Не бегством — но панацеей

Он подлетает к лифтам задолго до того, как успевает хлопнуть входная дверь подъезда, в панике с десяток раз прожимает кнопку вызова, но уже через секунду рвется по лестнице вверх, перемахивая через две ступеньки, дышит загнанно, срываясь на хрипы, подворачивая ногу на площадке третьего этажа, хватаясь за бешено вздымающуюся грудь с пятого, и оказывается на седьмом быстрее, чем если бы падал вниз со второго. В ушах неистово стучит кровь, почти попадая в такт шагам. Подскакивает к двери, врезается в нее плечом, выворачивает карманы и давится влажными потемневшими кудрями, мечется загнанным взглядом огромных глаз по лестничной площадке, не оставляя и крупицы оперативной памяти даже на задворках сознания для определения того, что за хищник голодно наблюдает за каждым его движением, скользко выползая из тени, и, кажется, он выбил бы дверь еще до того, как попал ключом в замочную скважину, если бы не обнаружил — что дверь открыта. — Ален?.. — едва различимо сипит Серафим, оказавшись в квартире, тут же откашливается и выдает уже куда громче: — Алена?! Алена! — Тише, тише! У соседей снизу недавно сын родился, а ты вопишь в такое… Алена появляется на пороге спальни, но, лишь раз взглянув на гостя, не смеет сделать и шага в комнату. Сердце глухо шлепается у тонких ног, кровь в ее венах застывает так, как не оттаивала в его, и она слишком хорошо понимает, что натворила. — Господи… — Женщина прижимает ладонь к губам и всеми силами цепляется за косяк двери, чувствуя, как волна ужаса прокатывается по позвоночнику. В следующее мгновение она уже торопится к нему, хватаясь за спинку дивана, стула, край стола, морщась от острой боли в спине, ребрах и где-то между ними, останавливается, чуть покачиваясь с непривычки, рядом, неловко подняв к груди руки, совершенно не представляя, что с ними делать. — Я не думала, что ты так… Глаза Серафима пусты, как выжженное поле. — Почему? — Просто ты так давно не заходил, а я знала, что у тебя появился какой-то интерес, но все равно было обидно, вот я и решила тебя проучить, невинной шуткой, чтобы ты про меня не забывал, и… — Почему? — Почему?.. Я просто хотела, чтобы ты хотя бы позвонил, чтобы… — Почему для вас всех это так сложно? Просто извиниться? Неужели это такая непосильная задача или не самое логичное действие? Почему нужно сразу же начинать вываливать оправдания, как только внезапно оказывается, что у меня — вот это да! — тоже есть чувства?! Почему?! Болезненный вопль разбивается хрустальными осколками и с пронзительным звоном усеивает пол, отражаясь мучительным эхом. Наэлектризованный горечью воздух трещит, как перед сухой грозой. Дышится тяжело, дышится больно. — Почему?.. — тихо спрашивает он. Спрашивает сорванным голосом, прерывистым всхлипом, пронзительным шепотом, дрожащими ресницами и сжатыми кулаками. Спрашивает отчаянно, последними силами прижимая к груди взращенную самолично надежду на то, что однажды ему не придется искать ответы на все вопросы самостоятельно — что однажды он их найдет, и что те из них, которыми задается не разум, но сердце, будут находить свое решение в других людях, готовых стереть границы личных пространств между ними. — Я так боялся… что потеряю и тебя тоже. Каждый день боялся, знаешь. Что ему больше не придется стремиться к абсолютному знанию, чтобы обрести свет. Серафим судорожно вздыхает и сглатывает боль, тусклый взгляд направлен куда-то сквозь женщину — застывшую на месте, прижавшую к губам ладони и не смеющую оторвать от него глаз. Его трясет. Наверное, от безысходности, а может быть, от злости — на Алену, на Родиона, на самого себя; на этот город, на этот мир, на эту жизнь, где у него снова почему-то не получается стать счастливым. — Ты уничтожила все то, за что так боролась, — бесцветно сообщает он. — Но зря. — Парень издает не то горький смешок, не то очередной сухой всхлип. — Я бы и сам справился. Он разворачивается