Клетка золотая

      Лань Сычжуй стоял на коленях у храма предков, но взгляд его был устремлен, казалось, внутрь себя. Рядом послышался тихий шорох гальки от чьих-то шагов.       — Что ты здесь делаешь, Сычжуй? Разве ты получал наказание?       — Нет, учитель. Я пришёл в надежде успокоить своё сердце.       Лань Цижэнь пригладил свою бородку, хмуро смотря на ученика сверху вниз.       — Догадываюсь, что смущает твоё сердце. Это ведь ты рассказал Ванцзи о наказании Вэй Усяня? Ты привёл его сюда, чтобы он принял наказание.       Юноша взволнованно вскинулся на эти слова:       — Я вовсе этого не хотел!       — А чего же ты хотел в таком случае добиться?       Мальчик опустил взгляд и промолвил еле слышно.       — Я не знаю... Я чувствовал что это неправильно, что Хангуан-Цзюнь должен знать о происходящем. Я думал, что он остановит это, что-то придумает или убедит главу остановиться... Мне не пришло в голову, что он захочет тоже принять наказание.       — Ты... Ты ничуть не удивлён его виной, и именно ты привёл Ванцзи. Неужели ты знал обо всём? Ты скрывал их преступления?       Ученик поднял взгляд на учителя. Прямой и честный взгляд без капли вины.       — Я знал что они любят друг друга. Я рос подле них всю свою жизнь, проводил много времени с отцом и дядей Усянем. Я видел как они смотрят друг на друга, счастливо и печально одновременно. Я видел улыбку отца только, если дядя был рядом. Нет, я ни разу не видел чего-либо предосудительного в их отношениях, никаких признаков того, что они любовники. Но я давно понял, что они любят. Я привёл отца к залу предков, и он получил серьёзное наказание. Я понимаю, что оно было заслуженным, но не могу считать его справедливым как бы не пытался, сколько бы раз не повторял правила. И от того сейчас меня мучает чувство вины, за то что привёл отца под кнут, а также что это стало причиной гнева главы, и они получили лишние удары. Я знаю что они совершили преступление, но разве это честно, что их любовь преступна? Разве виновны они в том, что узы договорного брака рушат их судьбы?       Лань Цижэнь стоял над коленопреклоненным мальчиком, по чьему лицу катились отчаянные слезы и не находил для него слов.

***

      Лань Сичэнь стоял у дверей в Ханьши и медлил войти. Стоять вот так, в нерешительности увидеть того кто внутри, стало почти привычным за последнее время. Сложные и противоречивые чувства заполняли всё его существо. Гнев и злость на подлого изменника, обида и непонимание, чем он всё это заслужил, разве был плохим мужем? Крупица жалости к страдающему от боли супругу. И едкая горечь, что тот вынудил так сурово с ним обойтись.       Сичэнь наконец взял себя в руки и вошёл в домик. Вэй Усянь уже не был прикован к кровати как последние пару месяцев, спина подживала. Сейчас он сидел у окна, глядя наружу. Сичэнь поставил на низкий столик подле мужа принесённый поднос с обедом, но тот не шевельнулся, не взглянул на еду.       — Усянь, я принёс обед.       Молчание.       — Тебе стоит поесть.       Молчание.       — Тебе лучше набраться сил, через десять дней нам нужно ехать в Пристань Лотоса на Совет.       — Я не поеду.       Сичэнь начинал злиться на своего непокорного и своенравного мужа.       — Разве я спрашивал о твоём желании? Это мой приказ, как твоего мужа и главы ордена!       Усянь перевёл взгляд на супруга, впервые за долгое время глядя прямо на него. От вида этих потускневших глаз Сичэню стало немного не по себе.       — Я не поеду, ведь там будет моя шицзе. Она сразу увидит, что я ранен, а я не хочу её волновать. Это может повредить ей и её ребёнку, беременность и так даётся слишком тяжело на этот раз. Можешь злиться на меня и наказывать как пожелаешь, но её подвергать опасности я не позволю.       Сичэнь молчал. Он уже не знал о чём говорить со своим мужем и как себя с ним вести. Проходили дни и минуло уже два месяца с момента наказания кнутом, а их совместная жизнь была наполнена неловким молчанием и редкими фразами. Вэй Усянь не говорил, лишь отвечал если Сичэнь говорил с ним. Но о чём говорить? О погоде и успехах учеников? Нелепо. Об измене? Отвратительно.       Сичэнь всё пытался что-то придумать, преодолеть возникшую пропасть. Только не выходило.       Усянь молчал, ничего не делал, даже почти не смотрел на супруга. А ночью ложился практически вжимаясь в угол между кроватью и стеной, повернувшись к супругу искалеченной спиной.       Сичэнь хотел пробудить весёлый и лёгкий нрав мужа, хотел вновь увидеть его улыбку. Вернуть назад прежние отношения, словно и не было вовсе этой нелепой измены. А ещё он хотел своего мужа. То что случилось после наказания кнутом было грязным, жестоким, чудовищно неправильным. Но столь горячим и желанным, что жар опалял тело Сичэня, вынуждая отправляться к холодным источникам столь же часто, как в юности, когда он только взрослел.       Сичэнь сел подле своего супруга и медленно потянулся к его лицу за поцелуем. Однако Усянь выставил руку, упираясь ею в грудь своего супруга и не позволяя более приблизится. Глава Лань шумно вздохнул в попытке укротить враз поднявшийся в нём гнев и неотрывно смотрел на супруга. Его лицо не выражало страха и боли, коих можно было бы ожидать после случившегося, но было равнодушным и пустым.       — Я всё ещё твой муж, Усянь. Я вправе делить с тобой ложе.       — Ну так возьми меня силой если желаешь, — равнодушно ответил тот. — Я не хочу тебя, Сичэнь. Я никогда не хотел тебя. Даже в нашу первую ночь я думал о нём.       Сичэнь вскочил на ноги и, вцепившись в воротник одежды мужа, вздернул его, с силой оттолкнул прочь, впечатывая мужчину спиной в ближайшую стену, а после, не глядя на то как он неловко сползает вниз по стене, выбежал из дома.       Лишь палочку благовоний спустя, Вэй Усянь сумел сфокусировать вновь взгляд, и найти в себе силы поползли в сторону кровати, у которой стоял маленький столик с лечебными снадобьями. Заклинатель чувствовал, что раны оставленные кнутом вновь открылись от удара и теперь и бинты, и тонкий домашний халат пропитывались кровью. Жестокую боль в израненной спине можно чуть притупить обезболивающим настоем, но вновь нанести целебную мазь и сменить бинты самостоятельно невозможно, а значит придётся надеяться, что к отбою в девять часов Сичэнь достаточно успокоится, чтоб вернуться на ночь домой и помочь ему.       Злые слёзы боли и отчаянного бессилия редко скатывались по щекам.

