lonely soldier, my heart beats for you

      Его телефон врывается звоном в каждодневную рутину по двум причинам.       Нанами звонит лишь по средам и после короткого обмена приветствий всегда говорит по делу, чаще всего бросая дающее надежду: «его состояние стабильно». За ним еще следуют не менее приятные «приходил в сознание на пару минут» или «все показатели хорошие для человека, получившего столь глубокие раны».       Юджи благодарит его по несколько раз, пока сам не путается в словах и стыдится своего нервного срыва в их первый разговор, но Нанами все понимает и не напоминает об этом в лишний раз.       Нобара же звонит, когда вздумается, и разрывает перепонки своим громким голосом. Она жалуется на воздух в Токио, рассказывает о мелких казусах на новой работе, чуть ли не диктует рецепт блюд, что Маки-семпай готовит им на обед или ужин. Мимоходом Нобара всегда спрашивает о том, наведывается ли к нему ее бабушка, и как поживает каннуси. Упоминание последнего может перерасти в допрос с пристрастием, избегать коего Юджи не всегда удается, потому что все сложно и, Нобара, пожалуйста, не дави. Изредка она рассказывает новости и слухи, что окружают большой город.       — Говорят, что война может вот-вот закончиться, — почти шепчет она, — если все пойдет такими темпами, то…              — Поживем и увидим, — мягко прерывает ее Юджи в такие моменты, зная, что не имеет смысла загадывать на будущее, кое и без того столь зыбкое.              — Хорошо-хорошо, — соглашается Нобара и вновь перескакивает к повседневным заботам. Она никогда не заговаривает о себе или о том, как себя чувствует. Он знает, что и звонки эти — легкая мишура, которой пытаются скрыть горечь, поселившуюся в жизни девушки. Однако, даже этого достаточно, чтобы держаться на плаву и не тонуть.       Каждый борется по-своему. И избегать чего-то — неплохой вариант при условии, что удастся вовремя остановиться.       Юджи не смог. И слишком явно ощутил, как яд пускает корни в его мыслях, но Нобара другая. Она сможет, он уверен.       — Береги себя, — говорит он ей всегда.       — А ты — себя, — отвечает она, и дом вновь погружается в тишину.       Юджи часто пытается разбавить ее пробежками или прогулками, что ведут к одному месту — человеку — которое заставляет чувствовать себя не так ужасно. В этот раз храм, тонущий в вечерних лучах, встречает его бликами на поверхности бассейна.       Каннуси вскоре заканчивает вечернюю службу, покидая главное здание и проходя по мосту, у коего Юджи впервые увидел его. Он останавливается, как и в тот раз, и оборачивается. Парень в этот раз не уходит и, стоя перед ториями, смотрит на мужчину, чья фигура под отсветами заката кажется нереальной. Недостижимой.       — Я начинаю думать, что ты ищешь встреч со мной, — вскоре подходя к нему, отзывается Сатору, — хотя я думал, все должно было быть наоборот.       Юджи невольно отводит взгляд, понимая, что совсем разучился скрывать намерения, но в итоге лишь мирится с этим. Разве есть смысл отрицать все после того, как они обнажили перед друг другом крупицы своих миров? Чуть погодя, он кивает, отвечая:       — Так и есть.       Сатору приподнимает брови, испытующе на него глядя.       — Ты не оставляешь мне выбора, — наконец выдыхает он, и немного устало трет переносицу перед тем, как продолжить: — Может выпьем вместе?       — Вы это от радости или от отчаяния? — впервые за долгое время позволяя себе такую вольность, Юджи не может удержаться от улыбки. Она затрагивает его губы и глаза, отчего тени военного прошлого отступают и сквозь ранее глухую стену пробивается парень с лучезарным и задорным взглядом.       Сатору замечает его улыбку, тоже позволяя мышцам лица расслабиться.       — Всего сразу, — он щурит глаза, обретая несколько ребяческий вид.       — В том же баре?       — Что ты скажешь насчет моего дома?       — Вы приглашаете меня к себе? — Юджи произносит это на выдохе, чувствуя, как ему перехватило дыхание.       — Боишься? — Сатору сокращает расстояние между ними, склоняясь и устремляя взгляд прямо на него. Ему едва удается скрыть дрожь и слегка отступить.       — Уверен, я смогу противостоять вам в случае чего, — удерживать беспристрастное выражение лица оказывается не так уж просто. — Так, где вы живете?       Сатору выпрямляется и касается его локтя на краткий миг, после первым сдвигаясь с места и продолжая лукаво улыбаться.       Его дом находится не так далеко от храма и слегка возвышается над остальными, при этом не пестря вычурностью. Юджи подмечает про себя, что снаружи он выглядит примерно так же, как и его дом, разве что сёдзи сделаны из более дорогого материала и площадку перед входом окружает лишь невысокая трава и искусственный пруд.       — Вы… — начинает парень, оставляя обувь снаружи и входя в просторную гостиную, но не успевает продолжить: его опережает Сатору.       — Живу один, — легко отвечает он, словно прочитав мысли. — Располагайся, я скоро вернусь.       С этими словами мужчина скрывается в коридоре, оставляя Юджи в окружении книг, аккуратно расположившихся у настенного шкафа. Наряду с низким столиком и картиной у противоположной от него стороны, лишь книги заполняют пространство комнаты, выглядящей столь же не обжито, как и весь его дом. Это кажется ему странным, но Юджи отвлекается на корешки книг и подходит ближе, вчитываясь в названия и беря в руки особенно интересные.       В глаза тут же бросается тонкая и слегка потрепанная обложка той, что буквально прячется между стеной и увесистым томом. Он осторожно берет ее, перелистывая и в ряде иероглифов натыкаясь на фотографию. Та вся измята и выглядит так, словно ей не меньше десяти лет. Сквозь черно-белые краски на него направлены улыбающиеся лица двух юношей, учеников старшей школы. Они стоят плечом к плечу, приобнимая друг друга со спины и с задором смотря в объектив. У юноши пониже ростом черные волосы, собранные в пучок и узкие глаза, излучающие веселье. А второй — Сатору в молодости.       Юджи сразу узнает его и думает, что тот совсем не изменился. Разве что черты заострились. Он сразу понимает, кто являлся причиной широкой улыбки Сатору. А еще думает о том, что лезет не в свое дело и без спроса ворошит чужое прошлое. Чувство вины немного давит на грудь. Да, убеждает он себя, именно оно и ничто иное.       — Я говорил тебе о нем, — раздается спокойный голос за его спиной, — мой близкий друг.       И только? Хочется спросить Юджи, но он не решается, возвращая фотографию на прежнее место и закрывая книгу, после кладя ее на полку. Обернувшись, он видит Сатору и находит все больше сходств с его юной версией. Осознание немного колет в груди. Кто-то был в его жизни с юности и имел столько времени, чтобы узнать его ближе, стать кем-то важным.       Мужчина успел переодеться в легкое кимоно; он стоит с небольшим подносом, на коем расположились токкури с двумя чашками и тофу.       — Вы все еще поддерживаете связь? — подойдя к столу, он помогает расставить посуду и садится напротив Сатору.       — Нет, — качнув головой, Сатору переводит на него взгляд и разливает саке по чашкам, предлагая ему одну.       Юджи злится. Впервые за долгое время — это чувство обуревает им, щекоча мысли. Он злится на себя за мысли, за предположения, за любопытство и усиливающееся желание стать причиной такой же яркой улыбки, украшавшей лицо Сатору на той фотографии.       Поэтому он находит самый простой способ отвлечься: напиться. Он пьет чашку за чашкой, не встречая сопротивления и чувствуя на себе заинтересованный взгляд мужчины, но тот никоим образом ему не препятствует.       — Почему я? — вновь спрашивает он, будто и не было между ними того разговора несколькими неделями ранее, стоит алкоголю ударить в голову. — Разве я вам не противен?       — Нет.       — Я убивал, — признается тихо, скорее себе, словно напоминает, что не достоин счастья. И не в силах его подарить. — Десятки людей, ни в чем невиновных людей.       — Это в прошлом.       — А если я вновь начну их убивать? — Юджи смеется, вот только смех этот звучит на грани слез.       — Этого не произойдет, — Сатору говорит мягко, и смотрит прямо на него.       — Как вы можете быть в этом уверены?       — Человек, раскаивающийся в своих поступках, никогда не сделает того, что принесло ему столько боли.       Юджи выдыхает, прикрывая глаза. Все вокруг плывет от выпитого, и он почти чувствует легкость во всем теле. За исключением отравляющих мыслей.       — Итадори, — голос мужчины звучит ласково.       Он мелко вздрагивает, но открывает глаза и встречает чужой взгляд, в коем тут же тонет без остатка. Поздно делать шаг назад. Он уже полностью и без остатка.       — В этом нет твоей вины.       Он хочет верить, правда хочет, но это очень сложно, когда тебе известно то, как выглядели лица людей, молящих о пощаде. Имевших свои мечты и желания. Дышавших и живших до того момента, как прозвучал выстрел.       — Ты делал то, что от тебя требовалось и не имел другого выбора, поэтому ты не виноват. Порой обстоятельства толкают нас на намеренные ошибки и нам остается лишь принять это. Порой не все зависит от нас самих. Порой мы бессильны против чего-то, однако это не причина взваливать весь груз лишь на себя.       — Они умирали у меня на глазах, и я ничего не мог с этим поделать, — словно в бреду шепчет Юджи. — Это хуже любой пытки.       — Я знаю, — говорит Сатору, и в его голосе слишком много тоски, — я знаю.       Скажи тот, что все это не важно, парень бы разозлился. Но Сатору не сказал. А его слова о том, насколько ему это знакомо, наоборот служат невидимой опорой. Ведь Юджи не один. Сатору здесь, он рядом.       Опьянение сходит на нет к тому моменту, когда сквозь облака пробивается очертание полумесяца. Юджи сидит, опустив голову на стол таким образом, что может рассмотреть небо через приоткрытые сёдзи. На миг им обуревает желание выйти и сесть на энгаве*, но он вместо этого спрашивает совсем другое, что также скреблось где-то между ребер. (прим. энгава — аналог веранды).       — Я могу остаться у вас на ночь?       Он не видит лица мужчины, поэтому не замечает рябь замешательства и озадаченности, кои, впрочем, не угадываются в спокойном ответе:       — Да.       Юджи вновь, сам того не подозревая, задевает струны чужой души, занимая каждый ее уголок.              Сатору проводит его в гостевую комнату, расположившуюся чуть дальше по коридору. Та оказывается довольно небольшой, но уютной. У одной из стен вновь можно рассмотреть картину с изображением тонких ветвей деревьев в монохромном стиле. Мужчина помогает ему расстелить футон и намеревается покинуть комнату, отступая к выходу.              Юджи закусывает губу и останавливает его, придержав за край содэ. Тот удивленно приподнимает брови и поворачивается. «Что?» остается невысказанным между ними, пока он не делает шаг навстречу, стирая границы дозволенного. Рукав он так и не выпускает, будто боясь, что Сатору вот-вот развернется и уйдет.       — Позволите? — его голос подрагивает. Хотя, нет, он сам весь дрожит (внутри), не совсем понимая и анализируя собственные мысли. Просто следует тому, что велит ему делать его глупое-глупое израненное сердце.       Сатору кивает. И, возможно, волнуется так же, как и он. Это заметно по сжатым губам и складке между его бровей.       Юджи сглатывает, выпуская из руки содэ и обнимая его. Пальцы хватаются за приятную ткань кимоно, и он невольно думает о том, что оно мягче на ощупь, чем его рубашка. Сердце пропускает удар, и начинает биться с удвоенной скоростью. Стоя так, прижавшись к Сатору, он может почувствовать то, как вздымается чужая грудь при каждом вдохе. А еще услышать, как бьется еще одно сердце. Возможно, столь же израненное, как и его. Нужно только прислушаться и прикрыть глаза.       Тук-тук.       Миг.       И вновь: тук-тук.       Словно вопрос: ты слышишь? Слышишь моё сердце? Оно бьется так из-за тебя.       Сатору мгновение не двигается, но в итоге оттаивает и обнимает его в ответ, осторожно заключая его в кольцо рук. Одной ладонью он слегка сжимает его спину, притягивая ближе, другой же проводя по волосам. Юджи чувствует себя так, будто вот-вот растворится в нем.       