и выходит из квартиры, не дожидаясь ответа. Расстояние в миг высчитано количеством сообщений в минуту, время — вкусная жвачка, и Любовь наслаждается сочными оттенками клубники, надувая из нее пузыри. Она запирается в тревожно-приятном чувстве, прячется за приторно-розовыми стенками, ломает пальцы — но не может сдержать робкой улыбки, тронувшей искусанные губы. Пережевывает взглядом счетчик непрочитанных уведомлений — все от одного человека — и выключает телефон. А потом еще и отпихивает подальше, будто это поможет не возвращаться к нему мыслями снова и вновь. Будто защитит от дурманящего соблазна. Мысли такие же странные, как и зреющее где-то под сердцем бесформенное чувство, и до пугающего навязчивые; самым же странным оказывается неоспоримый факт того, насколько быстро в них прорвался лучистый незнакомец, не дающий девушке покоя тем сильнее, чем дальше он сам находится. «Поразительное обстоятельство, — задумчиво разглядывает Любовь мерцающий экран телевизора, — порожденное не менее поразительным человеком». Прорваться сквозь непреодолимую стену, выстраиваемую десятилетиями вокруг одновременно главного сокровища и единственного тирана ее души, — уже невообразимый подвиг, хоть и достаточно сомнительный. Ведь героев в своей добровольной темнице русоволосая принцесса никак не ждала, будучи уверенной в том, что любого принца ей заменит белокурый король. Вывод так и вертится на языке — осталось лишь выучить азбуку, но она боится, как бы полуночные размышления не завели ее в запретные дали — не такие уж желанные! — а потому увеличивает громкость, отгораживаясь и от них. Однако не проходит и пары минут, как пузыри ароматной жвачки лопаются от хлопка двери. — Нормально с Родионом встретился? — заглядывает в коридор тут же вскочившая с дивана девушка. — Выключи телевизор, голова гудит, не могу больше… — Так нормально встретились? — Выключи телевизор! — он повышает голос, или голос сам повышается, или что вообще с его голосом происходит, в ушах звенит безумно. — Ты чего… — Любовь спешно направляется в комнату, обернувшись на полпути. — Выключи! Серафим раздраженно закрывает уши ладонями и нервно качает головой, сбрасывая обувь. — Что случилось? Он медленно опускает руки и смотрит на нее так, словно вместо того, чтобы нажать единственную красную кнопку на пульте, она перерезает провод, ведущий к экрану. А затем показательно-ядовито растягивает губы в самой сладкой улыбке из своего репертуара и произносит: — Ничего. — Но я же вижу… — Значит, тот факт, что я в принципе никогда не рассказываю, «что случилось», именно сегодня почему-то перестал к тебе относиться? — все тем же нарочито приторным голосом вопрошает он, наблюдая, как сестра впадает сначала в легкую панику, а затем — в оцепенение. — Нахваталась лишней дозы любви к ближнему от Тимоши? Изволь ее последствия на нем же и проявлять, договорились… — Мне кажется, мы могли бы это исправить, — тихо, но решительно начинает она. Серафим со вздохом складывает руки на груди и неопределенно смотрит на нее сверху вниз, не двигаясь с места. — Тебе кажется, — коротко отрезает он. — Я просто подумала… — Любовь делает привычную паузу, но удивленно понимает, что брат не собирается прерывать ее очередной колкостью, и продолжает: — Я подумала, что если мы сейчас не попробуем наладить отношения, то потом уже будет… поздно. А я хочу этого. В плане, не хочу опоздать, знаешь? Мы ведь совсем не чужие люди, и раньше между нами все было так хорошо, так почему бы… В тишине пропадают столько упущенных моментов для «О, ты открыла новую способность — думать; что ж, продолжай развивать эту ветку умений!», «А я хочу «того»; и что ж мне теперь, к тебе приставать?», «Раньше было хорошо, а лично мне сейчас еще лучше», что девушка в замешательстве запинается, давно уже выйдя за границы подготовленного листика с текстом и с ужасом обнаруживая, что на обратной стороне ничего нет, а вот уже