Taraxacum

Дождь... Если бы он только мог очистить порочные души этого мира.

Шаг. Ещё шаг. И ещё. Осталось совсем немного до заветной двери одинокой квартиры капитана кавалерии Ордо Фавониус. За каждым шагом позади мужчины оставался кровавый след от сапога. На каждый отпечаток слетала одинокая снежинка, выписывая незамысловатые танцы в воздухе перед тем, как упасть на прохладную от ночного времени землю. Тупая боль распространялась по телу, но душевная с ней даже соревноваться не сможет. Выиграет, и даже не заметит. Лёгкие выпустили тяжёлый вздох, какой только мог выпустить их хозяин. Будто бы камнем тяжелейшим размером с целую гору прижало к земле, что сейчас расплывалась от тонны влаги, падающего с неба. А вот и она. Дверь, за которой можно спрятаться и спрятать что-нибудь. Например, изломанную душу, израненное тело, измученный разум. Нырнув за дубовую плоскость, Альберих замкнул двери, опираясь и сползая вниз, на пол. Медленно, причиняя себе лишнюю боль, увеличивая площадь повреждений ещё больше, глубже. А ему плевать. Заслужил. Не стоило сейчас раскрывать свой лживый рот со своим признанием, приведя такие последствия за собой. Мог бы смолчать, найдя другое, более подходящее время. Если бы немного позже, когда было бы легче.. Но нет, зачем? Нужно было ляпнуть именно сейчас, сломав своего названного брата ещё больше. Чем он заслужил такое? В тот момент он нуждался в поддержке, а он.. Кэйа судорожно и рвано выдохнул. Дилюк ещё и ушёл. Не оборачиваясь. Он что-то, кажется, сказал, но мужчина не расслышал. Может, это было что-то важное.. хотя, что может быть сказано важное предателю? Возможно, какое-то проклятие или.. прощание. Это счастье было одуванчиком. Кэйа на него дунул. Все рассыпалось, оставляя лишь стебелёк последствий в бледных, испачканных в крови вперемешку с грязью, дождем, слезами, руках. Острая боль прокатилась по телу, останавливаясь на висках. Кэйа скрипнул зубами, медленно вставая, и снова вымученно вздохнул. Нужно обработать ожоги и раны, снять с себя уже непригодную одежду, если эти прожженные, пропитанные кровью, лохмотья можно было назвать одеждой. В руках мерцал глаз бога. Крио. От него веяло опасным холодом, как и от покорёженной мечом души. Не стоило. Не нужно. Нельзя. Но находиться в омуте лжи было невыносимо. И Кэйа признался. Не просчитав возможные последствия. За что и поплатился. Впрочем, даже справедливо. Первыми полетели сапоги. Они чудом уцелели в этой всей братской борьбе. Альберих сорвал рукав бывшей рубашки, застонав от боли. Красивая была рубашка, одна из лучших. В некоторых местах на ткани виднелись черные куски кожи, а по руке опасно стекали струйки алой жидкости. От этого действия непременно останутся последствия в виде грубых рубцов. Мужчина прекрасно знал это. Второй рукав был снят полегче. Освободившись от кусков измазанно-грязных ранее белоснежных лохмотьев и брюк, Кэйа направился в душ. Следовало смыть с себя эту пелену грязи, прежде чем обработать раны. Многочисленные повреждения, полученные сегодня, неприятно жгли от попавшей воды с пеной на них. Кэйа шипел, скулил, но терпел. Занести какую-нибудь заразу ему не следовало. Умирать ещё, кажется, было рано. Хотя как знать. Вода смыла грязь с тела, но не смыла боль с души. Мужчина сел на кровать, принялся обрабатывать раны и ожоги, пульсирующие болью и отдающие терпким чувством вины внутрь. Их было множество. Впрочем, так и должно было быть, ведь Дилюк был сильнее него, а напоследок получил ещё и от его огненного феникса, опасного и прекрасного, от которого Альберих чудом спасся, чуть не сгорев, но получив глубокие ожоги. К глубокому сожалению. Перевязка не заняла много времени. Умелые в этом деле руки быстро накладывали повязки, туго