Холод.

      Кэйе десять. Его оставляют на пороге неясного будущего, на перепутье дорог и миров, где по одну сторону стоит далекая суровая родина, а по другую «возможность выжить». Кэйа юн, но прекрасно знает, что значит «выживать» и от одного этого слова по коже пробегают мурашки. «Выживать» — это все его существование, это перебежки из тьмы в тень и танцы на лезвии ножа. «Выживать» — это последние всхлипы матери, которая слишком истощена голодом и мором и тщетные старания отца найти на холодной, не видевшей света земле хоть что-то, чем можно согреть леденеющие ладони.       «Выживать» — это страшный вой отголосков прошлого, с каким горели его друзья и родные, это холод льда, сковавший его тело, это понимание того, что их семья была едва ли не последней.       Мама говорила Кэйе, вкладывая в дрожащие ладони последний свой подарок, что там, где ему предстоит исполнить свой долг, его, возможно, ожидает счастье.       Что такое «счастье» — Кэйа не знает.       Знает лишь, что его не пугает ни гроза, которой встречает чужой мир, ни туманное будущее, ни холодное одиночество, накрывающее лавиной. Кэйе не страшно, когда отец отпускает его руку и исчезает за горизонтом, он ничуть не боится бури, которая валит деревья, нет.       Кэйе страшно лишь от мысли, что та ненависть, с которой его последний кровный родственник оглядывал «обласканную Богами землю» (так говорила мама, а мама Кэйи была очень умной, он знал, что когда-то за ради её знаний к ним приходили люди с этих земель) однажды будет направлена на него.

***

      Кэйе одиннадцать. И у него, казалось бы, есть все, о чем лишь можно мечтать: Мастер Крепус любит его, как родного сына, а Дилюк гордо называет братом.       Он сыт и одет, а еще почти забыл, какого это — спать на мерзлой земле и какие на вкус скальные ящерицы. Земли Кэйи сжигала заведомо проигрышная война, но здесь он забыл, что значит «немилость Богов». Вместо этого узнал, что такое «вечер у камина», «ночь страшилок» и «Луди Гарпаструм».       Кэйа, кажется, даже понял, что значит «счастье» и как глупо было его опасаться.       Ему одиннадцать — у него есть собственная комната, которая чаще пустует — спать с Дилюком теплее и не так страшно, как одному; есть свой собственный меч, потому что Кэйа тоже хочет стать рыцарем, как и Дилюк. Кэйа ни в чем не нуждается, а все, что он хочет, рано или поздно приходит в руки…        …Но холод под грудной клеткой никуда не уходит, вопреки всему.       Он притупляется, когда Дилюк заплетает его или пробирается под одеяло, чтобы успокоить после кошмара. Он почти не чувствуется, когда Мастер Крепус треплет его по плечу, а Аделинда — шутливо щипает за щеку. Но стоит остаться одному — и жало под ребрами дает о себе знать, а что-то удушливое протягивает когтистые лапы к горлу. Стоит на мгновение заглянуть под повязку — внутри собирается комок склизкого отвращения, потому что там этот холод собирается весь. Собирается и скалит незримые зубы на мир, который лучше, чем когда-либо был у его соотечественников.       Кэйа смотрит на бледный, с золотистой поволокой на радужке глаз и его тошнит.       Последним подарком матери была глазная повязка. Кэйа обещал ей не снимать её никогда-никогда.       И он держит слово. Ведь во всем, что у него осталось от прошлой жизни, живет мерзкий холод.

***

      Кэйе тринадцать — Каэнри’ах осталась за его спиной мрачным кошмаром, неясным прошлым, вспоминать которое более нет смысла. Оно все равно не вернется, не протянет свои длинные темные лапы, не вонзит нож в горло — Каэнри’ах мертв, как мертвы его кровные родственники, глаза которых все ещё смотрят из снов — льдисто-голубые и полные ненависти.       Кэйе на это уже давно плевать.       Он ведь стал старше, вроде бы умнее — отец часто говорит, что когда Кэйа не улыбается, он выглядит в разы задумчивей, чем должен быть ребенок его возраста. Кэйа знает, что так и есть — потому что Дилюк тоже часто говорит ему «перестать смотреть насквозь».       Кэйа предпочитает думать, что это — врожденная особенность, а не последствие. Начинает чаще улыбаться, порой уже не отличая, хочется ему этого или улыбка опять «прилипла», начинает смотреть из-под ресниц вызывающе, так, что у девушек на светских приемах краснеют щеки.       Кэйа учится держать лицо на людях, а наедине с собой не ломаться.       Выходит, если честно, так себе.       Самообман — это тонкое искусство, а Кэйа пока еще слишком для него груб. Он говорит себе, что не помнит ничего о прошлом до Монда, говорит, что его глаз под повязкой — незрячий, говорит, что не любуется братом почти все свое время.       Иногда лгать выходит лучше, иногда — хуже.       А иногда — когда Дилюк смотрит на него и улыбается так доверяюще, не выходит совсем.

***

      Кэйе четырнадцать, когда он безнадежно влюбляется.       Он умен не по годам, проницателен и харизматичен, и на пару с Дилюком притягивает взгляды всех девушек Мондштата.       Но понять, когда же сам упал в этот огненный океан, не может.       Кэйе четырнадцать, и у него уже есть Дилюк, целиком и полностью, без остатка. Он всегда рядом, всегда на его стороне, всегда готовый поддержать любую затею. Улыбающийся неизменно ласково, с горячими, бледными и изящными руками, умело заплетающими косу и высокий хвост, с пальцами, которые стирают слезы.       С глазами, которые смотрят сочувственно, но никогда не спрашивают о причинах. С мягкими губами, что касаются лба, как четыре года назад, отгоняя кошмары. «Ни у одной из этих девок не будет того, что есть у нас» — думает Кэйа, провожая чужие руки глазами, пока Дилюк увлеченно что-то рассказывает, поедая рыбацкий бутерброд. У него на щеке — белый соус, а глаза прямо-таки горят азартом: они с отрядом разгромили лагерь хиличурлов на днях и Дилюк все ещё невероятно собой горд.       Кэйа горд им тоже.       От этой картины холод под ребрами даже, вроде бы, не жалит, а вместо него там поселяется сладко ухающее от каждого неосторожного движения сердце. Кэйа смотрит на него — и нет никакого «до», нет никакого холода, никакого «мы разные», «ты предатель», нет никакой войны которая снится ему в кошмарах — есть только счастливый Дилюк и догорающий апрель.       Кэйа всегда помнил, кто он такой, но кем он был когда-то, до того, как Кэнри’ах остался страшным сном — уже давно стерлось из его разума, будто следы снегом замело.       Кэйе четырнадцать, когда он понимает, что влюбился, но ему отчего-то кажется, что это произошло куда раньше — тогда, когда он узнал, что такое «вечера у камина», «Луди Гарпаструм», «ночи страшилок» и «счастье».       Тогда, когда вместо веры со стороны его отца появилось доверие — со стороны Дилюка и Мастера Крепуса, такое безоговорочное, будто он это и вправду его заслужил. Доверие, которое топило лед и холод, которое выжигало боль настолько въедливую, что вывести, кажется, никому не по силам.       …Кэйе четырнадцать, когда Дилюк просит показать, что под повязкой.