Впервые объятия дарят ему ощущение безопасности. Впервые он думает о том, что мог бы простоять так хоть десятки, нет, сотни лет.       — Места хватит и на двоих, — выдыхает Юджи, уткнувшись лбом в его плечо и сосредоточившись на том, чтобы исправно дышать.       Вдох-выдох.       Тук-тук.       Вдох-выдох.       — Ты пьян, — тихим голосом отвечает Сатору, но не отстраняется. Юджи готов поспорить, что губы того приподнялись в намеке на улыбку.       — Вовсе нет, — возражает он, звуча обиженно.       — Ты можешь пожалеть завтра.       — Не пожалею. — Парень вскидывает голову, хмуря брови и взглядом пытаясь передать уверенность в своих словах. — Я не хочу, — он прерывается, но лишь на краткую секунду, — чтобы ты покидал меня.       — Ты используешь запрещенные методы, — Сатору усмехается, щуря глаза и все-таки немного ослабляет объятия.       — Я пытаюсь быть искренним, — Юджи стоит на своем. И знает, что без алкоголя в крови не был бы столь открыт. Он не жалеет, что напился. Правда.       — Учти, ты сам это предложил, — наконец сдается мужчина.       — Снимаешь с себя ответственность? — в его игривости тоже виноват алкоголь.       — Стараюсь на тебя не давить, а ты делаешь обратное, — отвечают ему.       Сатору качает головой, будто и сам не верит в реальность происходящего.       — Потому что ты просил довериться тебе, — шепотом.        — Я… — мужчина отпускает его, но тут же ладонями обхватывает его лицо, слегка склоняясь. Теперь их глаза находятся на одном уровне. Юджи может разглядеть свое отражение: парня со слегка взлохмаченными волосами и горящим взглядом. Неужели он всегда так смотрит на Сатору? Он настолько очевиден. Настолько без ума от человека, смотрящего на него таким же (влюбленным) взглядом. — Спасибо, — Сатору слегка улыбается, прижимаясь своим лбом к его и говоря тихое: «не покину, ни за что».

* * * * * *

      Очередной звонок стучит в размеренность августовским утром. Юджи отвечает после третьего гудка, прислонившись к стене и взглянув в сторону сада. Тот, как и всегда, пестрит яркими цветами, пристрастившимися к ласке бывшей домовладелицы.       — Алло?       С того конца его голос встречает продолжительная тишина.       — Нанами? — пробует он вновь, вспоминая, что тот давно не звонил, перед этим заверив его, что Мегуми идет на поправку.       Но вновь натыкается на молчание и хмурится, допустив мысль о том, что кто-то мог подшутить над ним.       — Кугисаки, это ты? Если это твоя очередная шутка, скажу, что это совсем не смешно, — выдыхает он, надеясь, что это действительно Нобара.       Такие действия вполне в ее характере. Больше всего ей нравится подшучивать над ним или доводить до белого каления.       Однако вместо ее высокого голоса он слышит того, чье лицо в воспоминаниях становилось все менее четким. Того, кого он и не надеялся услышать. Узнавать от Нанами — да, но не разговаривать лично, потому что… потому что тогда, казалось, все оборвалось.       — Юджи.       Ему приходится сжать свободную руку в кулак, чтобы убедиться в правдивости происходящего. Ком поперек горла мешает дышать, виски отдаются небольшой болью. Голова идет кругом, и вместе с ней пол под ногами, но он держится на своих двоих. Точнее пытается держаться.       — М-мегуми? — получается совсем слабо, на выдохе.        — Мы можем встретиться? — короткая, но достаточно ощутимая пауза. — Я сейчас в Кодзусиме.        — Но ты ведь…       — Мне лучше, — прерывает его голос с того конца, словно следующие его слова настолько очевидны, — правда.       Мегуми жив. Мегуми в порядке и словно не было того ужаса, что они пережили, словно это все лишь один большой и долгий кошмар.        — Я… ты где? — сдается Юджи, в голосе его смесь изумления и почти забытой радости.       А спустя двадцать минут он находит ближайшее кафе, где они условились встретиться. Входит торопливо, по привычке взлохмачивая волосы и оглядывается по сторонам, замечая, что в такое время посетителей не так уж много.       