Катастрофа

Чужие прикосновения вызывали отвращение. Ген уехал. Уехал и оставил в прошлом все, что между ними было. Ты уже просто не замечаешь меня! Зачем я тогда вообще тебе сдался? Иди ты... Ген уехал, вскоре нашел себе девушку. Модель. Темные густые волосы, зелёные глаза, длинные ноги. Красивая пара. Ген уехал, оставив Сенку одного. Уехал, не дав оправдаться. Он помнил все слишком хорошо, слишком отчетливо. Он понимал все слишком ясно. Казалось, будто это произошло пару минут назад. Прошло полтора месяца. Сенку переживал тот день снова и снова. На их кровати лежала в стельку пьяная Кохаку - давняя подруга. Ген был на съемках, его не будет до вечера. Она лежала и плакала. Одним своим видом являла сущее страдание и ее не могло быть не жаль. Сенку стоял перед ней со стаканом воды, как новоявленный психолог и последняя надежда. Ощущал себя не в своей тарелке. Искренне не знал, куда деть себя или ее, ему только хотелось, чтоб все это поскорее закончилось. Сцена вновь ожила в памяти. Он помнил каждое сказанное ей слово, помнил ее интонацию, все ещё слышал запах ее персиковых духов. Ощущал все предельно четко. Настолько, что голову пронзила вспышка боли. Хотелось стереть этот день из памяти. Вычеркнуть из календаря. Сделать так, чтоб его никогда не существовало. Вернуться в прошлое и исправить все, что можно и нельзя. Он ненавидел себя за то, что не был способен на это. – Значит… Сказал, что не любит меня. Понимаешь?.. что никогда не любил. И кучу гадостей наговорил: что я мол, глупая, не женственная… Ему сестра моя нужна была, господи… Черт, их Я познакомила!!.. - Покрасневшие, опухшие глаза, растрёпанные волосы… девочка-скорбь. Теперь ей было слишком одиноко. Наманикюренными пальчиками сгребла в охапку подушку, ту самую, на которой спал Сенку, оставляя на ней слёзы и запах приторных персиковых. Он помнил, как нашёл ее. Где-то посреди ночи напуганной и растерянной. Набережная. Украли сумку с телефоном, кредитной картой и ключами от дома. Пока сестра в больнице, эта бедняжка потеряна, бродит по улице, понятия не имея, как ей дальше быть. И идти не к кому, и дома никто не ждёт... Он не мог бросить ее. Просто не мог. И, конечно, узнал ее имя, предложил руку помощи, привёл к себе, под недоверчивое и критикующее ворчание Гена. Она проспала на их диване до утра, но если б было нужно больше - Сенку бы не стал выгонять. И возился он с ней слишком долго. Притащил в отделение полиции, помог с деньгами, снял ей чертов номер в отеле, в какую-то кафешку сводил… И все же она появлялась в их квартире слишком часто. Она и стала их с Геном главной ошибкой… – Сенку-чан... Где ты ее взял вообще?.. Не находишь, что ее в последние время _слишком_ много в нашей жизни?.. – Брось… Ей нужна была помощь… – Даа… Но сейчас она ей уже не нужна, верно? Поверь мне, я вижу больше, чем ты, Сенку-чан. Не обижайся, но психология не химия, ты в ней не разбираешься. Прислушайся к профессионалу~ - Глаза в потолок, фирменное раздражение. – Да смирись ты уже что ли, болтолог… Какой бы она там тебе не казалась, Кохаку - моя подруга. Наша… Даю десять миллиардов процентов на то, что она не представляет для тебя никакой угрозы. Просто забей. Голос менталиста все ещё звучал в голове, вновь и вновь повторялась елейная интонация. До боли знакомо. Он ужасно скучал. Если бы Ген не уехал... Если бы дал сказать хоть слово, если бы была возможность дозвониться до него, написать ему, сделать хоть что-то... Но Асагири как никогда постарался прервать все контакты. Сделал все, что мог, лишь бы с мостами сжечь и воспоминания. Звонить не рационально. У него девушка. Новые, кажется, счастливые отношения. О чем нужно говорить, что доказывать любимому человеку, так быстро нашедшему себе новую пассию? Теперь, когда он ясно дал понять: все, что между ними было... все теперь в прошлом... – Сенку, кто мы с ним друг другу теперь… - Тонкие, дрожащие пальцы обхватили стакан с водой. Она сделала пару жадных глотков, зажмурившись, словно от боли. Безвкусная вода казалась водой со вкусом горечи и поражения. В ее голове слоями стелился туман и она уже почти была готова нести в этот мир разрушение. С характерным стуком стакан опустился на прикроватную тумбу. – Он мудак. Забей на него и расскажи обо всем Рури. Ни на миллиметр не поверю, что она простит ему это. - Он сел рядом с ней, она замолкла в ожидании, но он правда не знал, как ее поддержать. Что бы сказал Ген? Что вообще обычно говорят в таких случаях?.. – Кохаку... Ты же прекрасно понимаешь, что достойна большего. - И голос его в этой тишине звучал измученно-уставши. Немного раздражённо. А вся эта банальщина даже не звучала избито, просто потому что на деле… он знал, что был прав. Она действительно была достойна большего, действительно не заслужила терпеть этого урода два года. Всегда весёлая, храбрая и благодарная, теперь сидела совсем близко, заплаканная, смотрела на него недоверчиво, будто решая, стоит ли верить словам. Запах ее духов давно начал раздражать, и Сенку не хотел видеть ее слёзы. Если честно, он вообще не хотел видеть ее сейчас. Девчонка-никогда-вовремя, она опять пришла, когда не ждали. Опять пришла в самый неподходящий момент. В его руках приборы, что-то дымит сзади, что-то кипит слева, нельзя было терять ни секунды, но вот она стоит на пороге его квартиры в слезах и он в последний раз совершает ошибку. Очередной раз идёт наперекор себе, очередной раз впуская несчастную, влачащую за собой гребаный ворох проблем... Он вспомнил, как повторял, что все, что он делает, делает исключительно ради науки. Вспомнил, как повторял, что ему все равно. Что он эгоист. Он вспомнил, как из раза в раз Ген доказывал то ли ему, то ли самому себе, что это не так. Асагири никогда не верил словам. Куда важнее были поступки. Куда важнее было то, что Сенку приходил к нему даже в час ночи, если Ген давал понять, что ему нездоровится. Важнее было, что, когда они съехались, Сенку переустроил всю квартиру, лишь бы Асагири было удобно. Важнее было, что он впускал в их квартиру Кохаку, даже если она приходила посреди ночи. Что он ни разу не высказал раздражения, даже когда она отвлекала его от работы. Даже если он и правда был