***
7 июля 2021 г., 16:15
Colde — I’m in love
Почему небо так любит хмуриться, когда Чонину хочется улыбаться? Этот сезон дождей, кажется, затянется надолго, играя тяжёлую классическую симфонию на контроктаве его и без того слабой души. И где только набраться сил нажать на ноты, которым суждено тёплым июльским утром играть в ритме анданте? Он сжимает в руках одеяло и утыкается в подушку полураскрытыми влажными солёными губами. Так грустно отчего-то, так невыносимо ждать повода для улыбки, когда из глубины души, надрывы на сердце ножом делая, печаль льётся, и кажется, не осталось в этой жизни для него больше светлых солнечных дней — он застрял в пелене спускающегося с рыдающих небес дождя, вытирая слёзы длинным рукавом огромного чужого свитера, и внутри невыносимо тяжело, когда он задумывается об этом: в центре солнечного сплетения что-то, покалывая, рвётся наружу, всё тело окутывает дрожь, и он не знает, когда это прекратится. Вот бы позволить этому вылиться да освободиться от тяжкой ноши. Внутри у него как будто застряли грозовые тучи — и витают тревожно над городом, принося с собой ветер и разочарования. Как было бы здорово позволить разразиться шторму, чтобы избавиться от боли в груди? Но он… всё ещё копит солёную воду, тихо выплёскивая её слеза за слезой в эти тихие, безмолвные рассветы, за которыми не видно восходящего солнца. В его жизни всё так и происходит. Новое утро ещё не повод для солнца выйти из-за туч. Зарываясь в одеяло, он находит в себе силы подняться с постели, утирая лицо руками. Не хочется, чтобы ребята увидели, как он снова плачет без какой-либо причины — просто на сердце тяжело, и бывают дни, когда слёзы тяжелеют на хрупких ресницах, а выплакаться причины нет. Лицо его бледное, подобно небу над головой, руки дрожат, его знобит, но он делает шаг вперёд. Ещё нет полудня. Рань неимоверная — Хан на соседней кровати похрапывает, укутанный с головой, а значит, все ещё спят. Все, но Чонин знает, кто уже проснулся. Только они вдвоём в восемь утра не спят — два глупых ребёнка, знающих, что рано или поздно зайдут друг к другу в комнату. В сезон дождей им особенно сильно хочется греться в этих объятиях. Дверь в комнату слегка приоткрыта. Чонин видит сквозь щель, как разбросаны по подушке светлые волосы, как худое тело прячется в одеяле. Хёнджин всегда приоткрывал дверь поутру — чтобы младший знал, что может зайти. Всхлипывая, Ян нажимает на ручку и босыми ногами шлёпает по ламинату. — Малыш пришёл? — Хёнджин тихо усмехается, слыша, как тот неровно, надломлено дышит, утыкаясь носом в толстое пуховое одеяло. — Малыш пришёл, — шепчет тот в ответ. Все остальные в комнате спят: после вчерашней тренировки, что закончилась глубокой ночью, их сморило — теперь до самого ужина проваляются в спальнях. — Хён, не знаешь, когда дождь кончится? Хёнджин скидывает с себя одеяло и протягивает руки вперёд, приманивая младшенького длинными худыми пальцами в свои объятия. — Иди ко мне. Тот тут же опускается к нему на кровать и ложится рядом, позволяя Хвану обвить его талию и спину. Чонин накрывает их обоих одеялом и утыкается в основание горячей шеи напротив. — Снова плачешь? — хрипит Хёнджин, сжимая его талию в своих ладонях. Тот тихо угукает. «Прости, что вынужден омрачать твоё тело своими глупыми слезами», — позволяет себе мысль Чонин, трётся лохматыми на затылке волосами о его ключицу и стискивает ладони в кулаки, робко касаясь груди Хёнджина. — Поплачь, — улыбается Хван, целуя его в