завязывая. Нормально, сойдёт. Не так хорошо, конечно, как у Барбары, но тоже неплохо. На первое время хватит. Брюки были брошены в то же место, куда и остатки от рубашки. На ногах тоже были раны, парочка из них довольно глубокие. Перевязав и их, Кэйа тяжело вздохнул. Что теперь делать дальше? Что? Всё ли потеряно, или всё можно исправить? Эти и многие вопросы колотился в воспалённом до раздражения мозге, доставляя мигрень его владельцу. Прислушавшись к себе и не получив ни единого ответа, Альберих снова тяжело, рвано выдохнул и нырнул под одеяло, шипя от боли. Спать не хотелось. Неприятный холод пробежался по стопам, проникал под кожу, врезаясь острыми концами в мышцы и жилки, распространяясь выше, вызывая пульсирующую боль в колене. Мороз пробирался дальше, смешиваясь с жаром в теле. Юношу бил озноб. Альберих не знал, от чего именно: оттого, что душа была разбита на мелкие осколки, растерта в стекольную пыль, или от ужасного физического самочувствия из-за нанесенных многочисленных ран и ожогов. Что именно было хуже, Кэйа не знал. Но знал одну ужасную вещь: его названный брат вернётся нескоро. Или не вернётся вообще. Эти слова повторялись в голове, словно старая исцарапанная заевшая пластинка, а воспалённый и потрясенный событиями мозг никак не хотел отпускать их. Повозив ноющей и холодной, словно у трупа, ногой в попытках согреться, прогнать боль, мужчина не был удовлетворен результатом. Боль распространялась и дальше. Но это было незаметно для капитана. Для него была заметна дыра в груди, горько ноющая, будто ядом с кислотой политая, обширная. Её ничем нельзя заткнуть или перевязать. Безысходность ныла болью в висках. Хотелось выть, долго, протяжно, надрывно, чтобы каждый житель Мондштадта услышал, чтобы хоть кто-то пришел на помощь. И он завыл в подушку. Горько, протяжно, с болью. Несчастная подушка вмиг взмокла от слез Кэйи, что только попытайся выжать её — непременно стекут пару капель. Но от этой истерики легче не стало. Последний раз всхлипнув, капитан затих, попытавшись мыслить рационально. Хорошо, пару идей было, чтобы тот собрался. Следовало отправиться на следующий день к действующему магистру за советом и людьми для помощи, либо прочесать по всему периметру в одиночку, предварительно взяв с собой несколько поручений. Второй вариант, несомненно, придется по душе Альбериху, и на этой идее он поставил «галочку». А пока, нужно было поспать хоть пару часов. Как раз уже грезился рассвет..

***

В груди полыхала боль, как и оружие в руках молодого человека, которому едва исполнилось совершеннолетие, как он потерял всё. Это «всё» стоит многого. Родных людей, которые создавали тепло и уют в душе. А теперь их замещают только боль и безысходность. Хотелось остановиться, рухнуть на колени и завыть волком, перекрикивая звук дождя и грозы, чтобы весь мир услышал о его боли, чтобы услышала Селестия. Но Селестия глуха для него. Кое-как доплетясь домой, Дилюк зашёл в родной ему дом. Новые приступы боли поразили его будто электрическим током, выбивая новую порцию непрошеных солёных слёз, смешиваясь с дождем, стекающим по бледно-веснушчатому лицу. Быстрее спрятаться в своей комнате. Чтобы никто не слышал и не видел его слабости. Весь его персонал уже давно спал, но всё равно может быть кто-то, кто может это увидеть. Дилюк практически бегом метнулся вверх по лестнице, быстро прошмыгнул мимо других комнат. Вот и дверь в его комнату. Молодой Рагнвиндр спрятался за ней. Невыносимая головная боль стелилась и отстукивала молоточком по и без того воспаленному мозгу, вызывая новую пелену слёз. Невыносимо. Больно. Смерть родного человека будто наступила на горло с хрустом, не давая кислороду поступать в лёгкие. Но тут ещё одно