раздражён. Важнее было, что при ней он позволял себе говорить Гену «Оставь ее в покое, менталист. Остынь». Асагири никогда не был ревнив, но Кохаку стала прецедентом. Он никогда не устраивал истерики и сцены, но в тот день... было бы странно, если бы он повёл себя иначе. Это было так неожиданно и так правильно одновременно, его реакция была оправдана. И он, наконец, высказал, что думал. Далеко не все, однако все же сказал. Так, исповедь на прощание. Возможно, им обоим это было нужно: все это было последним, что услышал от него Сенку, последним, что кинул ему Ген, прежде, чем уйти, не оборачиваясь. Уйти, теперь уже навсегда. В квартире не осталось его вещей, но их он забрал уже после. Забрал, когда убедился, что при этом не пересечется с горе-бывшей-любовью. Заблокировал. Испарился. Исчез, оставив за собой лишь след воспоминаний с ощущением минувшего, потерянного счастья. И Асагири тоже помнил ту картину детально… Он не сразу понял, как это вышло, но в один момент ее рука оказалась на его щеке. Она вдруг прильнула к нему солеными от слез губами. Он не успел отреагировать, от шока даже не отстранился от неё, но и она не отстранилась, смакуя. Он не понял, как на пороге той комнаты оказался Ген. Не понял, почему тот молчал. Не понял, из-за чего в глазах любимого человека отразилось столько печали. Он резко оттолкнул девчонку от себя, стало безумно мерзко. Губы неприятно горели, а его рубашка, кажется, как и все здесь, впитала в себя невыносимый запах персиков. Он вскочил с кровати, побежал за менталистом, схватил его за локоть и развернул к себе, но ничего не успел сказать. Говорил только Ген. В его руках оказалась их любимая фотография. Выпала из забытой болтологом книжки по психологии. Аэропорт. Асагири верхом на большом чёрном чемодане - смеётся. Такой счастливый и родной... Сенку рядом хмурится, волосы в хвост - так удобней. Так больше нравится менталисту. Они уезжали на концерт, который должен был открывать Ген. Уезжали в Гонконг. Вместе три года. Самолёты, перелеты, номера в отелях, съемные квартиры, поезда… Неизменна кровать. Одна на двоих. Они спали в обнимку, сонный Асагири напоминал кота. Он припадал к чужой груди и засыпал, мирно посапывая. Без него в постели было пусто и холодно. Теперь Сенку труднее, чем когда-либо удавалось заснуть. – Что ты мне говорил?! «Не пойму, чего ты так завёлся», «Остынь», «Прекрати нападать на неё, она ни в чем не виновата», «Она…» мать твою «…просто подруга», весь этот чертов бред. Помнишь? Ты помнишь, Ишигами? Гребаная «наша» подруга, дальше что? Тройничок?.. Честно говоря, я ожидал чего-то подобного. Я же менталист, мать вашу. Но ты молодец, классно придумал, учёный. Черт, не трогай меня! Неужели сам не видишь, насколько ты изменился? Неужели нельзя было просто рассказать мне, поговорить?! Блять, зачем я вообще тебе сдался? Иди к ней давай!.. Иди и объясни, что между нами больше ничего нет и никогда не будет. Теперь вы можете перестать прятаться и разыгрывать гребаные спектакли, больше ничего не мешает!.. - Он выдернул руку резко, бескомпромиссно, словно прикосновение его обожгло. Развернулся, не желая слышать ни слова и в то же время надеясь услышать ответ. Но разве это было не бесполезно? Он зол, нет, он в бешенстве. В такие моменты у людей возникает установка на принципиальное недоверие. Так ведь? Ему нужно было время. Ему нужно было остыть и тогда Сенку бы все рассказал. Порвал бы все связи с Кохаку, сделал бы все, что скажет Ген, лишь бы он вернулся. Лишь бы был рядом. Он смотрел, как Асагири уходит. Быстро, пока контролировать себя ещё хоть как-то возможно. Великий менталист и никто никогда не сможет сказать, что у него на душе, но сейчас глаза щипало от подступающих слез. Маски пали. Некого Ишигами Сенку хотелось стереть из памяти, просто никогда не встречать. А ещё хотелось, чтоб он остановил его. Поймал и сказал, что все это ложь, иллюзия, голограмма, что ему не нужна Кохаку, что он не променял его. Хотелось снова почувствовать себя в его объятиях, вернуться в их квартиру, как раньше уговаривать его смотреть с ним эти дешевые комедии, но теперь он понимал, почему Сенку не шёл. И теперь не казалось, что последние пару месяцев занят он был проектами… Квартиру их с Сенку теперь будет разделять другая… И Ген чувствовал себя устаревшей моделью. А Ишигами задыхался, взглядом провожая любимого человека. Просто не верил, что это конец. Считал все это предельно бредовым и болезненным недоразумением. Верил, что сможет вернуть все, поговорить, рассказать, объяснить. Но для начала нужно было разобраться с Кохаку. А она все ещё шаталась где-то по их с Геном квартире. Он все ещё помнил, каким эхом в подъезде отзывался голос менталиста. И только после того, как они расстались... После того, как Ген исчез из его жизни, смог поймать себя на мысли, что не может понять Кохаку. Сколько бы он ни выпил, что бы он ни делал, он не смог бы позволить себе поцеловать кого-то другого. Она пришла к нему сразу после того, как тот парень бросил ее. После того, как Асагири бросил Сенку, учёный перестал выходить из дома. Мир не видел его больше недели, не видел бы и дольше, но оказалось, что для жизни человеку необходима еда. Уже через день, после того, как он потерял Гена, в Инстаграм выложили фотографию. Его парень... Его бывший... Его любимый человек бросил его и уехал в Штаты. И Сенку ненавидел себя за то, что причинил менталисту столько боли. Он слишком хорошо его знал. – Выходи из квартиры. – Что? – Вставай с кровати и выметайся отсюда. Сейчас. – Можно я хотя бы умоюсь? – Делай, что хочешь, только, прошу тебя, испарись. Он не видел Кохаку с тех пор. Она поняла, что ей больше не рады. Встречался с друзьями два раза. Рассказал о том, что произошло. В ответ получил жалость, сочувствующие взгляды… Они ничем не могли помочь, никак не могли успокоить. Ген ушёл, забрав с собой часть Сенку. Ушёл, забрав огонек в глазах. Отрицание сменилось подавленностью, он чувствовал себя выжатым и опустошенным. Больше ничего светлого: стены этой квартиры давили на него, но выходить из нее было больнее. Здесь осталась их жизнь. Здесь остались воспоминания. Здесь, было время, они действительно были