макушку. — Всё будет хорошо, Чонин-и. И сезон дождей однажды кончится. Чонин вдыхает аромат его тела. Утром оно, не приукрашенное парфюмом, пахнет роднее всего: домом, уютом и какой-то любовью, которую они проявляют, лишь встречая рассвет, чтобы забыть о ней по наступлении глупого бесчувственного полудня. Пахнет тем, кем они были на самом деле: наивным слезливым младшеньким и красивым, чутким хёном. Чонин роняет прозрачные слёзы ему на грудь, хныча в глубине одеяла. — Но почему… так больно? — ломается он. — Рядом со мной — больно? — Хёнджин переплетает их ноги и ластится подбородком о его висок. — Рядом с тобой — ещё больнее, чем должно быть, — на выдохе произносит Чонин, улыбаясь, чтобы скрыть рыдания, но уголки губ неприятно режут кожу лица, и он, стискивая зубы, тихо шипит. Хёнджин обвивает его спину ладонями и тихо гладит лопатки. Чонин сгорбленный, сложился пополам от этих слёз, позвонки выпирают сквозь изношенную футболку-оверсайз, а Хван усмехается и примыкает губами к его лбу, оставляя их на несколько секунд. — Где твой выключатель? — улыбается он, чмокая его в лоб ещё пару раз нежно влажными губами. — Куда нажать? Чонин пытается смеяться сквозь слёзы. И зарывается носом тому в грудь, краснея в смущении. — Сюда, может? — предполагает Хёнджин, обхватывая его лицо руками и целуя в кончик носа. Чонин стеснительно вздрагивает, тихо хихикая. — Может, так нужно? — и губами прямо в мокрые ресницы, пробегает ими по закрытым глазам, едва заметно касаясь. Чонин приподнимает голову и позволяет тому хозяйничать. Прикрывает глаза и, сцепляя пальцы у Хёнджина на шее, тяжко вдыхает, чувствуя, как разбегается по всей груди эта боль, которую он ощущал с тех пор, как проснулся. Хван целует его скулу, чуть придерживая затылок, сцеловывает солёные капли с горячей кожи, а Чонин дрожит, поджимая губы, и всхлипывает тихо, поглаживая большим пальцем пряди за ушами Хёнджина. Они не боятся, что их услышат, ведь они прячутся за шумом бьющего по окнам ливня и порывами свистящего ветра, укрываются в тучах, как в одеяле, и ждут, когда наконец выйдет солнце. — Может, так сойдёт? — Хёнджин приподнимается, чтобы поцеловать его в ушко, закусывает хрящик, смущённо улыбаясь, и тут же переходит на мягкую мочку, заставляя Чонина сжаться от стыда под его телом. — Милашка. Чонин обожал Хёнджина. Обожал зарываться в его постель, зная, что найдёт утешение, плакать тихо, потому что плакать кому-то в грудь всегда приносит облегчение, держать его в руках, пока тот держит его, ластиться о его полуобнажённое тело, пока поцелуи старшего забирали всю эту глупую боль. Чонин не верит, что кто-то мог бы с такой же лёгкостью и любовью понять, отчего он плачет, когда и сам не знал причины. Он просто нуждался в Хёнджине, когда готов был разрыдаться, а Хёнджин нуждался в нём. Не было определённого повода. Они просто нуждались друг в друге под мрачнеющем небом июльского утра. Хван чуть надавливает Чонину на плечо и укладывает его на спину в кровати. Они, как шпионы, тихи и бесшумны, лишь обыкновенное, не вызывающее подозрений шуршание одеяла скрывает их льнущие друг к другу тела. — Может, так? — в отчаянии шепчет Хёнджин и целует его подбородок. — Это смущает, хён, — улыбается Чонин, глотая слёзы. — Ты можешь плакать сколько душе угодно, — он ложится ему на грудь, и они соприкасаются кончиками носов. У Чонина крылышки покраснели, Хёнджин чуть касается их губами, а затем скрывает их лица длинными золотыми локонами — никто не