***

      Лань Цижэнь свободно вошел в Цзинши. Прежде даже ему не позволялось переступать порог без позволения хозяина дома, однако уже два месяца он единственный кто приходил сюда и не спрашивал никакого разрешения на это.       В сумрачно-темной комнате без единого источника света, кроме проникавшего с улицы в этот вечерний час, на кровати лежал Лань Ванцзи. Он лежал на животе, одетый лишь в нижние штаны, не слишком чистые волосы были спутаны и разметались по постели, а спину покрывали бинты успевшие уже пропитаться кровью и сукровицей.       — Ванцзи?       Янтарные глаза раскрылись и взглянули на пришедшего.       Мужчина медленно и неловко сначала приподнялся на руках, а после наконец сёл на кровать. Это нехитрое действие заняло у него ровно столько времени, сколько понадобилось его дяде, чтоб достать и разложить на подносе, а после и поднести племяннику нехитрый ужин.       Руки Ванцзи всё ещё были слабы и мелко тряслись, поэтому сам он ел только баоцзы с начинкой из фасоли, а травяную похлёбку медленно пил прямо из чаши, которую поднес к его губам дядя. Слабому и больному, скрытому от чужих глаз в затворе уж до приличий ли сейчас и до ложки?       Утолив голод, Ванцзи покорно повернулся, позволяя дяде позаботиться о своих ранах. Старые бинты были сняты, раны аккуратно промыты и забинтованы вновь. Всё в полном молчании. О чём тут говорить? Лань Цижэнь приходил сюда каждый вечер с собственной порцией еды и менял повязки младшему из племянников, не имея никаких лекарств. Лишь раз в несколько дней ему удавалось достать немного болеутоляющей настойки или заживляющей мази.       Гнев Главы ордена Лань на собственного брата был столь силён, что приказ запрещающий любые посещения был отдан в первый же вечер. Его казалось не волновало, выживет ли брат после столь жестокого наказания без какого либо лечения, и не умрёт ли с голоду. На попытки заговорить об этом Лань Сичэнь реагировал только гневом. Не слушать о брате, не думать о нём он не желал. Нет, он вовсе не ждал мучительной и неотвратимой, в таких условиях, смерти младшего. Но боль предательства словно заставляла его забыть о существовании этого человека. В том и состоял его приказ: не заморить до смерти была его цель, а лишь убрать с глаз пока боль и гнев не сойдут на нет. В эти пасмурные дни разум не впервые оставлял главу Лань, оставляя место лишь низменным эмоциям. Пожалуй, если бы Ванцзи и в самом деле умер, Сичэнь осознал бы как чудовищно поступил, фактически убив родного брата.       Только допускать этого Лань Цижэнь не собирался и принялся каждый день нарушать приказ, принося немного еды и, насколько это возможно, врачуя кошмарные раны. Адепты призванные охранять затвор Лань Ванцзи каждый раз при его приближении старательно отворачивались в другую сторону. Учитель Лань на такое поведение лишь покачивал головой. Уж ему то прекрасно было известно кто принёс в Облачные Глубины это несносное умение НЕ нарушать правила, а виртуозно их обходить, следуя каждому слову, столь досконально, что можно было манипулировать их сутью. Запрещено охотиться? Спустись в город и купи уже убитое животное, запрета ПРОНОСИТЬ и готовить мясо в ордене нет. Запрещено входить к арестованному? Конвой не видит как к нему заходят.       Был ли у всех них другой выход?