Епитимья

— Усердно ли ты молишься, сын мой? Молодой мужчина, стоявший в покаянной позе перед священником, нервно сглотнул слюну. — Д-да, — голос предательски дрогнул, выдавая его смятение. Пальцы ещё сильнее, до побелевших костяшек, сжались в замок.

***

О, да. Он часто молился. Ночами, оставаясь, наконец, наедине с собой в пустынном, за исключением разве что пары-тройки слуг, замке, он уходил в маленькую часовенку в полузаброшенной его части, и пытался прогнать греховные мысли, заполонявшие его голову. Всякий раз после встреч с ним он старался, всеми силами старался вытеснить непрошенные образы, вереницей проносившиеся перед глазами. Если бы только можно было его коснуться, а не только прожигать взглядами, что красноречивее любых слов. Не просто любоваться исподтишка, как он сглатывает слюну после долгой речи, как приходит в движение кадык и шариком перекатывается по гортани, отчего и у самого Влада пересыхает в горле. Как пухлые губы кривятся в насмешливой улыбке, аккуратно, от самого краешка, вызывая желание впиться в них, сминать, кусать и тут же зализывать образовавшиеся ранки, проталкивать свой язык глубже, пробегаясь кончиком по нёбу, сплетаясь с его языком, распаляя так долго томящееся желание до состояния пожара, уничтожающего всё на своём пути. «Не желай жены ближнего твоего» — гласит Десятая Заповедь Божья. А что ждёт того, кто возжелал не жену, нет, кто жаждет самого близкого, единственного друга? И он молился, до хрипоты, до ломоты во всех конечностях, до слезящихся глаз и трясущихся рук, судорожно сжимавших ниточку чёток. Ничего не помогало. И вместо Слова Божия руки раз за разом тянутся ослабить напряжение на натянутых брюках. Пуговицу за пуговицей расстёгивать рубашку Ноэ, медленно, дразняще, едва ощутимо задевая кожу. Оттянуть светлые волосы, пахнущие отчего-то церковным ладаном и чёрным перцем, заглянуть в его глаза сверху вниз, большим пальцем очерчивая линию от уголка губ до шероховатого, щетинистого подбородка. Оставить на шее синевато-алые метки, обжигающие, будто клеймо, и опуститься ниже, задевая соски — губами, зубами — не имеет значения, если от этого его тело станет ещё более податливым, ещё более горячим, как кусочек воска, разогретого в ладонях. И встать на колени, не для молитвы, но для чествования мужчины, ставшего в его глазах новым Богом. Слова скачут, путаются и расплываются, ускользают от воспалённого разума, затопленного греховностью, похотью и вожделением. Руки бросают чётки, колотятся о каменный пол, сдирая кожу на костяшках дрожащих пальцев, принося через боль долгожданное облегчение. Тогда, глядя на проступающие в ранках красные бусины, он подумал, что нашёл выход. И на следующую ночь чётки сменились кожаной плетью. Распластать обнажённое тело прямо на полу подле камина, покрывая каждый его дюйм поцелуями, скользить по нему, слышать, как колотится в его груди сердце, как дыхание тяжелеет, а с губ срываются хриплые стоны. Впустить его в себя и упиваться властью, которую получаешь, лишь делая вид, что подчиняешься. Двигаться плавно, почти расслабленно, пока из его взгляда не исчезнут последние крупицы рассудка, а пальцы не вцепятся в бёдра до красных отметин, чтоб было глубже, чтобы стало резче, чтобы было так мучительно хорошо. И самому сходить с ума от того, как тесно, невыносимо жарко и влажно, как неправильно и порочно каждое движение. А в момент, когда кажется, что душа и тело возносятся на Небеса, осознавать, что оба они катятся в пропасть Преисподней. Светлая спина исполосовывается, покрывается глубокими алыми бороздами и превращается в сплетение кожаных ремней; кровь рубинами падает на старинный молитвенник, позабытый на холодном полу. Часовня заполняется стонами — не сладострастными, болезненными, но он уже не может отличить одно от другого. Наутро слуги озабоченно косятся на него, но не могут сказать и слова своему господину, а он не посылает за ними, предпочитая лишь слегка промывать открытые раны. Чтобы тем же вечером, после того, как Ноэ вновь покинет его, предавать своё тело наказанию, моля о прощении, о спасении чёрной души, запятнанной грехом.