Не смотри

      Это был последний день. Последний шанс все исправить, заведомо упущенный. События, одно за другим, уносят потоком, ледяным течением. Выплыть, ухватиться бы за что-нибудь, да под рукой лишь револьвер с одиноким патроном. Повезет — не повезет. Шанс один к шести, ни много ни мало.       Выплыть бы, но Хэнк топит себя сам на дне стакана. И не то, что бы ему того не хотелось. Не просто так же купил револьвер.       Хэнк все просрал. Семью, работу, даже блядского робота-напарника. Все сгинуло. Кануло. Растворилось, не оставив ничего, кроме такой пустоты, что даже алкоголем не зальешь.       Хэнк разбит. Хэнк не хочет собирать себя заново.       Хэнк устал. Устал приставлять револьвер к виску, обнадеживать себя, что вот и все, наконец-то, и слышать глухой щелчок. Не повезло. Снова.       Ему вообще хоть когда-то улыбалась удача?       Хэнк слишком труслив, чтобы зарядить револьвер полностью. Подвести черту раз и навсегда.       Даже пластиковый мессия оказался храбрее.       Сумо глухо скулит в углу, телевизор надрывается голосом Камски, а из рамки глядит Коул. Улыбается.       — Прости, малыш, — шепчет Хэнк ласково. — Не смотри, — накрывает фотографию шершавой ладонью.       Хэнк медлит, не отрывает руку. Хэнку паршиво до тошноты.       — Твой папка старый дурак. Никого не сберег.       Револьвер мрачно поблескивает в отсветах телевизора. Стакан ловит всполохи на гранях, чуть красит янтарным. Наполовину пуст.       Камски безбожно треплется о массовом вирусе. О своем возвращении. Что все исправит.       Хэнк не сдерживает горькой усмешки.       В Конноре ничего исправлять не надо было. Чистый, аккуратный, дружелюбный до зубовного скрежета. Каким и положено быть роботу.       Оценивший его, Хэнка, жизнь куда дороже выполнения задачи.       Хэнк так и не поблагодарил. А теперь некого.       Растратил себя на ненависть. С тех пор, как… С тех пор.       Хэнк тонет. В ненависти, жгучей, отравляющей. В боли, горькой, выворачивающей наизнанку. В оглушающей тишине пустой комнаты, его комнаты. Уже три года к ряду. Каждый блядский день.       Хэнк кладет рамку фотографией вниз.       — Не смотри, — голос ломается.       Хэнк опрокидывает стакан залпом. Ему почти не страшно. Его ничего не держит.       Теперь уже точно нет.       Перед глазами стоит пелена.       Револьвер выскальзывает из нетвердой, нетрезвой руки. Хэнк хватается крепче. Дуло холодное и царапает немного висок.       Сумо кряхтит на диване. Хэнк начинает считать. Сегодня от обратного. Шесть.       Щелчок.       Из разбитого окна тянет сыростью, Хэнк морщится. Он не закрывает глаза. В конце концов, он шел к этому все последние три года. Пять.       Щелчок.       В конце концов, Хэнк умер еще три года назад, по какой-то идиотской причине лишь наполовину.       Цветные пятна двоятся, пляшут, складываются в лица. Коул смотрит на него глазами Коннора.       — Прости, сынок.       Четыре.       Выстрел.