрачная фантазия смешалась с тем, что некогда было реальностью. Потому что сейчас я стоял один. И отчётливо ощущал его руки на своей талии. Как будто на том же месте плотно осели тяжелые волчьи следы. А на карнизе и подавно не могло быть снега, который за одну ночь образовался бы в одну сплошную ледяную массу. Сейчас был только сентябрь. Если бы он был рядом, он бы сказал не бояться. Страх только в моей голове. И этот леденящий душу вой, доносящийся из глубин изумрудных шахт, всего лишь плод моего воображения. Не могло похолодеть так быстро на несколько градусов ниже. Не могло. Я сделал еще один вздох. Глубокий. Парящий. Мое дыхание выдавало те остатки тепла, что остались в моем теле. Может, тот скандинавский дух, о котором мне рассказывали, скрывался среди волчьих стай? В следующий раз я дослушаю рассказ человека за барной стойкой, а не усну на второй кружке пива. Вообще пить не буду. И всё же, розовый цвет, всплывший вне хронологии в моих мыслях — успокоил меня. Все цвета, которые в тот вечер мне показал Намджун — подарили мне настоящее умиротворение. Ведь небо, которое должно быть темно синим — приняло цвет виридана, а облака стали похожими на розовую сладкую вату. Верхушки хвойных деревьев отливали нефритом, а туда, где падали блеклые лучи — отливало дымчато розовой краской. Горы окрасились в темный, густой, брусничный цвет. Ледники были похожи на перламутр, а в свете заходящего солнца — на редчайший розовый жемчуг.³ — Наше Королевство, Сокджин! Наши винные поля и гранатовые ветки елей. Наше морское небо, где как водросли вьются каралловые облака. Это всё наше, и то, что сейчас видим мы — больше не увидит никто. Открыв глаза, я застыл, не сумев даже наполнить легкие прохладой леса. Всё как он и говорил. Перламутровые верхушки смешались с алой линией горизонта. А там где заканчивался виридан и аспарагус, тускнел марсал и кровью наливался кармин. Я попал не в сказку. Это место пугало. Ноги подкосились, и кажется, все вокруг стали великанами. Горы приближались и своим грозным видом давили и придавливали. Небо опустилось ниже, осело на твои плечи и теперь пытается выбить из тебя весь воздух. А взамен наполнить своим могуществом и свободой. Перед мной было настоящее искусство. Искусство природы, искусство богов и древних людей, которые впервые увидев это — испугались. Но самое страшное, эта картина не исчезала. Солцне оставило на небе четкий и не стираемый след. И продолжая смотреть на это безграничное, охватившее весь экватор небо — мне становилось плохо. Плохо и хорошо. Страшное и незабываемое воодушевление поселилось в моей душе во второй раз. Ноги дрожали под грузом увиденного, и хотелось просто осесть на холодные деревяшки. Но в тот раз меня удержали крепкие и холодные руки. Они не дали мне упасть и не дали сдвинуться, заставляя столкнуться с неизбежным. В горах никогда не темнеет. В горах снег всегда оттеняется пепельно розовым, и ты никогда не поймешь, привидилась ли тебе эта кровь или так упала тень. Или, может, злые духи превратили иний на окнах в страшные разводы цвета угасающей жизни, в цвета пропитанные Бисмарком Фуриозо⁴. Тогда и сейчас я испытал на себе синдром Стендаля. Но сегодня, кажется, я падал по настоящему.