I'll be good

      Первое, что Серёжа увидел, когда проснулся, было лицо Олега. И испугался. Казалось, это была вполне стандартная ситуация, и она совсем не пугала бы, если бы не… Крайне мрачное выражение родного лица.       Обычно мрачный Волков был приближённо равен Волкову злому.       — Д-доброе утро, — пробормотал Серёжа, нерешительно вглядываясь в глубину колючих чёрных глаз, хотя сейчас ему очень хотелось убежать от их обладателя. Подумав, спросил напрямик: — Олеж, ну что я натворил, а?..       — Ты? А ты таблетки свои когда пил? — вопросом на вопрос откликнулся Волков.       А Серёжа не помнил, когда в последний раз пил таблетки!       Ой.       Серёжа не помнил, когда в последний раз… Ой, сука. Ой, блин. Олег, подтверждая теорию о том, что угрожающе можно даже молчать, протянул ему абсолютно полную таблетницу, рассчитанную на месяц. Был ли смысл врать? Ну, возможно. Но до Разумовского уже дошло, что именно случилось, и усугублять он как-то не хотел.       — Чего, «этот, с приколами» приходил?..       — Приходил. Опять приходил, опять пытался убить меня твоими, малыш, руками, сбежал из дома и натворил очень интересных дел. Почитай потом на Яндекс Дзене, — все так же мрачно посоветовал Олег. Вдруг, выражение его лица неуловимо изменилось — будь здесь не Серёжа, а кто-нибудь другой, он вряд ли заметил бы, — и это изменение почему-то отозвалось учащённым дыханием Разумовского. — А знаешь, «этого, с приколами» надо пороть, причём по твоей заднице. И я вам это устрою.       — Но Олег, я… Я же не виноват, что он… — Серёжа на мгновение почувствовал себя ломающейся девочкой и тут же замолчал.       — Ты не виноват в том, что сделал он, но в том, что не ходил к врачу и не пил таблетки по крайней мере последний месяц — прекрати бормотать! — очень даже виноват, — чуть возвысил голос Волк, и Серёжа в расстроенных чувствах обиженно уставился на него. Олег вздохнул. — Ты уже обещал не относиться к себе и к «этому, с приколами» наплевательски. И что? Твоя фамилия Разумовский, но ты не можешь быть разумным хоть в чем-нибудь, что не касается цифр и секса.       Повисла пауза, потому что у Олега закончились слова, а у Серёжи и не начинались. Наконец, Волков тихо сказал:       — Мне очень жаль, что я не заметил этого раньше. Мне жаль, что не проконтролировал тебя, это и правда моя ошибка. Но не беспокойся, с этого момента твоё поведение под моим руководством… Убирайся с глаз долой на работу, мы разберёмся с этим вечером.

