Можно

Хуже ливней всегда был лишь мелкий моросящий дождик, он проходится рябью по носу и щекам, ударяет словно иголки, он холодный и душный. Наверное, предложения пройтись, освежиться, были уместны для солнечной погоды в выходной, для веселья и чьих-то задорных жизнерадостных криков вдали. Точно не к концу вторника, люди в такое время спать ложатся или ну… ещё чем-нибудь занимаются. А он идëт, хлюпая неловко по грязной земле сапогами, замечая на горизонте вот-вот знакомые огоньки, их скоро потушат и закроют главную дверь на два замка, а чёрный вход — лишь на один, но повесят цепочку. Он не хочет торопиться, движется осторожно, улавливает взглядом цветок, испускающий чуть яркий свет, и проходит дальше, так и не решившись сорвать. Создаёт в груди ощущение, что его ждут, и знает, что нет. Оно улетучивается быстро, расстраивая ещë более поцарапанную душу, зачем вообще думал, будет корить себя, уже ступая по скользким ступеням, потушит свечи рядом с ними сам и тихонько проскользнëт к задней двери здания. Ключи были, никто их не отберëт и не изымет. Его не ждут и этого достаточно, чтобы не приходить. Он приоткрывает дверь совсем немного, в доме уже свет не горит, наощупь находит ту самую цепь и осторожно, пытаясь не шуметь, будто цепь не издаëт звуков сама по себе, снимает еë, проходя внутрь. Больше похоже на ограбление или убийство. Но Аделинда стоит поодаль, он знает, что она там, а она знает, что это именно он. Они не видят друг друга, но глаза, уже чуть привыкшие к тьме, силуэтами показывают правду. Она не мешает, не хочет, не знает как. Прогонять смысла вовсе нет. Хотя его не ждали. Он проходит к лестнице, эхом раздавая по всему помещению глухие шаги и направляется далее уже машинально, свечи на этом этаже горят, их немного и совсем слабо, да ему они и не нужны. Он помнит. Помнит дверь и даже запах, хоть он изменился со временем, он никогда не сможет стать менее знакомым. Снимает сапоги перед дверью. Из вежливости, может, чтобы не создавать более шума, а может потому что они промокли насквозь, что странно. Дверь скрипит старыми воспоминаниями и он невольно забывает всю нелегальность своего положения. Он ложится, укладывая голову прямо на матрас, у нашего господина всего одна подушка, более ведь и не требуется. Холодно, с отоплением в доме видимо проблемы, но это не страшно. Ещë через мгновение становится теплее, чувствуется что-то мягкое сверху и совсем кипятильное рядом. Одеяла здесь всегда были такими, леденящие ночи не щадили никого. Он залезал прямо с головой, а просыпался среди ночи от недостатка воздуха… Или от кошмаров. Возможно от всего сразу, бежал, топая босыми ногами, собирая всю морозность, почти не слушал, как кто-то пытался ругаться шëпотом и как не хотел, а все равно согревал, и ноги, и руки, и почему-то даже сердце. И ему не нравилось, и он просил так не делать, и каждый раз не закрывал дверь на замок и не прогонял. — Прямо в одежде? — Простишь меня? — За одежду. — Мгм. Он обнять боится, лежит на расстоянии, лишь чуть пододвигаясь вперëд носом. И его обнимают как-то неожиданно, некрепко и будто лениво, приближают за плечо, заставляя носом этим замёрзшим уткнуться в шею. Кэйя обнимать Дилюка почему-то боится. Но сегодня ведь можно?