Повязанные

      Дадзай впервые не был уверен в том, что нужно сделать. Точнее не так. Осаму совершенно не знал, что именно нужно сделать, что бывало ну очень редко. Фрэнсис любезно согласился помочь отследить Федора, разумеется за определенную плату, коей стало возвращение капитала, который украли Крысы. И уже внимательно следил за экраном монитора, на котором часто сменялось изображения. Дадзай стоял, облокотившись о стену, позади мужчины. Сложив руки на груди и, как казалось, приняв расслабленную позу, Осаму размышляя над всем происходящим. Ацуши и Рюноске сейчас также пытались найти Достоевского, но Дадзай уже полностью был уверен, что Крысы там нет. Слишком уж хорошо он знал Федора.       Осаму устало прикрыл глаза, раздумывая. Сейчас Фицджеральд, с помощью «Глаз Бога», мониторит Йокогаму. Дадзай понимал, что, если он сообщит Анго местонахождение Достоевского, последнего смогут захватить. А ему этого ой как не хотелось. Хотя, Достоевский никогда бы не позволил себя схватить. Тем более так глупо. — Дадзай, — обратился к нему Фрэнсис. Осаму распахнул глаза, приближаясь к нему. — Он здесь.       Мужчина ткнул пальцем в монитор, указывая на карте определенное место. — Можешь звонить Анго… — Фицджеральд повернулся назад, однако Дадзай уже не было в помещении. — Эхх, все сам, все сам…       Фрэнсис вздохнул и потянулся к мобильному телефону, в котором, вроде как, должен был быть номер члена Министерства.

