Подстава

Золотые глаза змея истекали холодной ненавистью. Из узких и острых зрачков смотрела неотвратимая смерть и ухмылялась. В гулком полумраке шорох чешуйчатого тела резал по нервам — серпент плавно передвигался, свивая и развивая чёрные гадючьи кольца, словно танцуя ритуальный танец… Наверное, его нужно было бояться, но душа отзывалась только тяжёлой усталостью. Смерть начинала терять терпение… Олег открыл глаза и осторожно вздохнул. Галлюцинация послушно исчезла — и на ее месте остались молодой человек азиатской наружности и холодная ненависть. Волков звериным чутьём понял, что перед ним — месть в дорогой и красивой упаковке — и к чувству усталости добавилась тоска. Нет, он не знал этого странного парня, не мог вспомнить, где и как они с Сергеем могли отдавить его змеиный хвост, но в целом это ничего не меняло. Врагов у Разумовского было в избытке, а друг, которого можно было взять в заложники — только один. На дипломатию не было ни сил, ни желания. И Олег напрямик спросил у азиата, какого хуя ему надо. В ответ он в очередной раз получил по морде — в качестве переводчика выступал его «боевой товарищ», который, видимо, нашёл себя на службе у мстительного змеёныша. Волков поискал в себе силы потерять сознание, но трюк не удался. Восточный красавец в ответ на методы своего недалёкого помощника брезгливо и тонко поморщился, заметив, что бить Волкова — дело приятное, но бессмысленное. Боль и физическое неудобство для наёмников — дело привычное, и тупо избивать таких можно только разве что ради удовольствия. И то — до известной степени. Дальше всё становится однообразно-бессмысленным и малопривлекательным. Тем более что времени для отработки ударов и улаживания личных конфликтов было достаточно до того, как заказчик и хозяин вошёл в помещение. В ответ верзила в татуировках пожал громадными плечами и ворчливо заметил, что не для себя старался — и исполнял долг в меру своего понимания и способностей. Его восточный хозяин посмотрел куда-то вверх и мечтательно улыбнулся. Зверь внутри Волкова прижал уши и заворчал: так собаки скулят и отступают, чуя неладное или потустороннее. С Вадимом было всё понятно — он думал и говорил с Олегом на понятном обоим языке, его можно было предугадать. И на понятном языке послать подальше. Азиатская же культура общения была ускользающе-тонкой и опасной, как ядовитый кинжал. Никогда нельзя было забывать, что у них всё совсем иначе. Хитрость и терпение, терпение и хитрость. И безжалостность к врагам: любой ценой, до седьмого колена… Перспективы выходили так себе. Волков с тоской подумал, что впору запрокидывать голову и выть. Но быстро выпал из сетей караулящего его бреда — и просто отвернулся. Боль нудно и упрямо выворачивала нутро уже не первый час, но сказать простое: «Отъебитесь, твари, мне и так больно!» — было совершенно невозможно. Между тем азиат подошёл совсем близко — и жестом фокусника достал из рукава коробочку, а из коробочки — шприц. Шприц был пластиковый, совершенно банальный, на два куба, и диссонировал с изяществом движений и изысканным футляром. Олег с тоской подумал про Разумовского и про то, что ему был этот диссонанс не понравился. А ещё он подумал, что, хоть и не знает ничего про своего врага, но точно может сказать, что не уважает его. Сразу. От этой мысли почему-то стало легче. И пока он её думал, игла быстрым и точным движением вошла Олегу в бедро — и он коротко выругался. Восточный парень между тем спросил своего наёмника, готов ли он исполнить любой приказ сверх контракта за хорошее вознаграждение. Вадим помедлил минуту и просто кивнул. Волков, кажется, обозвал сослуживца засранцем, но тот на этот раз пропустил оскорбление мимо ушей и обошёлся без рукоприкладства. Тут Олег понял, что по спине впервые пробежал неприятный холодок страха. И как-то сразу стало понятно, что до этого