Моя

Входить в свой дом через окно спальни, воровато оглядываясь по сторонам, стало его привычкой, почти традицией — черепица едва слышно скрипит под подошвой обуви, когда Саске всматривается в тёмную спальню через стекло и касается пальцами рамы, но не решается пока раскрыть створки — может, ему страшно, что на этот раз Хината не оставила их открытыми? Может, она больше не готова ждать его, уставшего и разбитого? Кутаясь в плащ холодной ночью или прячась в пещере под проливным дождём вдали от места, которое он мог теперь назвать «домом», Саске всегда прокручивал в голове этот момент: глубокая ночь и открытое окно, к которому несут ноги, не разбирая пути — хотя бы на час, хотя бы на миг оказаться там. А сейчас он стоит на крыше у окна из фантазий, у окна, которое открывал тысячу раз, и боится, что не сможет открыть в тысячу первый. Он никогда не заходит первым делом в резиденцию Хокаге, не сообщает другим о возвращении прежде, чем окажется Дома, и всегда, абсолютно всегда опережает свои последние отправленные письма. Как он вообще может уходить? Как смеет возвращаться? Жизнь Саске не принадлежит ему самому, будто она заложена в ломбард, и сумма выкупа совершенно неподъёмна для кармана. Если есть хоть небольшой шанс вернуться в деревню, где его боятся, считают предателем, не хотят видеть, то он возвращается — потому что пока Саске здесь нет, его долг перед обществом разделяет Хината, а когда он рядом с ней, то может защитить её от всего мира, ведь она защищает его от беспросветной тьмы. Наверное, жену он тоже получил без предоплаты — просто незаслуженно украл — и теперь боялся, что чужую собственность востребуют обратно. Это смешно, это глупо. А ещё это очень страшно. Потеряв всё самое дорогое, Саске давно перестал бояться, а теперь, обретя счастье вновь, в довесок получил это — страх и ворох сомнений. Так он ждёт не меньше десяти минут (с каждым разом всё дольше) и наконец набирается храбрости. Легко поддаваясь напору, окно с чуть уловимым скрипом открывается, и лицо обдаёт домашним теплом, таким родным запахом, что сердце сжимается и замирает. Открыто. Снова скрип рамы, а Саске, оказавшись внутри, слышит шорох простыней и, словно ночной вор, так же тихо делает два шага в сторону кровати, скидывая на ходу тяжёлый плащ. В лунном свете белизной так сияет её лицо, тонкие руки, нежный изгиб плеч, что не хочется перекрывать эту картину своей тенью, раз и навсегда запечатлеть образ в памяти. Он даже не знает, сколько стоит чуть поодаль, скользя взглядом от поджатых ног Хинаты до её дрожащих во сне ресниц, время тянется слишком долго, но пролетает так быстро, а девичьи брови вдруг сходятся к переносице то ли от сновидения, то ли от того, что она вот-вот проснётся. Кровать проседает под его весом, когда Саске садится на чистые простыни в своих непростительно запылённых брюках — от него пахнет осенней моросью, преющей листвой и жжёным деревом, но стоит наклониться ниже, коснуться носом виска Хинаты, чтобы ощутить пьянящий аромат сирени и летних сумерек, исходящий от её волос, и воздух застревает где-то глубоко в лёгких. — Я вернулся, — на выдохе шепчет он, продолжая лишь мысленно: «к тебе» Она никогда не готовит ужин на одного, не засыпает без его подушки, почти утратившей память о хозяине, и всегда, абсолютно всегда оставляет окно открытым.