Несчастное сознание

      Это выворачивает не просто наизнанку, а тошнотворно на поверхность самым оголенным — тонкими проводами чувств, которые как иглы впиваются в мягкие участки сердца. Он не хочет терпеть такую боль. Такая боль восхищает своей силой и совершенно намертво прибивает о крышку собственного гроба.       Он не выбирал такие чувства.       Он не выбирал такую встречу.       Он не выбирал такого человека.       Такого.       Это когда только от одного глубокого взгляда в чужие бездонные воздух застревает в горле невольной тоской. Это когда нечаянное, почти воздушное прикосновение к твоей опороченной руке выстреливает тонкими зарядами по всему телу. Это когда первый звук его родного голоса на вечность закрепляется в голове и крутится, крутится там безостановочно. Нил Джостен — непрошенная случайность, болезнь, чистейший яд. Нил Джостен — яркий мир, звонкость и первосортная боль — родная, любимая — выбивающая то непрочно твердое, что покоится под дрожащими ногами.       Нил Джостен многолик и чертовски упрям, вызывает у Эндрю Миньярда, который все еще слегка разваливается, острое диссонирующее чувство придушить его руками и одновременно зацеловать до полусмерти.       И у Эндрю кончается терпение. Он почти умеет себя сдерживать, но на такую аномалию в лице новенького все его ограничители, держащиеся на тонких нитях самообладания, рвутся звучно и так быстро, что кажется их и вовсе не было. Тогда-то Нил и попадает под горячую руку, которую почти дожирает огонь.       — Убью, — о, это стальное, холодное, сказанное с чистейшей ненавистью.       — Отложи на немного свой план, — в противовес спокойное, почти насмешливое.       У Эндрю скрипят зубы, дробясь в перемолотую крошку бешенства.       У Эндрю взрывается мозг и колокольный звон невыносимо долбит по слуху.       У него не осталось времени. Он итак дотянул до последнего, и лишняя секунда уже звучит как нечто немыслимое.       А этот безумец Нил улыбается так дробяще ярко, что у Миньярда глохнут не только уши, но и слепнут глаза.       Невозможно.       Нестерпимо.       Божественно.       Противоречивость опутывает сознание, и у Эндрю случается ломка, не щадящая здравого смысла. Ведь иначе он не может объяснить почему тело одним броском кидается вперед и так блаженно скрипит под пальцами чужая ткань футболки.       И целоваться с Джостеном не просто удовольствие, а концентрированный в одной точке кайф. Эндрю не ожидал, что будет так сладко и горько, не ожидал, что собственные пальцы будут бегать в лихорадке по израненному шрамами лицу, по растрепанным волосам, по тонкой коже на ключицах.       И уж точно не ожидал, что его не откинут до экватора ада холодностью и непринятием его такого больного и изуродованного.       Эндрю ментально не справляется, когда Джостен, не желая разрывать поцелуй, терпит удушье, но продолжает ответно и грубо целовать его губы.       Это возбуждает. Сильно. Рядом не галлюцинация, а ощутимая реальность, бегущая мурашками по телу. И все скатывается в одно пространство, перед глазами только один человек, а вокруг глухая пустота без линий и границ.       Они вдвоем. Дышат одним воздухом, мыслят в одной плоскости, целуют, не задумываясь о себе, а лишь о другом. Всего себя отдавая так беззастенчиво и открыто, буквально крича «Вот он я». И у Эндрю впервые накладывается блажь спокойствия на воспаленные прошлыми травмами бугорки извилин. В руках долгожданный наркотик, который струится по пальцам мягкими поцелуями, сияет огненным оттенком рыжих вихрей и спутывается замутненным глубоким синим. Нил смотрит на него пронзительно, вдумчиво и настоятельно. В этих глазах где-то на ободке сквозит пережитая не раз боль, ближе к зрачку переливаются чувства теплые, воздушные, совсем мягкие, идущие в полный разрез с острием белка, в котором неподдельная правда — ему было больно и будет впереди больно не раз.       А причиной этой боли станешь ты, Эндрю Миньярд — каким-то жужжащим фоном в неправильной трактовке плавает как мазут в чистом озере.       Это искалеченная правда, которая буквально кричит в своей немоте, заставляет Эндрю содрогнуться и сделать шаг назад. Шаг назад, который перекрывает и останавливает рука Джостена, утягивающая за талию в свободное падение на кровать. Прижимающая к себе так близко, что при падении вы сталкиваетесь не только телами, но и выдохами.       — Эндрю, — голосом дрожащим, но стойким, уверенным, изнывающим от нетерпения.       — Нил, — впервые по имени, впервые так оголенно своими чувствами. Эндрю уже не страшно, он теперь все понимает. Осознание, что Нил Джостен это не только отрава и сладость, а отрава и сладость добровольная, принятая на вечность с безумной улыбкой влюбленного, действует по странному успокаивающе.       Эндрю Миньярд влюблен. Плюс еще одно заболевание в его хрестоматийной папке ментальных трещин. И любит он пятью буквами и отданной жизнью наперед. Любит искалечено, ведь только так умеет, но от того не менее искреннее, жутко сильно и поглощающе.       Нил снова улыбается, у Эндрю от этой улыбки зарастает плющ в сердце и образовывается непаханое поле, которое предстоит день за днем засеять пестрыми цветами жизни — красные будут страстью и ревностью, от них не избавиться, как от капель крови на футболках; синие — стойкостью духа, который будет порождаться в очередных испытаниях; белые — неизведанной нежностью, которая будет взращиваться долго и упорно годами.       У них впереди тяжелое бремя, скрашенное нечто запредельным, вслух не проговариваемым.       А сейчас в распоряжении предрассветный час, когда Кевин еще спит и не брезжит тренировками, заставляя всех выходить на утреннюю пробежку.       В распоряжении у них только мгновения, но удушающе приторные, кислотно-сладкие, обоюдно взаимные.       Нил извивается под чужим напором, а когда его телу становится непривычно приятно, то раскрывается еще больше и одаряет слух Эндрю умопомрачительным стоном. И у Эндрю в очередной раз сносит голову — поцелуи становятся смазанными, движения лихорадочными, но руки заботливо поддерживают чужую голову, руки, ноги; язык мягко стелится влажностью по дрожащей коже, и в перерывах, когда Нил содрогается телом, поцелуи становятся самыми нежными из всех, что способен отдать Эндрю.       Это нетипично, болезненно и искорежено, но именно так переламывается неправильно сросшаяся кость, и Эндрю учится любить. Точнее, выражать свои чувства, ведь любит он уже давно и прочно.