счастливы. И вот теперь… Лишь полупустая комната и эта глупая надежда… Он больше всего на свете хотел, чтоб Асагири был счастлив. Несмотря ни на что. Несмотря на то, каким взглядом он смотрел на них тогда. Несмотря на то, что Сенку умудрился вывести его на крик; несмотря на то, что по щеке Гена скатилась слеза, что он вырвал руку. Нужно было только, чтоб он был счастлив. Даже если не с ним. Даже если больше никогда. Даже если Сенку подохнет в этой глупой квартире. «Их» уже не будет. «Их» нет уже почти два месяца. Ишигами Сенку погас без малого два месяца назад. Больше не было будущего, он выучил прошлое наизусть. Лениво проходился тряпкой по предметам, потому что Ген больше никогда не сделает это за него. Абсолютно бесполезно наливал себе кофе, пока исписывал формулами листы, хотя это больше не избавляло от желания спать. Уныло проводил опыты, потому что это то, что всегда держало его на плаву, то единственное, что помогало отвлечься. Выходил за продуктами изредка, хотя вовсе утратил всякое чувство голода. Есть не хотелось. Еда не доставляла удовольствия. Казалось, была не нужна. И вышел сейчас, просто потому что выходил всегда. Потому что чувствовал, что должен придерживаться выработанных правил. Пара энергетиков, хлеб… Прошлый просрочился. Темная дорога, пустая трасса куда-то вперёд. Куда - не имело значения. Ночной ветер плавно уволакивал лишнюю часть мыслей. Сейчас лишь шелест листьев, слабый свет от фонарных столбов и жуткие, невытравляемые воспоминания… Они познакомились случайно в главной библиотеке города. Здесь через час должен был раздавать автографы какой-то распиаренный психолог-писатель. Сенку зашёл за старым учебником, случайно забрёл в отдел психологии, задумчиво разглядывая корешки старых книжек. – Ищешь что-то конкретное? Кажется, я неплохо разбираюсь в книгах этого отдела. - Елейная интонация сразу привлекла внимание. Он был со вкусом одет, глаза его как-то магически гипнотизировали. – Ага, ветхий и потрёпанный учебник физики 1979-ого года. Интересует куда больше этой псевдонаучной дребедени. – Дребедени, говоришь... А я уже подумал, что ты за автографом пришёл... – А... Ты про этого зазнавшегося, богатого шарлатана? – Обижаааешь. - Он тянул слова, словно кот, а на лице застыло хитрое выражение лица. Что-то задержало, заставило насторожиться. – А ты фанат? – Я-то? Вообще-то зазнавшийся, богатый шарлатан. Но, пожалуйста, называй меня менталистом. Он шёл, не разбирая дороги. Она была не важна. Картинка за картинкой - в голове мелькали воспоминания. Кохаку была для него, как сестра, он так сглупил, что не послушал Гена… Теперь вот - как карма - дорога, и ночь эта - лишь для него. Он шёл вперёд, не думая остановиться. В прострации не среагировал, когда дорога озарилась белым светом. Из размышлений выбросило слишком резко, он не успел и взгляд перевести. Визг шин - звук трения резины об асфальт. Скрипучий, мерзкий. Он сморщился. Раздался другой звук. Так быстро и резко… На мгновение стало совсем темно. Тогда послышался удар. Он слышал крик, глухой стук. Звук ломающихся костей - слишком громко. Впервые за два чертовых месяца никаких мыслей. Совсем никаких. Хлопок. Опять крик. Чей? И почему-то потом стало тихо. Только тогда сработало тело - пронзило фейерверками адской боли. Кричал он, слезы из глаз самопроизвольно катились. Под ним было мокро и липко, одежда окрасилась в красный, а он лежал на полу. И видел алую кровь под серой машиной на сером асфальте до тех пор, пока все не пропало. Силы иссякли. Мир резко умер. В ушах раздавался противный, размеренный писк. Писк. Писк. Еще писк… В голове вата, а раз этот звук здесь явно, чтобы свести с ума - ты в Аду. На Земле. Ещё жив… Ножами пронзало все тело. На вечность. Потом забвение - сколько он не чувствовал боль? И опять вечность. Его выбрасывало в этот мир трижды. И, честно? Было легче не возвращаться. Больно. Он всплыл на поверхность вселенной спустя слишком долго. И больше забвения не было. Воспоминания о нем казались раем, но сознание предательски возвращалось. Туман из головы зябко вытекал. Пытаться открыть глаза было пыткой - яркий свет словно пробивал собой череп, но быстро и больше мерзко, чем больно. Сенку только нужно было знать, насколько все плохо: правая его рука совсем не слушалась. Он понимал, что не чувствует ногу и не нуждался в гребаных лекциях - сам прекрасно знал, что кости сломаны. Один перелом открытый, наверное. Слишком много было крови. Подумал, возможно, заработал себе растяжение. Наверняка травма костей таза, ушибы. Он даже дал себе шанс, что внутренние органы не пострадали. Так... в общем… голова цела, и даже если сотрясение... Могло быть гораздо хуже. Он не помнил, как попал в больницу. Не помнил, как вышел на ту дорогу. Ещё бы, он, дурак, не следил за ней. Он не помнил, когда стал таким невнимательным, но, мысленно, этап за этапом перебирая свою жизнь, понимал, что легко отделался. Голова не повреждена. Он все ещё помнит формулу майтотоксина. Хотелось пить и избежать разговоров с врачом. Когда хлопнула закрывающаяся дверь - замер. Открывать глаза трудно, отвечать на вопросы себе дороже, видеть никого не хочется, и вообще... Вся информация есть на приборах. Пусть снимают показатели и выплывают отсюда. А если уж выбирать, пусть это медсестра будет. Желательно помоложе, неопытней. Пусть вколет ему что-нибудь от боли или лучше… пусть препараты перепутает и случайно убьёт его. Он против не будет. Назовём это эвтаназией. Лишь бы быстрее. Ген любил повторять, что удача часто обходит Сенку стороной. Ишигами казалось, обошла она его и сейчас. Писк аппарата действовал на нервы, мешался с невыносимым стуком ненавистной стрелки часов, в нос бил резкий медикаментозный запах. Сенку все ещё был жив и решил считать это недоразумение злым роком. Просто брать и усиливать одну боль другой было жестоко. Силы иссякли давно, на желание жить их почти не хватало. Зачем оно ему в больничной койке, и зачем вообще, если без Гена? Второй пункт перевешивал, но озвучен бы не был никогда. Он ждал. Ждал, что его оставят одним, но не слышал ни звука. Вполне ведь мог ошибиться, он же так и не открыл глаза, как может знать наверняка? Вошли и