начинается мелодия второго куплета. Под острым взглядом зеленых глаз, выжидающих, усталых, она явственно ощущает внушаемую их диковатым выражением необходимость говорить дальше. Она чувствует, что не имеет права молчать — вовсе не потому, что так долго ждала подходящего момента и хотела выговориться, но потому, что этого от нее требуют. Чтобы больше никогда у нее не хватило духу решиться на подобное. — Мы могли бы вернуться в то время. Я могла бы помочь тебе, и не только я, и все стало бы как раньше, тебе лишь нужно позволить. Я пришла к выводу, что… — Мнется, не смея увернуться от навязанного долга, путаясь в мыслях, озвучивая совсем не то, что когда-то хотела. В панике собирая предложения из того, что первым попадается под руку, торопливо бегая глазами по пустой обратной стороне, имитируя сосредоточенное чтение. — В общем, ничего бы не изменилось, если бы ты… был ко мне… человечнее?.. Любовь непроизвольно отступает назад, когда неуверенно-вопросительная интонация последнего предложения обретает власть над зеленоглазым королем. Таким же узником, как и сама принцесса. Достойно импровизировать у нее никогда не получалось. — А, вот как? То есть снова виноват я. Да? Это все моя вина, я все разрушил, разумеется, так и есть, ты совершенно права. Просто однажды мне в голову пришла интересная идея: а не уничтожить ли мне разом все отношения со всеми близкими мне людьми, так ведь весело будет! Так? Человечнее… Ах, прости, милая, что я не способен должным образом бороться с прошлым, ненавистью к себе, разъедающей душу совестью и призраками всех тех людей, что умерли по моей вине! И теперь — представляешь? — преследуют меня наяву! Как же трогательно, подумать только — убийцу невинно попросили вести себя… человечнее! На последнем слове он злобно ударяет ладонью по крышке комода и несколько мгновений переводит дух, уже не понимая, что говорит. В груди становится тесно, и острые ребра обращаются сухими ветками, что весело горят, обнажая обуглившуюся душу. — Я так устал… от всех. От всего! Все сломалось. Я все сломал! — Жизнь дает тебе шанс исправиться. — Любовь вкладывает всю накопленную в молчании уверенность в эти слова. Ее оказывается не слишком много. — Горбатого могила исправит! — из последних сил распаляется Серафим. — Давай, бей, вонзи мне нож в сердце! Придуши во сне подушкой, сожги к черту квартиру, я не сбегу… Ну же, убей меня за то, что недостаточно тебя люблю! В глухом полумраке неуловимой искоркой вспыхивают блики катящихся по щекам слез. — Из нас двоих на подобное способен только ты. «Все сломалось». Лишенный внезапно расцветшей и скоропостижно разошедшейся по швам вселенной Серафим теряется в междумирье — одинокий и так же распадающийся на части. В междумирье, где новообретенный дом обращен в пепелище, в рваный образ, вымазанный углем, где уют и безопасность — бессильные слова-аффирмации, что он исступленно повторяет перед сном, путая буквы и роняя смыслы в пустоту. В междумирье, где в шипении закипевшего чайника слышатся отчаянные предсмертные хрипы, а звон стаканов отдает лопнувшими стеклами, где единственное имя, беззвучно срывающееся с губ, превращается в сиплый лай брошенного пса. Снова и снова в голове всплывает мысль: вот он, идеальный момент для пресловутого сюжетного поворота, для банального осознания: «Это все был просто сон». Просто сон. «Просыпайся, Фима, ты провел в коме уже два с половиной года, мы все тебя очень любим и ждем тебя, пожалуйста, возвращайся». Однако почему-то каждый день он тем не менее мечтает не проснуться. Пару раз он приезжал на вокзал — просто так. И отстраненно размышлял об ироничной выходке судьбы, превратившей поезда из метафоричного символа чужого расставания в посланников злого рока, уже дважды ставших свидетелем их разлуки. Но как только ловил себя на том, что трепетно вглядывается в лица прохожих, тут же сбегал — искать знакомые глаза в каждом отблеске замкнувшихся