Тепло

      Середина лета. Солнце приятно нагревает траву, плиты садовых дорожек и доски террас, мостков у речки. В траве стрекочут кузнечики, в воздухе полным полно насекомых, которые так и норовят высосать из кого-нибудь кровь. В садах скоро созреют ягоды. До фруктов ещё далеко, но в магазинах полно сладких абрикосов, персиков, груш. Все прячутся в тени, потому что голову неприятно печёт. Вниз по течению мычат коровы, блеют овцы. По водной глади растекаются крики купающихся детей и разговоры взрослых. Настоящая летняя идиллия.       Дазай сидит на краю мостка, опустив в воду ноги. Справа на досках стоит тарелка с черешней и абрикосами. На руки иногда садятся слепни, больно впиваясь в нежную кожу. Парень хлопает их и опускает в воду. Мальки подплывают к бедному насекомому и глотают его своими беззубыми ртами. Ступни иногда бьют по воде, рассылая много маленьких волн, которые колышат листья кубышек и травинки. Осаму это всё безумно нравится. Так уютно. Думает, что вечером было бы очень романтично сидеть вдвоём на мостке, держась за руку. Где-то всплеснула рыба. Малёк щуки неподвижно стоит среди стеблей водорослей. Стрекозы с насыщенно-синими крыльями, похожими на бабочкины. Сзади подходит Достоевский и кладёт руку на забинотованное плечо.       — Нравится?       — Безумно, — улыбается в ответ Дазай, кладя в чужой открытый рот половину абрикоса, а вторую половину — себе. — Почему ты раньше не звал меня к себе на дачу?       Фёдор пожимает плечами, снимает футболку и по ступенькам спускается в воду. Хотел прыгнуть с досок, но Осаму не оценит брызгов.       Вода тёплая-тёплая, но только что опустившегося в него Достоевского окутывает спасающей прохладой. Немного обожённые об камень стопы перестают болеть. Дазай набивает рот ягодами, болтая ногами.       — Пойдёшь?       Сидящий кивает головой, и встаёт. Вода стекает с загорелых ног, капая в реку. Осаму оставляет тарелку чуть подальше от края, сплёвывая в неё косточки, и с разбегу плюхается в воду. Достоевский отворачивает голову, спасая глаза от россыпи брызгов. Со спины на него забирается мокрый, счастливый Дазай.       — Поплыли, капитан!       Улыбаясь, Фёдор подхватывет его под колени и по подбородок заходит в реку.       — Дальше сам.       Осаму обиженно дует губы и соскальзывает со своего парня. Ныряет и под водой доплывает до середины реки. Откидывает мокрые волосы назад, оголяя лоб, и с ухмылкой смотрит на стоящего на месте Достоевского, который не отводя глаз следил за ним.       — Федя, что ты там застрял? Плыви сюда!       Брюнет ухмыляется и гребёт к своему чуду, которое солнцем сияет.       Когда он подплывает, Осаму улыбается ещё ярче и снова кладёт ладони на худые плечи. Ему так нравится. Пусть Фёдор тощий до торчащих рёбер и позвоночника, пусть у него анемия, пусть эмоции он не всегда проявляет. Дазай его любит. Любит, даже когда Достоевский немного самовлюбён и обижает случайно. Потому что знает — эти худые плечи всегда защитят, за ними всегда будет тепло. Чмокает Фёдора в лоб и утыкается в него своим, касаясь кончиком носа другой.       — Я тебя люблю, знаешь?       — Ага, — улыбается Достоевский, зная, что будет потом.       Дазай выпрямляет руки, отстраняясь от него и смотрит своими тёплыми глазами в чужие холодные.       — И это всё?       — Ну да.       Юноша поджимает губы и гребёт обратно к берегу, чуть не давая Достоевскому по голове ногой.       — Эй, ну ты чего, — смеётся Фёдор, возвращаясь вслед за Осаму. Тот уже вылез из воды и, подняв тарелку с фруктами, босыми ногами пошлёпал по тёплым доскам мостка в сторону дома. — Ну Осаму-у!       Но видимо, парень решил, что сегодня он будет обижаться долго, поэтому Достоевский только улыбнулся, запирая калитку, ведущую к речке. Тёплая скошенная трава приятно колола стопы. Холодное тело подёргивало от смены температуры. Фёдор подумал, что, должно быть, очень приятно утыкаться щекой в такую прохладную спину.       Нашёлся Дазай на кухне. Он медленно помешивал суп, который они вместе варили вчера. Чему-то улыбался. Интересно, чему? Достоевский подходит и обнимает его за талию.       — Осаму.       — М?       — Ты обиделся?       — Возможно.       Достоевский положил голову ему на плечо и пробормотал куда-то в шею:       — А я тебя люблю.       Дазай хмыкает.       — Я тоже себя люблю.       Достоевский смеётся и переворачивает его лицом к себе, свигая чуть вправо, чтобы Осаму случайно не обжёгся о плиту.       — Ах ты, нехороший человек.       Японец смеётся и целует его в губы, прижимая ладони к щекам.       — Я тоже тебя люблю.       Он выворачивается из кольца рук и выключает конфорку. Достаёт тарелки, разливает еду и кладёт в неё ложки.       — Пойдём есть.       Улыбается ярко-ярко, ярче чем солнце на небе. Греет ужасно хорошо, разливая густое тепло по сосудам и органам. Достоевский любит его тепло. Любит тепло его тела, его слов, его коньячно-шоколадных глаз, тепло его загорелой кожи, тепло его любви. Когда-то это тепло растопило его холод. Тяжёлый колючий холод.       На улице солнечно безумно. Солнце приятно нагревает траву, плиты садовых дорожек и доски террас, мостков у речки. В траве стрекочут кузнечики, в воздухе полным полно насекомых, которые так и норовят высосать из кого-нибудь кровь. В садах скоро созреют ягоды. Двое парней, скрестив свои ноги под столом смотрят на реку в панорамное окно в дачном доме, тепло беседуя друг с другом.