должен увидеть, что этот малыш плачет в его объятиях, — но моё сердце разрывается, когда я понимаю, что не могу утешить тебя. Чонин пропускает ладони сквозь пряди старшего — когда Хёнджин целует уголок его губ, медленно отрываясь, Ян тает, шумно выдыхая. По окну барабанит дождь. Они — одни в целом мире. Ненавижу я эти ливни, думает Чонин, опуская руки вдоль по лопаткам Хёнджина. Каждый день, затяжные, никакого настроения тренироваться, хочется зарыться в одеяло и просидеть весь день с мультфильмом и чашкой какао, а ещё лучше — в поцелуях старшего и его уникальном способе помочь Яну забыть то, о чём он так горюет. Чонин замечает, как колышется тихо занавес у окна, как легко бегут по небу грозовые тучи — ревностные собственники несчастного неба. Он проводит пальцами по золотым локонам, видя, как серебрится небосвод сквозь лучи на макушке Хёнджина. — Ты — моё солнце, — шепчет он влюблённо, тихо целуя песочные пряди. Хёнджин был его радующим глаз лучиком, что игрался с лужами, образовывая радугу на переплетениях капель. Светлым, жёлтым, тёплым, ласковым — подобно пробирающемуся сквозь тучи солнцу. — Малыш, — Хёнджин целует Чонина в шею и трётся затылком о его ухо. — Не холодно? — Не холодно, — смеётся младший. — Рядом с тобой же. Слёзы понемногу успокаиваются и перестают течь так активно. Кто знает, может, в Чонине ледники образовались, а когда тех касается обжигающими лучами солнце, они тают, разливаясь за берега. Хёнджин приподнимается и обхватывает голову Чонина, заглядывая тому в глаза. У младшего в зрачках переливаются цвета радужного спектра, раскосые глаза его беззащитны и робки, а у Хёнджина весь мир рушится, когда он видит, как его мальчик плачет. — Знаю, где выключатель твой, — усмехается он и, соединяя их лбы, позволяет дрожащему дыханию остудить горящее от слёз лицо. — Прости, если я напугаю тебя… Чонин прикрывает глаза. Хёнджин наклоняет голову вправо и, глубоко вдыхая, касается солёными губами губ младшего. Тот замирает, вздрагивая, и позволяет старшему медленно целовать его, может, пугливо, но настойчиво сжимая волосы у того на затылке. Хёнджин уже пробегал игривыми губами по его ресницам, щекам и вискам, но почему этот поцелуй чувствуется таким… другим? Чонин отдал уже всего себя этому парню с длинными и мягкими, как солнце, локонами, а всё равно дрожит, будто боится, но слёзы, как ни странно, тут же испаряются, а губы Яна не слушаются — они уже поглощены чужими, рисковые, непослушные губы. Хёнджин целует тихо и безмолвно, не отрываясь, поглаживает лохматые чёрные волосы, улыбается, пока Чонин влюбляется в него ещё сильнее. Хван вытирает пальцами скользкие дорожки на его щеках. Чонин тихо стонет. — Вот из-за кого ты плачешь, малыш, — догадывается Хёнджин, слегка отрываясь. — Мог бы сразу сказать, что хотел поцелуя. Чонин смотрит на него из-под полуопущенных век и хватается, как младенец, за его шею, не желая расставаться. — Я что, влюбился? — надрывно хрипит он. Хёнджин накрывает его запястье своим, кивая. Ластится в его ладони и игриво подмигивает. — Такой ты очаровательный, — шепчет Хван, возвращаясь к его губам — гладит щёку его и трётся кончиком носа о чужой. — Остальным не расскажем? — Ни за что, — смеётся Чонин и накрывает их обоих одеялом с головой. Кажется, в это июльское утро им много что придётся скрыть от других. Чонин ненавидел сезон дождей. Однако одно солнце ему всегда — исправно — светило. Солнце, что сверкало меж мягких шёлковых локонов Хван Хёнджина.