бедствие в виде брата, которого считал родным. Считал. Но тот будто специально протоптался сверху, скручивая эту несчастную шею, переступая на ребра, ломая их, выворачивая конечности со смачным хрустом., на раны будто бы соли посыпал и кислотой полил. Предательство. Одно слово вызывало бурную реакцию эмоций в виде ненависти и отвращения, не то, что какие-либо действия. Плевать было, что побуждало и поддалкивало предателя на его же деяния. Зачем слушать жалкие оправдания предателя? Человек сделал это. Хотя можно было это обойти. Но нет. Нужно было обязательно сделать это. Предал. Дилюк вымученно выдохнул, садясь на кровать, где некогда ранее они оба сидели и болтали беззаботно, ни о чём, когда Кэйа приходил к нему ночью, напуганный ночным кошмаром. Лицо упало в ладони в перчатках, локти упёрлись в бедрах, плечи подрагивали. Безмолвный плач, который никто не видит, кроме его отца. На том свете видно всё.. — Я подвёл тебя, отец.. прости меня.. прости.. Слова, сказанные одними губами, выдавливались с трудом, но обычный человек их не услышит. Никто и никогда. Их мог бы услышать Кэйа, если бы он не был предателем и лжецом. Как он.. как он мог вообще скрывать это? Безусловно, если бы Альберих сказал этот «секрет» раньше, ситуация бы не была настолько болезненно острой, и всё можно было бы решить.. мирно? Но кто же знал, что парень не разделит с ним горечь утраты, а, наоборот, увеличит её обороты, добивая и ломая до конца. А главный вопрос остаётся без ответа. За что? Вопрос, как и всегда, останется без ответа. Нет нужды спрашивать, нет нужды знать и без того очевидный. Просто жизнь решила над ним поиздеваться, вот и всё. Молодой мастер, сняв с себя одежду и отбросив в угол, на пол, упал и свернулся калачиком на кровати, словно беспомощный ребенок. Желание вырвать всю боль, сжечь дотла и забыть про неё росло. Но это было невозможно. Дилюк уткнулся в подушку, вымоченную в его же слезах насквозь, провалился мгновенно и глубоко в тяжёлый кошмар, преследуемый новыми порциями слёз и истерик, которых он уже не ощущал от ужасной усталости. Праздник, который должен был быть самым лучшим праздником в жизни молодого Рагнвиндра, оказался самым ужасным. Иногда жизнь может измениться в одно мгновение. Наутро Дилюка вызвали к действующему магистру. Но идти туда откровенно не хотелось: причину было узнать, вероятно, нетрудно. Его попросят о том, чтобы Рагнвиндр скрыл тот инцидент, чтобы это не навредило репутации Ордо Фавониус, будь он трижды проклят. Это в лучшем случае. В худшем — разжалуют и выгонят к чёрту за то, что тот не смог защитить одного из жителей Мондштадта. Ему плевать, он сам уйдет. Перед тем, как постучаться, молодой мастер несколько раз глубоко вдохнул и быстро выдохнул, поправив на себе форму Ордо Фавониус. Последний раз глубоко вздохнув, постучался и, после разрешения, вошёл. Действующий магистр сидел за своим столом, опершись локтями о него, скрестив пальцы и положив на них подбородок. На его лице было видно, что он «читал» все эмоции Рагнвиндра, которые после ужасной ночи отражались на бледном лице молодого человека. — Ты же понимаешь, что после этого случая репутация у Ордо Фавониус сильно упадёт, если народ Мондштадта узнает об этом. Поэтому, как тяжело бы тебе ни было, я прошу тебя не распространяться об этом случае. Но Дилюк, пребывая в шоковом состоянии, хоть и знал, к чему шло дело, отчеканил одной фразой, срывая с себя мантию, одной из атрибутики официальной формы рыцарей. — Тогда я больше не рыцарь Ордо Фавониус. И, оставив свой Глаз Бога, с тяжелым сердцем вышел за дверь, не желая больше ничего слушать. Осталось лишь забрать уже собранные вещи и уйти из Мондштадта, чтобы никто его больше не видел. Уйти. Немедленно.