Жизнь после.

Величественная могильная плита, больше похожая на пьедестал, возвышалась чуть меньше чем на два метра. Четыре шпиля по краям были сильно ниже, но достойно дополняли композицию. Чистая и аккуратная могила располагалась рядом с большим пышным деревом с толстым устойчивым стволом. Это дерево Леви чем-то напоминало Эрвина, такое же надёжное, аккуратное, на него можно было положиться. Определенно у них было нечто общее. Положив на могилу букет из белых калл, Леви отошёл к дереву встав в привычную для себя позу: облакотился спиной на ствол и сложил руки чуть ниже груди. Он просто наблюдал, слушал пение птиц, почему-то именно на этом месте оно всегда было уловимо. Потом снял кисет и достал тонкий шнурок с красивым овальным изумрудно-зеленым камнем. Это была награда Эрвина Смита за заслуги перед родиной, он почти всегда носил её на шее, аккуратно подвязывая под воротником рубашки. Убрав кисет, Леви взял знак отличия в руки и стал рассматривать, сам не зная что хочет увидеть, он делал так сотни раз. Каждый четверг этих пяти лет, Аккерман выполнял одно и тоже действие, сам не понимая чего им добивается. Награда лежала в кисете ещё с одной даже более значимой для Леви вещью пять лет, дожидаясь четверга, как своего звёздного часа, а потом снова убиралась подальше в шкафчик рабочего стола. Леви понимал, что наверное логичнее было бы значимые вещи класть поближе, но сам не понимая зачем, каждый раз убирал как можно дальше. Нет, он понимал, но не хотел себе признаваться в этом. Признаваться в том, что стал до жути сентиментальной мямлей, от него предыдущего не осталось и следа. Не хотел признаваться, что если бы видел эти вещи постоянно, то захлебнулся бы в собственных слезах. Ему было проще убрать чувства в дальний ящик вместе с кисетом, так он и делал. Кто знает, может когда-нибудь он и выложит их из этого проклятого черного мешка. Леви стоял так около двадцати минут, потом опустил руки с зажатой в одной из ладоней наградой. Опустил голову и по его точечным скулам покатилась слеза, оставляя за собой мокрую дорожку.  — Снова здравствуй, Эрвин. Да, я снова здесь, стою тут, у твоей могилы, как у камня преткновения. Я знаю, что ты бы не одобрил такое времяпрепровождение, — выпалил Леви и одним резким, отточенным движением отвернулся от могилы, вытирая слезу и как ничем не бывало продолжил:  — Я не знаю, когда это закончится, была бы моя воля я бы сам оборвал всё это, ну ты же знаешь почему я всё ещё тут, а не с вами… Её последние слова, её последняя воля приковала меня к этой одинокой жизни. Она наверняка тебе рассказала, да? Я ведь прав? Конечно, прав. Но я надеюсь ты не будешь против если я расскажу ещё раз. Конечно, не будешь, ты всегда был готов меня выслушать.

***

Целое полчище колоссальных титанов, ещё бы минуты три и улетели бы все, но у нас их нет, кто-то должен остаться. И тогда Ханджи вышла. — Армин Арлерт, назначаю тебя пятнадцатым командором разведовательного корпуса. Для командующего самое главное: неисчерпаемая жажда познаний, ты как раз подходишь, как подходил Эрвин, как подходила я. Смотри, не разочаруй меня, я буду наблюдать, — она сказала это так четко, но в конце всё равно рассмеялась, так звонко, как только она и умела, — а да, Леви теперь твой подчинённый, оторвись на нем за меня, — добавила она и ещё раз коротко рассмеялась, — ну всё, всем пока, ещё увидимся. Глаза всех присутствующих округлились и стали заполняться слезами, они понимали, что больше не увидят эту заводную, не теряющую надежды женщину, своего командора. Они правда любили её.  — Ханджи, — тихо, но внятно сказал Аккерман. Казалось, он хочет схватить её за руку и исполнить их давнюю мечту, про которую знали только они.  — Леви, понимаешь, мне кажется моё время пришло, я хочу уйти красиво. Отпусти меня, пожалуйста, — как никогда нежно пробормотала она, в надежде, что он правда поймет.  — Посвяти этому своё сердце… — он легонько ударил ее кулаком в левую часть груди. Глаза Ханджи округлились и стали невероятно большими, они наполнились слезами, но потом она звонко рассмеялась, тогда он услышал её смех последний раз. — Хах, я никогда не слышала этого от тебя. Леви, я и не жду, что ты захочешь отпустить меня, но отчаянно тебя прошу сделать это, — она разжала его кулак, нежно взяла его ладонь и приложила к своей щеке, — я и сама не хочу уходить, знал бы ты как я хочу сделать то, что мы задумали тогда в лесу, но это мой долг. Я должна спасти вас, спасти тебя, — Ханджи резким, порывистым движением обняла Леви и прошептала на ухо, так, чтобы только он услышал, — живи за нас двоих, так как жила бы я, исполни нашу мечту. Когда придет и твой час, я буду ждать тебя. Я люблю тебя, коротышка. Стиснув зубы, Леви Аккерман пытался удержать слёзы, но не смог. Слегка всхлипывая, он обнял её и прижал к себе так сильно, как только мог. Но времени не было, он отпустил её. Посмотрев как она взмывает на УПМ в воздух, он сказал:  — Я тоже люблю тебя, четырехглазая, нет, Ханжи Зоэ. И тогда она обернулась, лишь на миг, но он понял, что она все услышала.  — Четырехглазая мне больше нравится, — крикнула она так громко, как только могла. Леви усмехнулся сквозь слёзы и ушел в самолёт. Тогда Ханджи убила громовыми копьями двоих титанов, но когда они кончились, пришлось драться мечами. Ей было очень горячо. Перед тем, как её бездыханное тело упало, она убила ещё троих титанов, выиграв тем самым необходимое время для взлета самолёта. Потом, после победы над Эреном, Леви вернулся на то самое место. Оно было разрушенно зовом, но он смог найти её тело. Может Эрен приказал его обойти или это случайность, но тело было не раздавленно. Ханджи лежала на руках Аккермана, кожа на её руках почти полностью сгорела, лицо тоже было поврежденно, но всё равно узнаваемо, стекла в очках лопнули, одежда либо сгорела, либо была пропитана насквозь кровью, части УПМ оплавились и прилипли к телу. Она умерла не мгновенно, ей было больно, очень больно. Все выжившие участники битвы выстроились полукругом, они рыдали, видя изуродованное тело Ханджи. И тут, все, как один, занесли правую руку и припечатали её к левой части груди. Их действие было не спланированное, но настолько чёткое, что сложно было поверить, что они не сговаривались. Тогда Армин выпалил, слегка захлебываясь собственными слезами:  — Ханджи Зоэ посвятила своё сердце этой битве, она погибла достойно и заслужила покой. Теперь мы должны сделать всё, чтобы её жертва не была напрасной, посвятим этому свои сердца. Тогда всё повторили за ним в унисон: «Посвятим свои сердца».