вышли? Проверяли, очнулся ли? В палате только писк прибора, стук секундной стрелки, но никакого движения воздуха. Ни звука шагов, ни шороха одежды. Ничего. И он нехотя и тяжело открыл глаза, лишь чтобы убедиться, что эфемерное «шестое чувство» его не подводит. Он просто чувствовал чьё-то присутствие. Откуда-то знал, что за ним наблюдают. Первый телефонный звонок спустя два дня после первой встречи. – Звонит Асагири Ген. Выражаясь твоими словами, «жулик, который пишет дурацкие книги по психологии». Не против встретиться? Честно говоря, мне очень нужна твоя помощь... – Да, догадался. Ни на миллиметр не поверю, что такой, как ты, позвонил бы мне просто так. – Такой, как я?.. – «Меня интересует исключительно собственная выгода». Твои слова? – Ааа, понятно. Так ты сможешь помочь мне с одной работкой по химии? И они встретились. Причём Сенку сам не понял, почему согласился. Своих дел было по горло, но менталист чем-то заинтересовал. Они друзья? Пфф, конечно нет. Но Ишигами помогал ему три раза, а на четвертый болтолог без приглашения явился к нему домой. – Если честно, в душе не секу, зачем сдаю эти курсовые. Я уже сейчас зарабатываю на психологии предостаточно. Прости, что явился без приглашения, но ты ведь… сможешь помочь? - Он был занят, но не прогнал его. И вновь не смог найти причину. Ещё долго не мог понять, почему с Асагири хочется проводить время. Почему его хочется слушать, видеть рядом, даже просто держать в поле зрения. Он понятия не имел, что происходит и как это работает, но чем больше они виделись, тем сильнее росла привязанность. Он ненавидел, что не был способен объяснить это наукой, но научился игнорировать, покорно закрывать на это глаза. Асагири Ген. Менталист. Возможно, галлюцинация. Человек «Больше никогда» стоял на пороге, бледный в этом белом свете ламп, с выражением брезгливости, раздражения и нечитаемого третьего на лице. Стоял молча, отстранённо и равнодушно, упрямо не сводя с Сенку уставший взгляд. Это было не ново. Ишигами видел его таким сотни раз и это каждый раз пугало и восхищало… Но никогда еще Ген не смотрел так на него. Он пожалел, что открыл глаза и пожалел, что не открыл их раньше. Пронзило болью. Появлялись вопросы, и тонули, невысказанные, не находя нужных ответов. Чувство вины. За то, что причинил боль. За то, что заставил смотреть на себя так. Безысходность. Еле сдерживаемое желание оправдываться… На самом деле он прекрасно знал, что ему не поверят. Раздражение Гена за километр чувствовалось. Сенку рассматривал его, зная наизусть, не смея закрыть глаза или отвернуться. Руки в карманах удлиненной чёрной толстовки-кенгуру, всегда идеально-белые кроссы от чего-то запачканы. От взгляда синих глаз бросало в дрожь. Асагири смотрел на живое воплощение последних прожитых лет жизни, и, казалось, видел совершенно чужого человека перед собой. Его присутствие Ишигами добивало. Уверенный, что сбит не критично, теперь он чувствовал себя обреченным на смерть. Горло сдавило болью. Отчего-то вдруг стало странно тяжело дышать и, наконец, перестал существовать навязчивый писк аппарата, смолкло назойливое цоканье стрелки часов… слишком громкие мысли заглушали теперь всё и вся. Ген смотрел на него сверху вниз тем самым взглядом. – Говорить можешь? - Он нёс за собой зиму, готовый растоптать подорванные им же мосты. От него буквально разило злобой, но ненависть эта была странная… Сделал все, чтоб больше никогда, и вот, стоит, приехавший невесть откуда… И как он узнал вообще?.. И раз так ненавидит, зачем он пришёл? – Сколько я здесь? - Голос сел, охрип до неузнаваемости. Безумно хотелось пить и было больно двигаться. Он не был уверен, что авария пройдёт даром. Он не был уверен, что она не оставит его калекой. – Часов шесть. - Брошено слишком небрежно. – Как ты узнал? - Секундная пауза, но Сенку слишком хорошо его знает. Раз остановился - скорей всего соврёт. Болтолог никогда не думал над ответами долго, не изменил себе и теперь. – Приехал за результатами анализов. Хотя это не важно. - Непродуманная ложь, ему нужно было больше времени. Что Ген давно не прописан здесь, Сенку знал точно, и, если съехав от него, он не поселился в том же районе, ездить сюда было ни на миллиметр не логично. Особенно из США. – Раньше ты мне не врал... – Раньше ты мне не изменял. – Все было не так... - Но он не знал, нужны ли Гену теперь оправдания, а говорить было сложно и больно. В тишине вновь послышался грохот ненавистной стрелки часов. И все же... - Почему ты здесь? – Я уезжаю в Лос-Анджелес завтра. Думал увидеть тебя перед тем, как ты умрешь. – Ген... - Асагири не сводил с него взгляда ни на секунду и Сенку как никогда четко осознавал, что все это очередной фарс, но сердце все равно предательски пронзало болью. - Окей. Принеси мне воду и подсыпь туда сакситоксин. Горло пересохло. - Он дал себе, наконец, разрешение закрыть глаза, представив Гена. Как бы он повёл себя, если бы не было инцидента с Кохаку? Как бы отреагировал на аварию, на его слова? Смотрел бы вопросительно. Ждал бы объяснений, как всегда. Но перед ним не тот Ген, что был раньше. И все это просто его фантазия, однако... - Пуриновый алкалоид, белые кристаллы, часто используется как яд. Его почти невозможно обнаружить... - Так ведь он делал раньше? Объяснял, рассказывал, показывал... Но не нужно было забывать, как смотрел на него менталист всего минуту назад. Нужны ли ему теперь все эти объяснения? Каждое слово выуживало массу энергии, но это не было важно. Сейчас менталист развернётся, уйдёт, и на этот раз - навсегда. Хорошо. Сенку будет говорить. Не важно, что сложно. Теперь его голос звучал чуть тверже, но никогда ещё на простое объяснение не уходило так много сил. А Ген не сдвинулся с места ни на миллиметр, злобно пожирая уничтожающим взглядом. К раздражающим звукам вновь прибавилось мерное жужжание лампы, беспощадно слепящей глаза. Голубые стены, белые бинты, мерзкий медикаментозный запах... – Как это произошло? – Я шёл в магазин, и... – Нет. Как это произошло? – Как это, блин, произошло?.. - Он стоял у двери в ванную, созерцая распластавшегося Сенку на полу. – Научный эксперимент... Этанол... Этиловый спирт... Хром, он... Черт, ты уж