Мегуми вырастает перед взором почти сразу. Высокий парень с темными волосами, сидящий чуть в отдалении. При свете дня его бледность выглядит особенно болезненно. Он похудел. Превратился в свою тень. Щеки его впали, а запястья истончились. Во взгляде то же, что и у него каких-то два месяца назад, когда он только сюда приехал, и был готов сорваться в любой момент.       Юджи хочет накричать на него, но еще больше уберечь от жестокости окружающего мира. Вот только он не может сделать ни первого, ни второго, поэтому подходит ближе и садится напротив, не сразу поднимая взгляд на друга.       — Привет, — Мегуми смотрит на него почти так же, как и в те дни, когда они просыпались не под аккомпанемент взрывающихся бомб.       — Привет, — он ненавязчиво разглядывает его, — выглядишь ужасно.        — А вот это было больно, — в голосе ни доли обиды, — я бы посмотрел на тебя, если бы тебе всадили три пули разом.       Они переглядываются и смеются. Здесь в маленькой деревне, вдали от того ужаса, что им пришлось пережить, сидеть вот так и смеяться без оглядки оказывается приятно. Многое остается невысказанным, но пока это не имеет значения. Пока они, не сговариваясь, лишь впитывают каждую прошедшую секунду, ведь реальность очень похожа на их глупые ночные разговоры.        — Вот закончится эта чертовщина, я тебя свожу в самое лучшее место, где подают просто невероятное сашими, — мечтательно произносил Юджи в редкие безмятежные ночи. — Только попробуй отбросить коньки раньше того, как сделаешь это, — шутливо грозил ему Мегуми, — с того света достану.       — Ой как страшно, — корчил гримасу он, — еще лучший друг называется.       И смех их был слаще мёда.       — Так, где самые лучшие сашими, говоришь? — звучит за столом между ними, как только смех сходит на нет.       Юджи щурится, зная, что не он один помнит, но говорит другое:       — Что теперь?       — Вернусь в Токио, — Мегуми оглядывается в сторону окна. На его лице неуверенно расцветает мягкая улыбка. Он ведь тоже прежде всего юноша, лишившийся покоя слишком рано. — Попытаюсь начать жить как все.       «Даже если это невозможно». И они оба это прекрасно знают.       — Наконец-то встречу цветение сакуры не с оружием наперевес, — добавляет он, продолжая вглядываться в окно.       — Ты все еще… с ним? — Юджи пытается не выказывать беспокойства, но его глаза говорят за себя. Да и кого он старается обмануть? Того, с кем делил последние крупицы человечности?       Парень молчит какое-то время. Пальцами он барабанит по столу, не отрываясь от созерцания людной улицы, словно увидел там нечто необычное. Безмятежность и столь чуждую ему рутину. Лучи солнца пробиваются сквозь стекло и приятно греют, вовсе не обжигая.       — Я ушел от него, — наконец отвечает он, и три эти слова даются ему с трудом. Юджи это видит. — Спасибо.       — За что? Я ничего не сделал.       — Ты не предавал нашу дружбу, не взирая на его действия, — Мегуми поднимает на него взгляд, мельком скользнув по левой руке. Той, что будет всю жизнь служит напоминанием о человеческой жестокости, коя страшнее всего остального.       — Я бездействовал, зная, что он делает тебе больно, — морщится Юджи, вновь чувствуя пульсирующую боль в пальцах.       — Ты был рядом. Этого было достаточно, — бледные губы складываются в легкую улыбку. Мегуми встает, подходя к нему и опуская ладонь ему на плечо.       Прежде чем молчание так и норовит затянуться, превратившись в ком неловкости, он произносит напоследок:       — Я пойду. Был рад увидеться.       — Береги себя, — говорит Юджи ему в спину и не оборачивается, вслушиваясь в удаляющиеся от него шаги.       Они, возможно, больше не встретятся.       Или дороги сведут их вновь когда-нибудь.       Но одно остается ясным:       Они ошибались.       И в итоге все равно смогли различить то, что скрывалось за облаками.       Звук шагов прерывается, как обычно происходит с дождём летними вечерами. Только барабанил по крыше, и вот его уже нет.       Юджи плачет и улыбается.