момента в горле не то чтобы было сухо. Он снова осторожно вздохнул и зашёлся сухим кашлем. Воды ему никто подать не спешил. Наверное, на короткий миг сознание всё таки оставило Волкова. И за этот миг с телом произошло что-то необъяснимое и невозможное. По сведённым болью и неподвижностью мускулам разлилась тёплая истома. Вдруг показалось, что нет никаких верёвок, впившихся в онемевшие запястья, нет вывернутых болью суставов и свежих ран. Только сладкое чувство предвкушения ласки и страсти. Вдох вышел прерывистым и каким-то жалобно-просящим. Низ живота скрутило внезапным и звериным желанием. И ещё через минуту Олег понял, что сознание предательски ускользает, оставляя ему только жажду это звериное желание утолить. Последним, невозможным усилием воли он вспомнил про Сергея. Рыжие пряди и тёплые губы дразнили. За годы близости они изучили друг друга до последней молекулы. Так слепые знают мир вокруг себя и берегут это знание на кончиках пальцев, в сплетении звуков, запахов и едва уловимых мыслей. Знать и чуять за полмига до… — без слов и напоминаний, по тайным знакам и вздохам. Серёжа был провокатором даже в постели, но никогда не разменивался на рутину и цинизм в близости. Олег играл с ним в его игры, но иногда уставал и выпускал зверя, который подминал под себя и не выпускал свою нежную добычу. Просто, сильно и до конца. Но даже тогда он до последнего помнил предел, за которым надо просто остановиться. А после обнять рыжего и поцеловать в шею под волосами. И больше никогда и ни с кем. Никогда и ни… Эту невозможную здесь грёзу спугнул лязг ременной пряжки и чужие руки на бёдрах. Тело было бессильно против «химии» и отвечало на прикосновения — как положено. Расстегнутые и приспущенные штаны являли этому бесстыдное доказательство. Олег попробовал снова подумать о Разумовском, но это ему не помогло. Скорее — наоборот. От прикосновения чужих губ тело предательски выгнулось навстречу, а Волков бессильно и грязно выругался. Вадим насмешливо посмотрел на него снизу вверх и приступил к выполнению приказа. Его хозяин-азиат смотрел на это с равнодушно-довольной улыбкой. Техника у бывшего сослуживца оказалась неожиданно на высоте. Но Олегу было некогда думать, где и как его враг наловчился так отсасывать. Проклятый препарат, походу, набирал обороты, и сопротивляться его действию становилось невозможно. Олег давился стонами и отчаянно кусал губы, на которых и так уже не осталось живого места. Желание выворачивало тело, не давая передышки, не допуская в голову ни единой мысли. Наверное, стоило уже признать, что проще отдаться действию препарата — и всё свалить на него, когда эту насильственную похоть сменит адский стыд. За каждый стон, за дрожь в невозможно отзывчивом теле, за рефлексы и тщетность попыток удержаться мыслью за рыжие пряди и тёплые губы. Здоровенный амбал в татухах никак не желал превращаться в Разумовского. Олег очень надеялся, что такое запредельное желание не даст ему кончить. Сколько раз, возвращаясь к Серёге после долгой разлуки, он наступал на эти «грабли», сколько сцен он пережил в полумраке спальни, когда Серый всё понимал, но не закатывать любимую пьесу «Всё, ты меня не любишь…» никак не мог. Вот и сейчас, казалось, есть все шансы переиграть врагов даже в таком неловком положении. Однако тело его снова подставило. Олега накрыло коротко и быстро, но так сильно, что сдержать крик не вышло. В схватке с буржуйской химией он проиграл. И пока он ошалело пытался прийти в себя, он понял, что снова недооценил азиатов: змей ненависти пощады не знал. С холодным спокойствием восточный хозяин приказал снять записи камеры видеонаблюдения. Он по-прежнему считал, что картина избитого наёмника не должна тронуть сердце его врага. Врагу он собирался отправить хорошо смонтированный видеоролик. И да, конечно: эпизод со шприцем в него не войдёт.