извини, менталист… – Твою мать... - Он нахмурился и подошёл к шкафу с аптечкой, старательно перебирая баночки и древние упаковки таблеток. - У Хрома совсем, что ли, крыша едет? – Нашатырь тащи, болтолог. Мне нужен аспирин и воздух. Это был первый и последний раз, когда Сенку переборщил с алкоголем. Третий месяц их совместной жизни. День, когда он убедился, что Ген правда будет рядом, когда будет нужно. – Понятия не имею, что с тобой. У меня непереносимость алкоголя, к твоему сведению… Бутылочки колы и походы в кафешки. Попытки Гена готовить и разговоры ни о чем. Опыты Сенку, в которых Асагири всеми силами старался не участвовать. А теперь... Больничная койка и Сенку принимается за объяснения. Дышать трудно. Ещё труднее говорить, но на гуманность Гена можно не рассчитывать, да и Сенку себе слабину не даёт. Кто вообще впустил сюда Гена?.. Все тело пронзает болью, но сейчас важно не это. Менталист все ещё прячет руки. Для него это способ не выдавать волнения - Сенку запомнил все эти фишки ещё пару лет назад. Не то, чтобы он понял сам, но ведь учился быстро. Язык тела важен. Так говорил Ген. За ледяной маской тысяча эмоций. Игра на публику. Обман. Не важно, простит ли он Сенку, пусть только узнает, что было. Пусть только позволит себе поверить. Хотя бы услышать… Асагири развернулся и молча вышел из палаты, давая понять, что разговор их окончен. Никакой ответной реакции. Ни одной эмоции на лице. В голове всплыло название: ботулинический токсин. Самый быстродействующий яд. Ишигами закрыл глаза, блики от лампы всплывали сквозь закрытые веки, отдавая головной болью. Он действительно не мог понять, кого Ген подкупил, чтобы его впустили в палату первым. Кого заболтал, кого загипнотизировал и как вообще пробрался сюда незаметно. Вероятней всего, никто кроме него и знать не знает, что Сенку пришёл в себя. Менталист-мошенник... или… не так уж сильно ученого сбили. И все же Ген ушёл опять. Ушёл, услышав все, от начала до конца. Ушёл и завтра он улетает. Да, у него самолёт и нет никакой гарантии, что сейчас он вернётся. По его лицу ведь ничего не скажешь: поверил ли он? Понял ли? Асагири - человек-загадка, а Сенку и так плохой эмпат. Увидятся ли они ещё?.. Неужели все, что останется ему от Гена - жалкая фотография в забытой им книге? Снимки с обложек журналов - пустые картинки, не передающие ничего существенного. Болело тело, но мысли были заняты не травмами. Вдруг стало пусто и безразлично. Безразлично, но больно. Терпко больно. Тянуще. Что-то тянуло внутри, но тянуло не от удара. От слов, интонаций, знакомых движений. От взгляда. От осознания безысходности. – Держи свою воду, болван. Первый поцелуй последовал за первой подаренной Гену бутылочкой колы. Асагири на радостях чмокнул в щеку. Сенку не хватило и он впервые за века отключил голову. Сделал, как чувствовал, сообразив лишь после. Первая ссора. «Я и не думал тобой манипулировать, Сенку-чан». Первое недоверие. «Лучший в мире болтолог, говоришь? Сколько раз ты мне врал?» Все утрясалось. «Я знаю, я был не прав. Доволен?» Извечные разговоры и обсуждения. «Я не врал тебе никогда, Сенку-чан. Выражаясь твоими словами, это не рационально.» Тогда казалось, из любой ситуации есть выход. Через что бы они не прошли - они делали это вместе. Сколько недопониманий, сколько споров... В конечном итоге объятия. Родные и тёплые. Потому даже будучи в ссоре, они были неразрывно связаны друг с другом эфемерной, невидимой связью. Что бы ни случилось, они знали: они друг у друга есть. – Она звонила мне. Эта горилла. Сказала то же, что и ты. Хотел посмотреть, разойдутся ли ваши версии. - Говорил медленно, цедил слова недовольно, так, словно ответ вытягивали из него насильно, однако все же говорил. – Наигрался? – Будешь обвинять? – Прости... - В застывшем молчании ничто не выдавало тревогу менталиста, но у учёного слишком много вопросов. Слишком много сомнений, а он и не знает, что говорить и как теперь себя вести. Но жужжание лампы словно заставляло минуты тянуться дольше, а он боялся, что если не заставит остаться, Асагири сейчас же уйдёт. Голову пронзило вспышкой боли. – Твоя девушка знает, что ты тут? – А, эта дура... Я бросил ее. - Все смешалось. И стало не по себе. Он сказал это так легко, это прозвучало так обыденно, что заставляло задуматься: после расставания с Сенку он говорил так же? И вроде стоило радоваться, но, судя по логике, нечему. Он бросил ее, но это не может касаться Сенку. Он бросил ее, но это не значило, что у Ишигами все ещё есть шанс. – И почему же?.. – Почему ты сразу не рассказал мне о том, что было? - Сразу? Сенку вскинул брови от удивления, случайно опрокинув на койку, благо, пустой стакан. Действительно, почему же?.. Жужжание лампы, писк прибора, звучание круглых настенных часов - все это снова потухло за раскатистым смехом, чтобы через несколько секунд зазвучать с новой силой. Смеяться было больно. От смеха кололо в груди, сильней заболела голова. Уголки губ Асагири дрогнули. Он должен был сохранять маску холодности, но Сенку смеялся и выглядел контрастно и сюрреалистично в дурацкой больничной койке, в синяках и гематомах, перебинтованный в руках и ногах. От одного его вида замирало сердце. Ген запомнил его совсем не таким. Не таким худым, не таким болезненным. Живым. Теперь его смех звучал обреченно, погас извечный блеск в глазах. Он словно опустел. Казалось, перед ним совсем другой человек, лишь половина Ишигами. Что-то явно изменилось. И это можно было списать на аварию, но Ген прекрасно знал, что на боль Сенку реагировал по-другому. Стало страшно, когда смех перешёл в хриплый кашель. Было страшно видеть улыбку человека, которому было больно двигаться. – Ты шутишь что ли? - Кроваво-красные глаза смотрят невнимательно. Он ухмыляется - так привычно и все же по-новому. - Ты меня заблокировал и свалил из страны, идиот. – Аа, так вот оно что. Ну конечно. А сказать мне сразу, как я вас застал? Где теперь эта горилла? Вы встречаетесь? – Здесь ты сразу нашел своему бывшему замену. - Обвинение? Усталость. Диалог его утомил, болели кости, он предполагал - как раз сейчас ему должны были вколоть обезболивающее. Провести хотя бы маломальский осмотр. Выгнать Асагири - подписать себе смертный приговор, вызвать врача - спугнуть Гена. Было важно, что он тут. Но боль парализовала, половина частей тела отказывались функционировать, и он поймал себя на мысли, что искренне желает только две вещи: больше никогда ничего, кроме любопытства не чувствовать и, наконец, попасть домой. Туда, где не мешают посторонние звуки, где тепло и где... Где что? Где пусто? Он не чувствовал себя целым ни физически, ни морально и это безумно давило. – Я же сказал, я бросил ее. – Влюбил, переспал и бросил. Браво, менталист. Будь цела моя рука, я бы похлопал. - Потер переносицу трясущимися пальцами левой руки, болезненно и слабо. Любое движение все ближе подгоняло очередные волны боли, а от кетопрофена - или лучше! - трамадола его отделял Асагири Ген - причина всех бедствий и катастрофа мира. На самом деле, Сенку считал, что сам виноват в случившемся на восемьдесят четыре процента. Остальные шестнадцать взяла на себя Кохаку. Он не знал, что она чувствовала, чем были обусловлены ее поступки. Не понимал, что двигало ей в тот момент - да его это и не волновало. Он плохо ладил с человеческими чувствами и эмоциями и плохо разбирался в целях и мотивах других. Но точно знал, что если бы послушал тогда Гена, такого не произошло бы. А теперь Асагири стоял перед ним и Сенку чуть ли не обвинял его не пойми в чём, просто потому что рядом с этим человеком было невыносимо трудно себя контролировать и уж тем более было трудно контролировать себя с многочисленными ушибами, ссадинами и переломами. С больным, зудящим болью телом. И все же он, кажется, перешёл вновь выстроенные границы. Границы, которые с Геном ему раньше были абсолютно и совершенно не нужны. В голове зазвенело, он вновь болезненно прикрыл глаза. – С чего ты взял, что мы с ней спали? Я и пальцем ее не коснулся, да и ей многого не позволял. Она дура. - Возможно, он мог бы говорить и дальше, но дверь в палату неприятно скрипнула, извещая о приходе чужака. Лекарство. Помощь. Асагири? Ген смешно сморщился и деловито устранился, огибая крепко сложённого мужчину во врачебном халате. – Простите, вы кто? - Требовательная интонация, он критически осмотрел поверх очков непрошеного гостя, ожидая ответа. Сенку был уверен - Асагири растворится призраком, словно и не было, молчаливо перебрасывая надоедливые вопросы на бедного больного. Однако... – Психолог, конечно же! Тяжёлая авария, поверьте мне, травма не только для тела, коллега. Стыдно не знать. Он уезжал однажды в Польшу на две недели. Научная конференция. Великое событие. Асагири пришлось остаться: на студии было слишком много проблем. Да, они не виделись всего две недели. Когда прощались, думали, ничего не почувствуют. Время пролетит быстро, почти незаметно. Незаметно пролетели первые четыре дня. Первая неделя подходила к концу и Сенку из раза в раз мысленно возвращался в Токио. Знакомые улицы, дома, комнаты. Почему-то ужасно хотелось назад. А потом вдруг случайно сам себя ловил на мысли, что город тут не при чем. Его одолевала не тяга к Родине - кажется, он просто хотел назад к Гену. И Токио нужен был только потому что менталист там и он его ждёт. Он говорил, что это все глупо и антинаучно, все мысли топились в книгах, лекциях, в экспериментах, но на душе было пусто и приходилось с отвращением признавать, что он скучал. Что делает болтолог? Как он? Писать ему - время зря тратить, однако, когда ему писал Асагири, ответ следовал тут же. Незамедлительно. С задержкой на пару минут в крайнем случае: если в руках была колба, а на столе дымилась жидкость в пробирках. Он уехал в Польшу на две недели, но последние дней пять молил Бога, в которого ни на миллиметр не верил, о том, чтобы время текло быстрее. Ген писал мало, но часто, а в аэропорт явился на два часа раньше. И Сенку все ещё помнил, как тонул в его объятиях, обещая себе одним больше не уезжать. Помнил, как вдыхал запах цветочного шампуня; как умилительно покраснел Ген, когда Сенку поцеловал его на этой парковке у аэропорта, прижав к их машине. И им не мешал зимний холод. Им не было дела до чужих глаз. Он все ещё помнил, как думал, что это глупо и нелогично, но не хотел отпускать Гена ни на секунду. Ни на секунду. Но завтра он уезжает в Америку. Завтра он уезжает, и Сенку никак не может повлиять на это. Теперь их разлука будет длиться не две недели, не два жалких месяца, как это было до аварии. Вероятно, они больше не увидятся с Геном вообще. Вероятно, Ген действительно теперь навсегда уезжает. В случае с Сенку физическая боль нисколько не заглушала душевную. Одинокое спокойствие палаты Ишигами вновь нарушили лишь под вечер. Он очередной раз не обратил никакого внимания. Опять не дал себе даже открыл глаза. – Прошу вас, вырубите свет и унесите отсюда эти чертовы часы. Видит Гюйгенс, мне до лампочки, сколько сейчас времени. – Не уверен, что мне позволят сделать это. – Асагири?! - Он резко распахнул глаза, сделал рывок - хотел приподняться на койке, но мышцы не слушались и тело обдало слабой волной притупленной боли, срывая с губ мычащий стон. Ему не было интересно сколько в него вкололи обезболивающего и не было важно, вызывает ли этот препарат привыкание. – Зачем тебе уезжать? – Зачем мне оставаться? - Ген как всегда грациозен. Медленно опустился на стул возле больничной койки, положив на подлокотник локоть и подперев ладонью голову. Изучал взглядом так, словно видел впервые. А Сенку всеми силами пытался заставить себя не смотреть на человека, которого так сильно любил. От одного голоса менталиста внутри что-то переворачивалось. Его не было слишком долго и речь шла не о часах - о месяцах, проведённых непонятно где и с кем. Хотелось встать и прижать к себе. Сделать все, что угодно, лишь бы Ген не ушёл. Но разве по его части разговоры, если он не может позволить себе встать? На что он способен в изначально проигрышном положении, в чужой среде - среде оправданий и уговоров? Вовсе не физическая боль застилала сознание. Здесь было куда хуже, потому что он уже знал, что изменить решение Гена не в его власти. Он знал, что человек напротив скоро встанет и спокойно уйдёт. Знал, что Асагири оставит его одного и в какой-то степени будет прав. Они попрощаются