вокруг него кривых зеркал. И второй же раз Серафим оказывается на месте тех, кого обычно оставлял позади, второй раз совершает глупую рокировку — в одной и той же партии. Он оказался совсем не готов испытать то, на что играючи обрекал других, и грубое нарушение закоченевших от старости правил не осталось безнаказанным. И думается ему, что род человеческий сполна уже отомстил ему за скверный характер и недопустимое самомнение, но мучительная пытка почему-то все не заканчивается. Обида, глубоко вклинившаяся в сердце еще тогда, когда Родион отверг его проявление небывалой нежности, теперь пускает корни горечи, одержимости и… страха. А Серафим, привыкший заваривать из них сладкий чай, сейчас может лишь обреченно раздирать себе грудь. И бессмысленно щелкать выключателем… Липкие мазутные фигуры выстраиваются в ряд и саркастично аплодируют, блестя бесцветными глазами. Серафим ладонями закрывает уши, желая спрятаться от довлеющих над изувеченным сознанием голосов, но лишь поддается неосознанному рефлексу. А где-то далеко-далеко, за невидимыми легкими и сердцем, искрится смехом Родион. Единственным хлипким убежищем, спасительным балластом, остается надежда, вскармливаемая ожиданием. Чем больше проходит времени, тем сильнее крепчает его уверенность в том, что все разрешится одним разговором — и на этот раз их ничто не прервет. Нужно лишь дождаться. Дождаться — пока терпкий аромат предательства с легким флером недоверия развеется по ветру, на что потребуется не больше пары дней, и пока Родион не вернется. «Я, кажется, всю жизнь только и делал, что ждал». Пустующий который день диалог не дает ответов на зреющие на сердце вопросы. А если и дает, то Серафиму хочется верить, что они неправильные. — Родион, — отсутствующе читает он вслух имя контакта. — Почему ты не возвращаешься? — Он знает про тебя все. Серафим резко разворачивается, отшатывается назад и взмахивает руками в поиске опоры, роняя телефон. Маленький мальчик с волосами цвета вороного крыла и тусклыми травянистыми глазами смотрит на него снизу вверх. — Но это невозможно! И ведь он говорил, что сам такой же! И он не стал бы так просто бросать меня! И он нуждается во м… — Тогда почему сейчас его здесь нет? Безразличный голос, доносящийся будто с того света, заполняет собой всю комнату. Дыхание перехватывает. Бесчисленные аргументы, что мгновение назад вертелись на языке, рассыпаются в пепел. — Он увидел, что ты монстр, и покинул тебя. — Нет!.. — Ты совсем забыл, что ты такое же чудовище, как твой отец. — Нет… — Ты такой же, — маленький мальчик подходит ближе, проводит рукой по смолянистым волосам, ерошит их так, что на ладонях остаются склизкие нефтяные следы; он улыбается, — как твой отец. — Нет!!! Первое, что попалось под руку, летит в противоположную стену и с оглушительным грохотом разбивается вдребезги. Это была чашка. Серафим тяжело дышит. Комната пуста. Дождаться, пока Родион не вернется… становится все труднее. Весть о том, что Родион заболел и вернется в лучшем случае на следующей неделе, погружает Серафима во мрак. Мысли чужие, мысли страшные и навязчивые выворачивают душу наизнанку, тонкой иглой шприца вводят в вену обесцвеченной рутины новый подтекст — кислотно-алый яд; перетягивают на себя теплое одеяло, разжимают окоченевшие пальцы на пульте управления, перехватывают контроль разумом. Насмешливое отражение на расчерченном каплями стекле хохочет и давит на макушку, приближая ко дну. На изрезанной бессильной рябью поверхности свет раскрашивает последние пузыри радугой. Океан мрака ядовито-горькой нефтью гладит по щеке, обволакивает бедра, окрашивает острые пряди в их натуральный цвет, размывая краску и маски, темной пленкой перекрывает доступ к кислороду; заполняет легкие, растекается по внутренним органам и всесторонне отравляет безвольный организм. Однако даже такие объемы горючего не способны распалить ни единой искры в утопленнике; медленно