* * * * * *

      Тории отливают пряно-красным в заходящих лучах солнца. Он переступает их, оказываясь на территории храма и впервые различая пруд, над которым возвышается тот самый изогнутый мост, у которого он видел Сатору столько раз, что уже и не счесть.       Он омывает руки и лицо в бассейне, только после этого подходя к главному зданию, чтобы зажечь благовонии в память о дедушке. Он не делал этого со дня похорон. Не мог. Ни войти на территорию святилища, ни сказать «прости, я подвел твое доверие». Палочки тлеют в руках, отдаленно напоминая сигареты. Последнюю он курил так давно, что уже и не вспомнит, какой она была на вкус. Это было в начале лета, да, точно.       Поклон, за ним еще один.       И еще один, чтобы после оказаться на коленях, опустив голову.       Алтарь для вознесения молитв отвечает ему молчанием, пока он шепчет:       — Я постараюсь, постараюсь жить достойно, чтобы после взглянуть тебе в глаза без этой горькой вины.       Его голос звенит, отскакивая от стен.       Но ему и не нужен ответ, только быть услышанным. Этого будет вполне достаточно. На большее он и не надеялся.       Проходит долгое мгновение прежде, чем он поднимается на ноги, откладывая почти истлевшие палочки на специальный помост. Образ человека, заменившего ему родителей, немного поблек. Сколько Юджи не пытается, не может собрать чужие черты в одну общую картину. Ему удается вспомнить лишь отдельные детали, морщинки у глаз, и у губ, когда он улыбался. Седина, коснувшаяся волос и сухие руки, крепко сжимавшие в объятиях.       Сатору стоит чуть поодаль. Он не знает, насколько давно, и все же поворачивается к нему, неторопливо подходя ближе. На самом деле, тщетно пытаясь скрыть эмоции, взволнованным морем затрагивающие все его лицо. Рядом с Сатору вообще трудно что-либо утаить, все буквально пытается вырваться наружу, просачиваясь сквозь крохотные щели.       — Я могу, — парень выдерживает краткую паузу, поднимая тоскливый взгляд на мужчину и думая о том, как хочет оказаться в кольце его надежных рук, — остаться у вас сегодня?       Не хочу быть один. Не хочу возвращаться в ту пустоту, стыдливо кроется правда за смелым вопросом, ведь в этот раз он ни капли не пьян.       Сатору как будто все понимает, окутывая его нежной улыбкой и кивая. Не спрашивая ничего из того, что плещется у него во взгляде. Юджи ему за это благодарен. Лишь делает маленький шаг ближе, перед этим оглянувшись, и сжимая его локоть несильно, как бы давая физическое подтверждение своим действиям.       — Я подожду вас.       — Не стоит, ступай первым, — мужчина отступает, — я, возможно, немного задержусь из-за вечерней службы, — и вкладывает ключи в его ладонь, так, что их пальцы соприкасаются.       Юджи пытается воспротивиться, но сдается и принимает их, вскоре покидая территорию храма. Вот только он жалеет о том, что не дождался его уже на пороге. Фотография, найденная в тонкой книге, опаляет память и вынуждает согнуться под весом неприятных мыслей.       «Тот человек тоже мог вот так войти к нему?» — думает он и не может заставить себя пройти дальше, вместо этого поворачиваясь к энгаве и садясь на самый край.       «Тот человек был особенным для него?»       «А сейчас?»       «Я ревную?»       «Не хочу быть один»       «Приди»       «Приди же поскорее»       «И позволь мне забыться в твоих объятиях»       Юджи понимает, что задремал, как только открывает глаза и вместо вечернего неба натыкается на яркий полукруг месяца, окруженного парочкой звезд. Он с минуту еще лежит, держа руку на груди и слыша размеренный стук сердца.       — В итоге я все равно заставил тебя ждать, — слышит он голос сбоку. Мужчина звучит расстроено и виновато. Юджи хочет заверить его, что не стоит чувствовать себя виноватым, что все в порядке. В полном порядке.       Ведь, ведь у них все в порядке?       Да, в порядке. Они в порядке, убеждает мозг.       Нет, говорит его израненное и такое глупое сердце. Нет, пока призраки прошлого цепляются и мешают сделать глубокий вдох. Нет, не в порядке. Он не в порядке.       Стоило бы забыть, закрыть случайно раскрывшийся ящик Пандоры и сделать вид, что это не важно. Стоило бы отпустить и присмотреться к настоящему, а не искать намеки в истлевшем прошлом. Но он не может, потому что сам себе не доверяет полностью и хочет быть уверен, что его не бросят, не забудут, не оставят.       — Твой близкий друг… ты, — Юджи сглатывает, не в силах продолжить. Прикрывает глаза и вслушивается в звук своего голоса, когда наконец решается: — Ты любил его?       Молчание тянется, окружая их, как паутина, и в тот момент, когда он думает, что ответа не последует, Сатору произносит едва различимо, будто слившись с нахлынувшей ностальгией:       — До искр в глазах.       Не отрицает, не скрывается, не пытается перевести тему, потому что этого не избежать, если они хотят двигаться дальше.       — А он? — тихо, с отголоском страха.       — Отчаянно, — кажется, мужчина усмехается, — это-то нас и погубило.       Юджи наконец садится, приподнимаясь на локтях. Боязливо смотрит на него и видит неприкрытую скорбь на чужом лице, что в этот миг кажется неестественно бледным. Это выражение лица известно Юджи. Он выглядел также, когда умер дедушка и от него остался лишь прах. Маленькие частички весом настолько маленьким, что трудно было поверить, что некогда они были живым и таким родным человеком.       — На самом деле, — вскоре продолжает Сатору и встречает его взгляд, смотря из-под полуприкрытых ресниц, — я вернулся сюда не из-за просьбы отца.       Парень не перебивает его, лишь неуверенно тянет руку и накрывает его ладонь, не встречая сопротивления.       — Я сбежал, — слишком знакомая интонация и чувства, бьющиеся за этими словами, ведь Юджи тоже сбежал. — Сугуру, он… бывал резок и порой слишком упрям.       В глазах мужчины море бушует так, словно вот-вот назреет буря и сметет даже самые стойкие скалы.       — Однажды, поздней ночью он вернулся с глубокой ножевой раной, уверенный, что я смогу залатать его, как и всегда. Как делал раньше. Но, это был не порез, черт возьми. Его буквально чуть не зарезали к чертям. Он не говорил, но часть крови на одежде была не его. Сколько я бы ни умолял, он отказывался идти к врачам. Не мог, иначе за больницей последовала бы полиция, а оттуда — одна дорога.       Юджи буквально чувствует всю ту боль, что была запечатана в чужом сердце и не могла выйти наружу. И не знает, что чувствует. Не ревность. Разве что желание помочь, сказать, что они теперь вдвоем. Вместе справятся с этим.       — Я… я не смог.       Сатору настолько сильно сжимает челюсти и губы, отчего ранее тонкие вены на шее вздуваются.       — Не смог спасти его, а после не смог заставить себя взять скальпель в руки вновь. Не посмел.       — Ты не виноват, — Юджи слегка сжимает его пальцы, пытаясь вложить в голос все то, что расцветает в мыслях.       Мужчина немного расслабляется, вновь обращая взгляд к нему и слабо улыбаясь.       — Все еще думаешь, что я непорочный? — даже в такой момент он не упускает возможности вставить нечто несуразное.       — Это не важно, — шепчет парень, взглядом выдавая все свое волнение.       Проходит несколько минут прежде, чем Сатору вновь подает голос.       — Я был уверен, что умер в тот день вместе с ним, но потом, — он поднимает свободную руку, касаясь кончиками пальцев его щеки, — потом в глаза бросился юноша, всколыхнувший нечто в моем сердце, и тогда я понял, что безвозвратно начал тонуть, ощущая себя настолько живым, насколько это вообще было возможно.       Слова не должны звучать столь пронзительно, но звучат и бьют наотмашь, вынуждая зажмуриться и вновь посмотреть, чтобы убедиться — это правда. Слова не должны вызывать столько всего разом. Слова не должны помогать ему чувствовать себя полноценным, нужным, но именно это они и делают.       — Поцелуй меня, — выдыхает Юджи и придвигается ближе, пытаясь скрыть дрожь в голосе, — и давай забудем обо всем, кроме нас.       Сатору не скрывает искреннего изумления и замешательства, кои раньше пытался спрятать. Разглядывает его оторопело с мгновение и отстраняется, но лишь для того, чтобы спросить с тревогой, не за себя, за Юджи:       — Ты правда… правда хочешь этого?       Потому что он не хочет давить, не хочет принуждать и готов ждать столько, сколько придется.       — Да, и уже давно, — откровенно отвечает Юджи, не обращая внимания на то, как его щеки покрываются краской.       Сатору усмехается и дарит ему еще один взгляд полный нежности, после чего одной рукой обхватывает его шею, другой приподнимая за подбородок. Он слегка склоняет голову так, чтобы их носы соприкоснулись.       — Ты такой красивый, Юджи, — шепчет на выдохе, — такой невероятный, — продолжая смущать.       