и он медленно удалится. Теперь уже навсегда. И Сенку снова почувствовал, что задыхается. – То, что сама Кохаку тебе во всем призналась, ничего не меняет, да? - Он всеми силами пытался изобразить твердость в голосе. Положил менее пострадавшую руку на глаза тыльной стороной запястья, прикрываясь от света и боготворя Луйлия, создавшего первое обезболивающее. Палата без окон. Иррационально. Негигиенично. – А что это должно изменить? - Тишина прерывалась мыслями. Болью. Моральной болью, редкими вспышками физический боли по всему телу. Его успели перебинтовать, врач уже успел промыть все мозги. Кажется, еще предстояла встреча с парнем, что сбил его. Все это осталось где-то там, сейчас был только он. Только Ген. И только огромная, невыносимая боль и немые просьбы остаться. – Ты увидел меня перед смертью, почему ты все ещё здесь? – А ты хочешь, чтобы я ушёл? – Нет. - А Ген сидел молча, сам образец спокойствия, но Сенку отказывался верить, что все так просто. Он должен испытывать хоть что-нибудь. Ненависть, жалость, не важно. Он не может быть полностью безразличен. Он ведь не был, когда впервые зашёл сюда. - Теряешь хватку, менталист. – Сенку-чан, извини за глупый вопрос, но... Кто мы друг другу? – Ты лежишь в моей квартире, на моем диване в моей рубашке. Подумай сам. - Когда Асагири отвлекал от опытов, медленно подкатывало раздражение. «Раз уж тебе все равно нечего делать, иди сюда и помогай». Но только Ген мог отвлекать его от чертежей и научных журналов, только ему позволялось прерывать Сенку посередине строки, работы, чего угодно и уходить безнаказанным. Первое признание в любви. – Я решил, что не пойду испытывать его завтра. – И почему же? – Сходим в кино? - Лисья улыбка. Такая родная... – И я тебя люблю, Сенку-чан. – Нет смысла снова говорить тебе, что я виноват. Но бросать меня, не выслушав, было ни на миллиметр не рационально... Если, конечно, я правда был нужен тебе. - Он отвернулся головой к стене. Ген все ещё молчал. В его голове боролись мысли, росли сомнения и он всеми силами старался не выдавать, насколько больно было слушать родной голос. Видеть Сенку таким. Но перед глазами навязчиво всплывал образ Кохаку. Ее рука на его щеке... – И что ты предлагаешь?.. - Вечно жужжащая лампа мигнула, словно в фильмах ужасов. Синие глаза недоверчиво взметнулись к потолку. В один момент исчезли все так мешающие звуки. Мгновение - и комната погружается в наполненную смыслом тишину. Во мрак. В густую, липкую темноту палаты, лишенной окон. И прежде, чем прозвучали встревоженные вскрики, испуганные голоса из соседних палат, шум суеты врачей и медсестёр с коридора, Ген вновь услышал охрипший, измученный голос. – Предлагаю остаться в Японии. Когда Ген уходил, внутри Ишигами рушились миры, умирала вселенная. Свет дали, но безумно хотелось погасить его вновь. Асагири не подмешал в воду яд, не дал ни надежду, ни шанс на спасение. Он опять ушёл. А Сенку проклинал весь мир. Было мучительно больно, притупленная препаратами физическая боль за этой болью почти не ощущалась. Теперь дело было не в обезболивающих. Подействовал Ген. Сенку в сотый раз пожалел, что наука так и не изобрела лекарство от нежелательных чувств. Он тонул. В голове, словно заевшая пластинка, повторялась последняя фраза болтолога. Вылет завтра в шесть вечера. Прощай... Сенку-чан. Вылет завтра в шесть вечера. Ген убивал сильнее и мучительней любого яда. – Да что ты такое говоришь, Сенку? Как ты мог так обо мне подумать?! – То есть это не ты намекнул Цукасе, что я не желаю его видеть? –Я не сказал ничего такого, и не несу ответственности за то, как он понял мои слова. – И ты хочешь, чтобы я поверил в это, менталист?.. – Да лаадно тебе, Сенку-чан. Этот парень не так добр, как кажется. – Ишигами Сенку? Будете ли Вы писать заявление? Человек, сбивший Вас - некий Шишио Цукаса. – А вы, собственно, кто? – Его представительница. Зовите меня Хомура. Камеры видеонаблюдения засекли его, скрыться не удалось. Так как он человек небезызвестный, слух о том, что произошёл несчастный случай, уже разлетелся по интернету. Он не смог найти время, чтобы навестить Вас и послал меня. – Несчастный случай говоришь... - И он не стал писать заявление. Но принял денежную компенсацию. Вот только... Теперь, казалось, она ему была не нужна. Приходили Тайджу с Юзурихой. Его друзья. Он не хотел их видеть. Внутри было пусто и жгло. Голос Гена. Его слова. И Сенку словно никогда не существовало. Они решили дать ему время прийти в себя, но понимали: перед ними был не Ишигами. Это не был энергичный учёный, в голове у которого в минуту возникала тысяча идей. То был человек новый, захваченный депрессией, человек, нуждающийся не в помощи - хотя бы в прощении, но вылет в шесть вечера. Это конец их истории. Ген слонялся по городу бесцельно, ёжась от холода, идя навстречу порывам северного ветра. Волосы растрепались, а кошки на душе превратили сердце в кровавый сгусток и разорвали всю душу. Сенку в больнице. Сенку сбила машина. Сенку был не виновен. Не Сенку целовал Кохаку. Это она поцеловала его. Вылет в шесть вечера. Он не при чем. Завтра - другая страна. Это был не Сенку. Он не успел среагировать. На город уже давно опустилась ночь, но его это не волновало. Он вспоминал все, что произошло за время их разлуки. Вспоминал Ризе - девчонку, что за полтора месяца успела стать его бывшей. Вспоминал, как его раздражал ее голос, как выводили из себя прикосновения. Ладони Сенку были грубее из-за химикатов. Разговоры с ним были интереснее. Он был умнее, глубже. Его было сложно прочесть. Да Ген и не пытался. Ризе была открытой книгой. Простой и глупой. Красивой модельной красотой. Неинтересная даже внешне. Он бросил ее, когда она потянулась поцеловать его. – Не стоит... Ты знаешь... Нам стоит расстаться. – В смысле? Я сделала что-то не так? У тебя появилась другая? – Другая, да. Спасибо за все и прощай, Ризе. - Он уходил под аккомпанемент из ее криков. Она ругалась и поносила его на чем свет стоит. Даже разбила его кружку, в попытке привлечь внимание, но он не обернулся. Ему было все равно. Зато за истерикой Ризе наблюдали многочисленные посетители кафе. Смеялись, лезли не в своё дело, сочувствовали, тешили