Ни морей не бывает без бурь, ни любви

— Йаааааааааах! Да! — Сиора тренировала де Сарде делать магический рывок и у последней, наконец, начинало получаться. Васко, закончивший укладывать общие вещи рядом с крайней палаткой, наблюдал за тренировкой уже некоторое время. Раз за разом де Сарде вставала в боевую стойку, чуть наклонялась, окутывалась магией и вдруг — смещалась в пространстве, поднимая в прогретый закатным солнцем воздух облачко мелкой пыли. Снова и снова магическое свечение пропадало враз, словно его не было вовсе, и девушка словно теряла опору, выпадала из стойки. Пару раз магия разворачивала её, и, начав двигаться лицом вперед, заканчивала она, летя спиной на землю. Затем вставала и пробовала снова, и снова. Когда после множества попыток рывок получился, де Сарде возликовала, с облегчением вытирая пот с лица тыльной стороной ладони. На щеке осталась тёмная полоска — пот вперемешку с пылью. Васко кажется, что ей это очень идёт. Всегда аккуратная, с туго заплетёнными волосами, надушенная парфюмом — да, даже в лесу — сейчас де Сарде выглядела как бушующая островитянка-воительница. Торжествующая, сильная, разгорячённая, взлохмаченная, потная и с парой свежих синяков. Прекрасная. Насколько он не выносил неопрятность в себе — особенно лезущие в глаза волосы, особенно отросшую щетину, особенно льющийся градом пот — ровно настолько же притягательной он находил всю эту первобытность у де Сарде. Хотелось, отбросив всю цивилизованность, обладать ею, прямо там. Прижать к себе крепко, живот к животу, бёдра к бёдрам, так, чтобы сигналы тела невозможно было понять неверно. Впиться губами в шею, солёную, влажную, горячую, и оставить бесстыжий засос. Освободить от одежды, опуститься перед ней на колени, и угождать ей, оставляя жар дыхания и влагу слюны там, где солонее, горячее и терпче всего, пока она не вознаградит его своим стоном. Вслед за мыслями, кровь прилила к паху мгновенно. Васко потряс головой, понимая, что, как мальчишка, не умеющий ещё контролировать то, что у него в штанах, словил стояк прямо посреди дня, и обреченно порадовался, что бушлат скрывал его возбуждение. Запрокинул голову, прикрыл глаза и пробормотал: — Бля-я-я, как же «вовремя»! Васко никогда не делал двух вещей: не матерился и не думал членом.