***

      Достоевский аккуратно поставил чашку с чаем на блюдце, от чего раздался характерный стук фарфора. Длинные пальцы пробежались по ободку золотого цвета. Проницательный взгляд темных глаз внимательно прошлись по официанту, который поднес новую порцию чая. Паренек, не глядя на посетителя, поставил очередной заказ и постарался как можно скорее исчезнуть. Клиент в странной шапке и длинным пальто, отороченным белым мехом, не вызывал симпатии. И это было явно не из-за его стиля одежды, хотя, чего только стоили высокие бордовые ботинки, а скорее из-за леденящих темных глаз, из-за высокомерного выражения лица и непринужденной позы, которая так и говорила о том, что он здесь главный.       Федор довольно улыбнулся. Еще немного и… — Достоевский.       С лица оскал сошел также быстро, как и появился. Федор повернул голову, надеясь увидеть кого угодно, лишь бы не того человека, кому принадлежал этот голос. Уж больно знакомый голос. — Осаму?..       Темно-фиолетовые глаза забегали в поисках угрозы. Достоевский был уверен, что Дадзай не пришел сюда сам, однако вокруг не было ни группы эсперов, вооружённых с головы до пят, ни представителей Министерства. Он пришел сам.       Утонченная кисть без труда сдвинула стул, дабы была возможность сесть, что и сделал Осаму. В глазах Достоевского все также было непонимание и сомнение. Почему он так спокойно себя ведет? Где подвох?       Конечно, Федор не привык во всем искать злой умысел, однако были какие-то сомнения. В последний раз, когда они виделись, его снайпер выстрелил в Дадзая, за что русскому было весьма совестно, но он бы ни за что не показал этого. Того требовала ситуация. Тем более детектив знал, на что шел. Выстрелил в его Дадзая, который, что было очевидно, пришел за информацией. Тогда Федору было крайне сложно сдерживать свои чувства и эмоции. О да, они у него были. Бушующий океан внутри, который не дает ему спокойно жить, когда он думает об Осаму. Тем не менее, он был вынужден вести себя именно так. Бессердечной сволочью и мразью, которого интересует только книга.       И сейчас он будет себя вести так же. — Ох, Федор, — произнес Дадзай, как только устроился на деревянном стуле. Не слишком уж и комфортном, к слову. — Найти тебя, как и раньше, не составило труда. Называешь себя крысой, но не можешь даже скрыться по-хорошему. Подрастерял навыки. — Как ты нашел меня? — пропустив мимо ушей все подкалывания, что было очень даже в духе Дадзай, спросил Достоевский, поправляя перчатку. — Мне помог любезнейший Фицджеральд, — спокойно ответил Осаму, смотря прямо в глаза собеседнику. — Лучше ответь, почему ты настолько невнимательный, раз практически поймался властям? — Что? — непонимающе вздохнул, а после резко выдохнул, скривив губы в неком подобии ухмылки. — Осаму, ты чертовски предсказуем. Я знаю, что ты здесь один, а значит ты намекаешь на то, что таки никто, кроме тебя не знает и моем местонахождении.       Достоевский облизнул сухие, потрескавшиеся губы, наклонившись корпусом ближе к Дадзаю. — Итак, зачем ты здесь? — четко проговорил русский довольно тихо, однако Осаму услышал.       Осаму всегда его слышит. Как бы тихо он не говорил, Дадзай всегда слышал его. — Я хочу помочь тебе, — Осаму внимательно вгляделся в глаза собеседника.       В них менялись эмоции: смятение, страх. Недолго. Доля секунды и Достоевский уже смотрел на него с презрением. Но Дадзай увидел то, что ему было нужно. — Мне не нужна твоя помощь, — он откинулся на деревянную спинку, всем своим видом показывая безразличие к происходящему. — Разве ты теперь не на стороне добра? Разве ты теперь не помогаешь всем сирым и убогим, во имя… Во имя чего кстати?       Теперь Дадзай проигнорировал его слова. — Я хочу помочь тебе, потому что знаю, что в этот раз тебе одному не справиться, — на лице Осаму было истинное спокойствие. Достоевский внимательно вглядывался в каждую черточку его лица. Как раньше. Ведь в последнюю их встречу он так и не запомнил столь родное, но такое чужое ему лицо. — Я здесь, потому что только я могу тебе помочь.       Федор хотел возмутится, однако его отвлекла музыка, доносящаяся из наушника. Он прикрыл глаза, ресницы невесомо подрагивали. Потрескавшиеся губы растянулись в почти ласковой улыбке.       Дадзай посмотрел на него, как на умалишенного, не замечая наушника, за гущей волос и шапкой. — «Страсти по Матфею» … — пробормотал он, резко распахивая глаза. Хоть полуулыбка и сошла с его лица, эйфория никуда не делась. — Пора. — Так ты согласен, идем, — произнес Осаму, вставая из-за стола. — Я никуда с тобой не пойду, — холодно произнес Федор, также вставая, направляясь к главному выходу.       Дадзай успел схватить его за кончики пальцев, останавливая. Достоевский медленно обернул голову, все еще оставаясь к Осаму повернутым спиной. И один, и второй несколько секунд смотрели на соприкоснувшиеся руки, после чего они синхронно перевели взгляд на глаза собеседника. — Фрэнсис, без всяких сомнений, вызвал Анго и его людей. Скорее всего они уже где-то рядом. Позволь мне вывести тебя отсюда живым и не в наручниках, — негромко произнес Осаму, все также смотря прямо в глаза Федора.       Тот кивнул. Он никогда не мог отказать Дадзаю.       Осаму отпустил руку, Достоевскому стоило больших усилий не броситься к нему и, хотя бы, взять я за руку. Но нельзя. Осаму сам дал понять, что ничего более не будет.       Дадзай уже развернулся в противоположную сторону, намекая, что за ним следует идти. А шли они к запасному выходу. Там, во дворике, куда они вышли, не было камер, а значит «Глаза Бога» здесь не могли их отследить. — И куда дальше? — как можно более отчужденно спросил Достоевский, стараясь не смотреть на парня, который сейчас трепал края бинта на запястьях.       Дадзай подошел к канализационному люку. Присев на корточки, так что края светлого пальто немного проволоклись об асфальт, рассмотрел железную крышку, на которой были вытеснена архитектура города. Неожиданно из кармана Осаму вытащил что-то, похожее на отвертку, только без ручки. Поддев в определенном месте люк, он с легкостью поднял руками железный круг, вновь пряча странный инструмент в глубокий карман пальто.       Достоевский лишь кивнул на действия Дадзая сам себе. На самом деле ничего внезапного. Осаму вырос в Йокогаме, и они с Федором не раз скрывались именно таким способом. Смахнув невидимую пыль с белоснежной опушки пальто, он уверенно подошел к люку. Дадзай предоставил возможность спускаться Федору первым, немного попятившись в сторону. Достоевский довольно-таки ловко и быстро спустился вниз. Осаму, внимательно окинув взглядом небольшой дворик, скрылся вслед за Федором, не забыв плотно закрыть люк после себя.       Канализационное пространство было очень просторным. Эсперы двигались, не сковывая движения друг друга. Осаму шел впереди, уверенно поворачивая на развилках. Однако никто не решался заговорить. Точнее, Дадзаю и не хотелось этого. Единственной его целью было уберечь Достоевского от неприятностей, что он успешно и сделал. А вот молчание Федора было довольно угрюмым: он причинил этому человеку слишком много боли и неприятностей, чтобы сейчас говорить хотя бы с долей непринужденности. — Как ты себя чувствуешь после… выстрела? — непредвиденно даже для самого себя, хоть и не подал виду, произнес Достоевский как можно более непосредственно.       Сумрак в длинных ходах канализации, которые походили скорее на катакомбы, не дал бы Достоевскому разглядеть горькую усмешку на лице Осаму, которая, следует заметить, пропала как можно скорее. — В больнице меня излечили прекрасные дамы, те еще прекрасные очарования, — предельно весело и жизнерадостно бросил парень. — Как твоя шапка? Больше не теряешь? Было очень жаль, если бы я не нашел ее тогда, не считаешь?       Осаму даже не обернулся, произнося это, делая вид, что увлечен рассматриванием дороги впереди, хотя на самом деле мог идти вперед хоть с закрытыми глазами. — Что бы я без тебя делал, — демонстративно вздохнул Достоевский. — Куда ты меня ведешь? — В безопасное место, — четко сказал Дадзай. — Та квартирка в неприметном районе, помнишь? Вон туда и веду.       Конечно Федор помнил то место. Они жили вместе там некоторое время. Дадзай приходил после дня в Портовой Мафии, а он от своих Крыс. Они редко обсуждали работу друг друга, чаще всего им и так было чем заняться и о чем поговорить, не затрагивая свою профессиональную деятельность. Осаму естественно не заметил горького взгляда Достоевского, брошенного ему в спину.       Уже через десять минут ходьбы, парни наткнулись на лестницу, такую же, как и в начале пути: железную и, на вид, весьма массивную. На этот раз Дадзай полез первым, аккуратно приподнимая крышку люка, предварительно сдвинув щеколду внутри. Он сам ее сюда ставил — это было залогом того, что снаружи никто не проберется в неожиданный момент. Не высовываясь полностью, Осаму быстро окинул пронзительным взглядом закоулок. Людей не обнаружилось, что было весьма предвидено, и Дадзай поднялся, отряхивая свое светлое пальто. Достоевский вылез след за ним, оглядываясь по сторонам скорее рефлекторно, чем специально, однако…       Отчаяние, ностальгия и невероятная тоска охватила из обоих. Потому что они всего лишь люди, которые утонули в собственных чувствах.