***

 — Тогда я впервые узнал в Армине тебя, Эрвин, но это было далеко не в последний раз. Я понимаю почему Ханджи выбрала его, я думаю, ты бы не разочаровался в её выборе, я не разочаровался, — пробормотал Леви, опираясь на один из шпилей, — как думаешь, если бы я попросил её остаться, она бы не пошла на смерть? Да, верно, я и сам знаю, что все равно пошла бы. Вы чем-то похожи, готовы пожертвовать всем, ради долга. Вдруг на Леви что-то нашло, может это остатки его прошлой личности, а может и нет, но это и не важно.  — Я люблю вас, Эрвин, по-разному, но люблю… Любил. Но вас больше нет, но я не могу отпустить, я всегда буду верен Ханджи и не найду другую любовь, я всегда буду приходить к тебе за советом, которого не получу. Я зол на вас. Почему нельзя было быть чуть более эгоистичными, почему вы пошли за грань и дальше, оставив меня. Вы заставили меня остаться здесь одного, — Леви встал напротив могилы, сел на траву, обхватив согнутые колени, — ты — своим последним приказом, она — своей последней волей. Вы виноваты, что я брожу сейчас по миру, неприкаянный, в полном одиночестве, — Леви положил голову себе на колени и скорее всего уснул, иначе это не объяснить. Эрвин живой, целехонький стоял перед ним, улыбался как умеет только он. Леви же сидел на том же месте. — Ну что, сильнейший воин человечества всё-таки сдался, — бархатистый смех Эрвина разлился по территории кладбища, — шучу, конечно не сдался, но уж точно ослабел. Леви, я знаю Ханджи слишком давно, неприлично давно, мы с ней вместе, плечом к плечу, с кадетского корпуса, и знаешь, что я могу сказать: она простит, если ты вернёшься к ней пораньше. Она не осудит, это же наша Ханджи, незатыкаемая хохотушка, ученая с вечно растрёпанным хвостом, — он по-доброму усмехнулся и продолжил, — она любит тебя больше жизни, поэтому и пошла на смерть, она хотела, чтобы ты жил и исполнил вашу мечту, если она не смогла. Но если тебе будет лучше уйти сейчас, то вперёд. Никогда нельзя узнать правильный ли ты сделал выбор, пока не столкнешься с последствиями. Это же твоя цитата, верно? — он вопросительно посмотрел на Леви, тот же безмолвно кивнул.  — Если не послушаешь меня, то услышь хотя бы себя, — Эрвин замолк, сделав паузу, но продолжил, — а если решишь ещё немного пожить, то выброси уже этот кисет и перестань ходить сюда каждый четверг. Я не прошу тебя забывать, я прошу лишь на время отпустить. Поверь мне, Ханджи и этому исходу событий будет рада, только будь счастлив… Может Леви хотел сказать что-то Эрвину, но не успел, тот исчез также быстро, как и появился. Леви решил, что это сон, ему так спокойнее. Его смутило только то, что Эрвин говорил, как настоящий, а не объект подсознания, но Аккерману было проще обстрагироваться от этого. Однако, слова Смита он запомнил. Леви встал, отряхнулся, попрощался с могилой и отправился к самой дальней и последней его цели. В его руках остался один небольшой букетик полевых цветов, которые так любила Ханджи, а на поясе висел кисет в котором по прежнему находилось всего две вещи. Вроде бы ничего не изменилось, но теперь этот черный мешок как-то неприятно зудел и казался лишним.