***

      Хотя с утра Олег действительно не прикоснулся к нему и пальцем, весь день Серёжа провёл как на иголках. Это был вообще первый раз, когда Олег обещал наказать его на полном серьёзе, а не отшлёпать старым комиксом про супермена за какие-то надуманные проступки, и вне постели Разумовский никогда прежде не получал по заднице, а потому… Немножко трусил.       К тому же, проступок был настолько серьёзный, что кому другому за него дали бы пожизненное. Он всё-таки зашёл в Яндекс Дзен.       Возмездие настигло его в спальне, когда уставший от стандартных дел чудного миллионера (и от напряжённого ожидания) Серёжа лежал с томиком Маяковского в руке и ACDC в ушах. Возмездие явилось в лице Олега, стало у изголовья кровати, опершись на него рукой, и вопросило:       — Готов?       — Всегда готов, — вздохнул Разумовский, откладывая книгу.       — Молодец, снимай штаны.       Похвала была весьма сомнительная, но Серёже особо ничего не оставалось кроме мгновенного подчинения, и он, послушно стянув брюки вместе с боксерами, улёгся обратно.       Пока Олег удивительно громко вытаскивал из шлёвок ремень — Разумовского почему-то очень пугал, но и возбуждал этот звук, — он пытался абстрагироваться от происходящего. Не получилось. Странным образом на его спине возникли мурашки и не желали оттуда уходить, а где-то внизу живота возникло странное давление, как будто там завязался тугой узел. Это нервировало, но лучше было довериться Олегу сейчас. Как всегда.       — А ты в курсе, что у нас аж с восьмого года телесные наказания запрещены? — буркнул на всякий случай Разумовский. Он гуглил.       — Ну конечно, — кивнул Олег. — Зато смертные казни разрешены.       Подушка подавила Серёжин бессильный стон. С этим человеком невозможно было спорить, при всей начитанности и образованности Разумовского.       — Ладно, давай уже. Только ты помни, что я не слишком уважаю такого рода боль.       — Боль — это для Птицы. А ты расслабься и получай удовольствие, — вздёрнул бровь Олег и, больше не слушая ворчание Серёжи, хлестнул его по заднице. Хлестнул легонько, это даже не было похоже на желание убить, но Разумовский тут же изогнулся дугой и зашипел.       Волков знал анатомию в целом и болевой порог Серёжи в частности достаточно хорошо, чтобы понимать, что во-первых, он будет в порядке, а во-вторых, отреагировал так, скорее всего, с испугу… Но что-то всё-таки кольнуло в сердце от этого шипения. Разумовский, наглый кот, умел быть таким маленьким, беспомощным и жалостливым, когда надо было, что Олег не мог смотреть равнодушно.       Тихо вздохнув, он методично шлёпнул ещё пару-тройку раз — именно шлёпнул, так что на невероятно красивых ягодицах Серёжи появился только бледный розовый след. Тот держался теперь.       Молодец.       — Побаловались — и хватит, — сказал Олег, опустив кожаную полосу ещё раз десять не слишком ощутимо. Серёжа недоуменно покосился на него и, к большому своему сожалению, тут же получил достойное пояснение: — Теперь держись, малыш. И считай.       Через секунду Разумовский подскочил с изумлённым вскриком:       — Ну эу! — впрочем, до него тут же дошли слова Волкова, и он пробормотал: — Один, — не вполне понимая, для чего это было нужно. — Айййй, два!       Вот теперь, шлепки превратились в хлёсткие удары, и Олег мог простить мальчишке не только вскрики после каждого из них, но и редкие сдавленные ругательства. Он иногда забывал, какой звонкий у Серёжи голос — а тут вдруг вспомнил, и очень отчётливо.       — Десять! — выдохнул Разумовский через пару минут… И что-то вдруг изменилось. Он задышал очень глубоко, медленно, но всё равно как будто судорожно, и Олег не сразу понял, но когда понял — быстро опустился на колени, приподнимая длинным пальцем подбородок своего рыжика.       — Прости… — непонятно зачем пробормотал Серёжа. Волков знал, что он извинялся за слёзы, которые до этого отчаянно пытался скрыть.       — Эй, — сказал он с каким-то удивительно мягким и любящим раздражением. — Малыш, я запрещал тебе плакать?       — Н-нет.       — Нет, видишь, ты знаешь, что нет… Всё в порядке. У тебя есть веская причина плакать, и я ни за что не разозлился бы на это. Я злюсь сейчас на твою безалаберность и на то, что ты не задумываясь сведёшь меня и половину Петербурга в могилу раньше срока, но слёзы?.. Каким я был бы мужчиной, если бы запретил любимому плакать?       — Любимому? — тут же ухватился за единственное слово Серёжа, совсем как маленький ребёнок. Впрочем, в такой ситуации быть маленьким ребёнком ему прощалось.       — Очень сильно и навечно любимому. На свою голову, — фыркнул Олег, поднимаясь. — Серёжа… Немного осталось, я обещаю. Ты можешь плакать и можешь даже обзывать меня последними словами, просто прими это. Такое делается только по любви, а я очень сильно люблю тебя. Понял?       Ещё одна десятка окрасила поджарые ягодицы Серёжи действительно ярко, но он, насколько позволяла физическая нежность, держался, и Олег мысленно улыбнулся ему, как храброму ребёнку. Правда, в процессе, от довольно резких движений ногами, с него как-то исчезли и брюки, и боксеры… Ну и ладно. Всё равно молодец.       Стоит ли говорить о том, что по окончании импровизированной экзекуции потрёпанный Разумовский был заключён в медвежьи объятья своего сильного и крайне любящего мужчины? И тем более о том, что Волков тут же пробормотал:       — Малыш…       — М-м-м?       — На кухне есть шоколад, твой любимый, с инжиром… Но только если ты пообещаешь сначала выпить таблетки.       — О… Хорошо. Я обещаю.       Лукаво и благодарно взглянув на Олега, всё ещё заплаканный, очень милый Серёжа удалился на кухню, соблазнительно виляя красивыми алыми ягодицами…