и постепенно, он просто тлеет. «Опять надо мной жизнь смеется, — думает он, раскидывая руки в стороны. Не для того, чтобы задержать свое падение и создать препятствие поглотившей его темной сущности, но отдаваясь воле потока. — Как иронично. Я оценил. Ведь и в этом тоже виноват я, правда?» Осколки звезд срываются с неба и исчезают, пока Серафим вновь боится быть собой. «Правда. Это знак, да?..» И светлая надежда, падая за ними, медленно гаснет. — Какие люди! Неужто к нам возвращается старый-добрый Фима? Маленький мирок в кирпичном доме на набережной с сомнительной вывеской играет контрастами, и теплые огоньки таких знакомых голубых глаз на несколько мгновений уводят неутихаемый поток убийственных мыслей в другое русло. И еще на несколько… — Ты один? Что будешь? Арс, пылая свежестью и кристально-чистой энергией, ловко толкает бокал с напитком так, что он останавливается прямо перед восхищенной клиенткой, которая ловит губами трубочку, подмигивает бармену уплывает к своему столику. — Эй, уже секунд десять натикало, а ты до сих пор ни слова не сказал. На тебя не похоже, знаешь ли. — Он оправляет закатанные рукава рубашки и опирается на локти перед приземлившимся на высокий стул гостем. — Чем бы тебе язык развязать? — Тебе виднее, — фыркает Серафим и опускает голову на сложенные руки. — Кстати, тут Влад заходил, тебя спрашивал, — хитро поглядывает на него Арсений, пробегаясь по бутылкам, — сказал, что страшно соскучился… — Если он произнес это таким же голоском, то я, может, даже позвоню ему сегодня… — в тон отзывается парень, томно растягивая акценты. — Я ответил, что если ты соскучился по нему так же, как он по тебе, то у него большие проблемы. — Тогда он, скорее всего, уже заблокировал мой номер, — манерно сетует Серафим и принюхивается к торжественно стукнувшему по стойке бокалу. — Не спрашивал бы, не будь ты таким тухлым, но ты чего сюда притопал? Тот медлит с ответом, покачав пальцем бокал и добившись приятного «стук» кусочка льда по стеклу. — Послушать твои вопросики про Любавку и побеситься в ответ. Арс протискивается между стеной и стойкой, оказываясь с простыми смертными посетителями по одну сторону от его алхимического стола, и садится рядом. Он скрещивает длинные ноги на подставке высокого стула и подпирает щеку ладонью, но стоит ему раскрыть рот, как Серафим с искренним интересом выдает: — А ты чего такой довольный? Арсений хмыкает так, будто только этого вопроса и ждал. — Сегодня, представь себе, уже двадцать четвертый день, как мы не переносим дату свадьбы! И это наш новый рекорд с прошлого года, так-то! — Погоди, — иронично изгибает бровь друг, — разве не ты ее постоянно отодвигал? И что же, твоя совесть устала от отсутствия законного основания не заглядываться на других красавиц? — Не, для меня каждый новый этап отношений добавляет, знаешь, новых рамок. То есть пока мы просто встречаемся, я не позволяю себе знакомиться, но вот заглядываться… Чего я распинаюсь, как будто меня поймет такой закоренелый одиночка. Неа, не строй мне тут возмущенные глазки, все так и получается. Ну, по крайней мере… раньше?.. — Вот ведь заладили нотации читать… — сникает Серафим. — Слушать уже тошно про ваше «а раньше было»… — Так что же сейчас? Младший снова покачивает почти опустевший бокал, а затем залпом допивает его содержимое, с хрустом раскусывая подтаявший лед. Арс понимающе вздыхает и с хитрым видом барабанит ногтями по столешнице. — Эх, я все-таки обознался. Где же наш Серафимка, который ради достижения своих абсурдно нереальных целей… Сжигал дома и доводил людей до сломанных пальцев? Серафим бросает короткий взгляд на подозрительно запнувшегося друга. — Тебе же никогда не нравились мои методы. — «Как, собственно, и мне», не успевает честно добавить он. — Еще меньше мне нравится, что ты в последнее время совсем теряешь себя. — Может, я меняюсь в лучшую сторону. Кто знает. Арс не находит, что ответить. Он