хрупкое эго зазнавшейся модели всеми возможными способами. Ей нужно было внимание. Менталист не хотел ее видеть. Он бросил ее, потому что закрывая глаза представлял, что с ним Сенку. Но вслед за его образом в голову лез образ Кохаку. Ее рука на его щеке. Из раза в раз. «Не понимаю, чего ты так завёлся». Они сидят на их с Сенку кровати. И он отталкивает ее только когда замечает в дверях силуэт Гена. В голове вновь и вновь всплывали ее слова. – Ген, извини его. Ничего не было. То есть с его стороны ничего не было. Я ворвалась к нему в слезах, он впустил меня. В тот день меня бросил парень, наговорил кучу гадостей... Я любила его. Рассказала Сенку, он принялся успокаивать, мол, Рюк идиот, ты знаешь, что достойна лучшего... Классика. Не знаю, что на меня нашло. Он отреагировать не успел, как в дверях ты появился. Ты ушёл, он вернулся и выгнал меня. Заплаканную. На улицу. Грубо. С тех пор мы не виделись. В общем... Сенку для меня много всего хорошего сделал и я малость зла на него сейчас, но он все же... Он очень любит тебя. А я чувствую, что все разрушила. Если вы все ещё не вместе... И если вы не вместе из-за меня... Постарайся исправить это. Исправить? Их версии сошлись, но боль не ушла. Проблема была в том, что он не мог понять, что сильнее: обида и ревность или желание увидеть, простить, извиниться и обнять. Он не помнил, чтобы раньше было так больно. – Алло? – Алло, Ген? – Тайджу? – Да, не думаю, что ты знаешь... И не уверен, хочешь ли знать, но Юдзуриха попросила меня сообщить тебе... Сенку в больнице Иссин. Его сбила машина. - Сердце словно прокололи катаной. Сперло дыхание. Он молчал, собираясь с мыслями. Вопрос должен был прозвучать без предательской дрожи в голосе. Нужно было побороть желание бросить трубку и сорваться с места. Уехать сейчас же. Но так было просто нельзя. – Как он? – Не знаю. Мы ещё не были у него, мы не в городе. Уже возвращаемся. - Руки затряслись, болью сдавило горло. Он менталист. Поверхностный человек без принципов и морали. Он эгоист. Он должен им оставаться. – Я понял тебя. Спасибо. Я сейчас немного занят, сообщи мне, если все слишком плохо. – Ага... Обязательно... - Тайджу сбросил трубку, Ген через сотни километров чувствовал чужое презрение, но его это слабо волновало. Ноги затряслись, он сполз по стенке на пол. Неделю назад ему позвонила Кохаку. Прошло три дня с тех пор, как он вернулся в Токио. Почти два месяца он уверял себя, что должен быть горд, почти два месяца назад он закурил, стал выкуривать полпачки в день. Почти два месяца борьбы с собой и вот он на пороге больницы Иссин с бешено бьющимся сердцем. Маска равнодушия и безразличия. Тело Сенку в ссадинах и бинтах, внутри Гена все словно трещит по швам. Он прячет руки, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Ранит ладони ногтями. Выглядит холодным, отрешенным и невозмутимым. Самолёт завтра в шесть вечера. Самолёт завтра. Самолёт. Четыре часа дня и Сенку мысленно перечисляет названия элементов таблицы Менделеева по порядку, вспоминает даты и теории, в надежде отвлечься от бесполезных и отвлекающих мыслей, отзывающихся вспышками тупой боли внутри. Доктор говорит о собственной безопасности и вкалывает обезболивающее в руку. Рассказывает про то, как накладывают гипс, хотя Сенку знает эту процедуру наизусть, хоть и только в теории. Пять часов и Ген собирает последние вещи. Закрывает последний чемодан. Окидывает взглядом опустевший номер отеля, в котором остановился. В голове миллион лишних мыслей, голос Тайджу и Кохаку, Сенку в бинтах. Сцена, предыдущее выступление, Ризе. Таблетка от головной боли и он вызывает такси. Накидывает рюкзак на плечо. Тот же рюкзак, с которым тогда сфотографировали Сенку. Внутри скручивает дикой болью, накрывает тоской, но он фальшиво улыбается, зовёт бэлл-боя, велит ему спускать чемоданы и выходит. На экране телефона высвечивается надпись: «Машина прибудет через 8 минут». Шесть часов и Сенку закрывает глаза, словно пытаясь сбежать от осознания элементарной истины: все кончено. Койка в сидячем положении, но он устал не просто лежать или сидеть. Кажется, он устал существовать и чувствовать боль беспрерывно. Ген сейчас на борту самолета. Ишигами все испортил. Он больше никогда его не обнимет, никогда не посмеётся над его дурацкой шуткой. Больше никогда не поцелует, не назовёт своим, не услышит любимый голос в живую. Шесть часов и Сенку ломает изнутри от осознания, что Ген будет с кем-то другим. Будет улыбаться кому-то другому и будет улыбаться другому искренне. Что менталист больше никогда не будет рядом. Шесть часов и научник чувствует, что потерял все, что имел. – Я убью тебя собственноручно, если ещё раз увижу ее в нашей квартире. Твою мать, из-за тебя я так и не сел на этот гребаный самолёт, Сенку! - Он стремительно приближается и научник не знает смеяться или плакать. Улыбка растягивается по лицу непроизвольно, он видит, как Ген садится рядом на койку, поджав под себя колено - невероятное чувство. Сердце пропускает удар, когда его грубо хватают за шею и прижимают к себе. Внутри фейерверк и боль уходит мгновенно. Его рука на талии менталиста. Тонкая белая рубашка, под ней - такое родное тело такого любимого человека. Обдает запахом сигарет, кто-то из них углубляет поцелуй, языки переплетаются - и - как и в первый раз - это поцелуй со вкусом колы. Асагири зарывается пальцами в чужие волосы, чуть оттягивает и Сенку готов стонать от удовольствия. Или он все ещё спит? Но Ген действительно здесь, действительно рядом, и сейчас неловко улыбается в поцелуй. Потому что язык тела не врет и Сенку под ним расслабляется. Впервые за все это время чувствует себя свободным. И Гену плевать на все, лишь бы он был рядом, был с ним и только с ним. Его Сенку. Потому что только он может отвлекать его от работы. Потому что только ему позволено касаться, обнимать и быть по-настоящему рядом. Потому что только с ним Ген способен отбросить в сторону ложь, лицемерие, притворство, тысячу масок. И он не собирается делить его с другими - не потому что собственник - но потому что сама Планета решила, что только друг с другом они будут по-настоящему живы. И все, что они пережили - все-таки не был конец…