Затем накрывает его губы, мягко сминая и не давая опомниться. Целует он бережно, почти целомудренно, не напирая и словно бы спрашивая разрешения. Юджи неловко отвечает, чувствуя, как сердце стремительно ускоряет свой темп, вот-вот норовя сорваться с общепринятого ритма. Пальцами он шарит вдоль одежды, пока не обхватывает мужчину за плечи, притягивая к себе в молчаливой попытке удержать, слиться в одно, ощутить себя нужным.       Сатору улыбается сквозь поцелуй, и Юджи уже более смело зацеловывает эту улыбку, касаясь то верхней губы, то нижней и тоже шепчет в перерывах словно молитву:       — Не оставляй, не оставляй, не оставляй.        — Я здесь, я тут, я рядом, — вторит ему Сатору и лучше слов может быть лишь желанное прикосновение, краткая нехватка воздуха и его руки на шее и спине. Лучше может быть его затуманенный взгляд, как только они отстраняются и Юджи замечает насколько сильно покраснели его губы.       «Больше, хочу больше», — словно в бреду думает он и урывает еще один поцелуй, уверенно касаясь пояса оби, повязанного вокруг чужого кимоно.       — Ты уверен? — тихо-тихо спрашивает Сатору, опуская голову ему на плечо и не препятствуя, позволяя ослабить узел. — Это вовсе не обязательно, если ты чувствуешь, что еще не готов.       — Я хочу, — также тихо отвечает Юджи и ведет ладонями вдоль его спины к лопаткам, чтобы после обнять, — поверь мне.       — Ты уже раньше…?       — Нет.       Юджи думает о том, что они походят на неуверенных подростков, и глупо улыбается. Сатору поднимает голову, ловя его взгляд и вновь целуя, неторопливо и более расслабленно. Отстраняется на миг, тут же касаясь губами виска, кончика носа и застенчивой улыбки.       — Хорошо, — он начинает после, тут же запинаясь и выдавая свою нервозность, — тогда просто доверься мне, ладно?       — Я уже это сделал, — Юджи отводит взгляд, все больше смущаясь, и первым поднимается на ноги, перехватывая его ладонь.       Комната тонет в полумраке. Лишь лампа в коридоре слегка освещает порог, позволяя глазам привыкнуть к окружающей темноте. Они стоят близко-близко, вслушиваясь в дыхание друг друга и не торопясь с действиями.       — Могу я? — тихо спрашивает парень, поднимая взгляд на Сатору и касаясь края его одежд.       Мужчина выдыхает и кивает, позволяя полностью развязать пояс и дать ему упасть на пол. Юджи ведет руками вдоль кимоно, раскрывая его и осторожно снимая. Шелк податливо спадает с чужих рук, оседая под ногами вместе с оби. Сатору остается в тонкой рубашке, сквозь которую четко проявляется линия ключиц. Помедлив пару секунд, он все-таки прикасается к ним, подушечками пальцев ощущая тепло кожи.       — У тебя холодные руки, — смеется мужчина, но позволяет исследовать свое тело. Юджи не сводит с него взгляда, вскидывая голову и пробираясь пальцами под ткань рубашки. — Не смотри на меня так, — теперь без смеха, с напускной серьезностью звучит томное.       — Как? — он давит улыбку и ведет ладонью к самому сердцу, чувствуя то, как оно беспорядочно бьется. Почти так же, как и его. Столь же отчаянно и быстро.       Словно пытается сказать, что давно уже отдано другому человеку. Что давно уже выбивает имя, кое приятно ложиться на язык и постепенно расстворяется.       — Слышишь? — Сатору наклоняет голову к нему, делая шаг навстречу и накрывая его руку, продолжающую покоиться у сердца. Его пальцы слегка подрагивают. — Оно бьется для тебя.       — Слишком громкие слова, — Юджи лукаво смотрит на него и выдыхает в губы, дразня. Ему нравится смотреть на мужчину вот так и видеть в чужих глазах бесконечное море. Нравится смотреть и знать, что чужой взгляд направлен на него так, будто в нем, в таком поломанном человеке, собрались вселенные. Нравится смотреть и ощущать бесконечную любовь, что своим теплом излечивает даже самые глубокие раны.       — Тогда, — Сатору притягивает его за талию, урывая короткий поцелуй, — оно бьется, чтобы я жил и любил тебя.       — Теперь похоже на правду, — парень щурится, поднося чужую ладонь к своей груди, — слышишь? — спрашивает полушепотом и повторяет его же слова, — оно бьется, чтобы я жил и любил тебя.       Потому что это правда, потому что Юджи — тоже — смотрит на Сатору так, будто кроме него в мире больше никого нет, и Юджи надеется, что тот знает, насколько глубоки его чувства. Ведь, ведь он уже навечно на орбите одного Сатору, кто заменяет ему Солнце. И отныне сердце его будет биться в унисон с другим.       Тук-тук.       — Слышишь?       Тук-тук.       — Люблю.       Тук-тук.       — Навечно.       Тук-тук.