отвлекается на вспоровшие атмосферу уединенного доверия пронзительные трели: Серафим хватается за телефон и впивается взглядом в экран. Арсений настороженно наблюдает за тем, как светлые брови ползут вниз, а губы вытягиваются в тонкую нитку, пока замерший над сенсором палец мелко подрагивает. — Эй, ты завис. Все окей? — склоняется ближе он. Парень тут же прячет телефон в карман. — Дважды два? — Пятьдесят шесть. — Обджекшн! Ты не прав. — Тейк зыс! Аргумент достойный, но я только вчера таблицу умножения повторял, меня не проведешь! — Кого ты пытаешься обмануть? Я ее написал! — На заборе тоже много чего написано, и что, все теперь за правду принимать? Серафим идеально пародирует слишком хорошо знакомого им обоим учителя, и Арс катится со смеху. — Ладно, в этот раз ты победил, — принимает он поражение в их излюбленном состязании под неофициальным названием «кто выпорет большую чушь». — Больше не буду. Посетителей на удивление немного — как и тогда, когда Серафим наведывался сюда в последний раз, а потому рыжеволосый бармен позволяет себе пропустить стаканчик. Он, гибкий и высокий, перевешивается через натертую до блеска стойку и намешивает себе нечто пугающе соответствующее цвету его волос из того, что попалось под руки. Умело перебирает нелепые разноцветные трубочки и выдергивает из пестрого пучка, будто специально, ту, что подходит под цвет небесных глаз. Довольно приземляется обратно на стул и зажимает трубочку с двух сторон, растягивая в длину. Пальцами, едва заметная кривизна которых очевидна лишь тому, кто может предположить ее наличие. Серафим долгим взглядом провожает каждое движение друга, задумчиво разглядывает крепкие руки, запивает вертящиеся на языке острые комментарии потянувшимися в прошлое мыслями. Да, к его чести, он никогда не шутил над его травмой — как бы не измывался над Аленой… «Ох, Алена». — Слушай, я пошел, — вздохнул парень, сползая на пол. — Спасибо за все. — Как скажешь, — пожал плечами друг, принимая оплату за напиток. — Заглядывай почаще, хочу быть уверенным, что ты не провалился нарочно в люк где-то на окраине города. Ты же знаешь, если спиваться — то только у меня. — Ох уж эта твоя предпринимательская жилка, — фыркает тот. — Что ты, я с самыми искренними и чистыми намерениями!.. — смеется Арсений, но затем серьезно добавляет: — Давай там, осторожнее, ладно? — Ты тоже. Не увлекайся дегустацией, а то Владик на тебя переключится, а я ревнивый. Улица встречает прохладным сумраком. Смеются напоследок, но оказавшись в одиночестве за порогом, Серафим совсем не весело щурится, набирая знакомый номер. Длинный гудок, еще один. После шестого он выслушивает сочувственные пояснения оператора, угрюмо цыкает и направляется в противоположную от дома сторону. С сердцем творится что-то страшное. Это не похоже на Алену — так откровенно пренебрегать настоятельной рекомендацией, нет, даже чувствами самого близкого сейчас человека. Он ускоряет шаг. И уж тем более — не брать трубку в то время, которое она имеет привычку проводить в соцсетях. До пункта каршеринга остается не больше минуты пути. Неожиданный повторившийся звонок на первый взгляд не соответствует сценарию случайного или преднамеренного события. Над головой мигает фонарь, вынуждая опасливо вздрогнуть от неожиданности. Однако, если абстрагироваться от неприятных подозрений и зачастую лживого предчувствия, можно найти ему с десяток более чем достоверных объяснений. И все же… Серафим останавливается, неуверенно мусоля всученный двуличной интуицией ворох сомнений. Впервые за несколько лет он почувствовал гнетущую потребность перестраховаться. Проверить — на всякий случай, убедиться — исключительно ради собственного спокойствия, приехать — чтобы уберечь свой рассыпавшийся в обгорелую стружку карточный домик жизненных аксиом, ставших в миг бессмысленными теориями. Спасти — только бы в этом не было необходимости… только бы это было еще возможно.