Счастливые воспоминания

Я знаю, то, что происходит между нами, неправильно. Он разрушает постепенно моё тело и мою душу. И у этих отношений нет будущего, нет надежды на счастливый конец. Я знаю. Я всё это знаю. Но всё равно не могу прекратить это. Я не в силах оборвать эту связь, потому что она — то единственное личное, что было в моей жизни. Ещё никогда и никого я не впускал в свой мир так близко и надолго. И я понимаю, что это не так, но мне иногда кажется, что без него никакого моего внутреннего мира и не существует вообще. Я полностью растворился в нём, потерялся будто песчинка в огромном море. И если однажды волны вынесут меня на берег, я просто перестану существовать.

***

Впервые я увидел Максима прошлой зимой на похоронах его отца, моего университетского друга. Хотя, как друга? Да, так я всем сказал, когда внезапно в конце года вдруг сорвался в Череповец. Но на самом деле никто меня туда не звал и не ждал меня там. И человек тот при жизни мне был глубоко омерзителен. Из-за того, что он сделал со мной много лет назад, я неоднократно пытался свести счёты с жизнью. Потом долго лечился. И когда наконец начал верить, что смогу взглянуть этому ублюдку в глаза без страха, узнал, что тот почил. Жизнь порой бывает очень иронична. В удивительное время мы живём. Можно за секунды найти любую информацию о чём или о ком угодно. Можно дозвониться в любую точку света. А можно, даже не желая того, оказаться добавленным в специальный чат в мессенджере, посвящённый чьим-то похоронам. Собственно, я так и узнал о его смерти. Почему меня добавили, особо не вдавался в подробности. Вероятно, староста нашего курса, состоявшая с ним в дружеских отношениях, добавляла всех, чьи контакты у неё сохранились в течение этих лет. Кто-то сразу вышел из беседы, а я почему-то остался. Всё читал и читал эти бесконечные причитания и хвалебные оды от тех, кто с ним даже и не общался особо ни до, ни после выпуска. Мол, какого человека потеряли, видно и правда Господь в первую очередь забирает самых лучших. Активист и благодеятель, любящий муж и отец — трудно было поверить, но кроме пустозвонов нашлись и те, кто работал с ним вместе и кто приводил реальные ссылки на газетные и журнальные статьи о его добрых делах. Такое, честно говоря, немного сбивало с толку. Но, если подумать, то жизнь не стоит на месте. Обстоятельства меняются, а вместе с ними приоритеты и мнения. И хотя принять это было трудно, я всё же удержался от того, чтобы не написать изобличающее сообщение. Я просто отпустил это, как учил меня мой аналитик. А после задумался о том, чтобы побывать на похоронах. Это должен был быть своего рода финальный аккорд. Я прилетел вечером, переночевал в гостинице, а утром поехал на кладбище. Там всё как полагается: разинутый рот могилы в стылой земле, обрюзгший поп с кадилом, несчастная вдовушка, готовая лечь туда же рядышком в гроб, и сын-верзила с отсутствующим выражением лица. Хотя, если бы не сердобольные тётки, перешёптывающиеся между собой, я никогда бы не поверил, что Максим — его сын. Он был весь такой худой, вытянутый будто струна. Тонкие, почти прозрачные волосы отчаянно развевались на ветру, контрастируя с чёрным пальто. Светлые глаза смотрели куда-то вдаль, поверх голов собравшихся, сквозь кладбищенские деревья. А тонкие алые губы шептали что-то неразличимое, но чёткое и резкое. Помню, что засмотрелся на эти губы. Впервые в жизни, после того инцидента, я не мог оторвать взгляда от чьего-то лица. После погребения я подошёл ко вдове и передал ей конверт. Она приняла его с благодарностью и немного удивлённо посмотрела на меня. — А вы?.. — растеряно начала она, но так и не смогла сформулировать. — Да я же Олег Нестеров. Мы с ним были приятелями в университете, — с какой-то необычной лёгкостью соврал я. По большому счёту, теперь никто уже не смог бы опровергнуть эту ложь. — Примите мои соболезнования. Женщина кивнула и убрала конверт в сумку. Я отошёл в сторону, предоставив другим возможность выразить свою скорбь. Ощущения были какие-то странные. Будто соседскую собаку придавило деревом. И я должен бы печалиться со всеми, но вместо этого радовался, что никто больше не будет будить воем по ночам и гадить под окнами. От этого лёгкого восторга я даже начал перебирать пальцами по подкладке кармана. Такое настроение — хотелось сесть скорее за фортепиано. Проходящие мимо сердобольные тётки не оценили моей пальцевой активности на уровне ниже пояса. В их взглядах читалось осуждение и возмущение. Осознав, как выгляжу со стороны, я поспешил ретироваться. Ноги вязли в грязной снежной каше. Я старался идти быстро, но, казалось, буксовал на месте. От ощущения беспомощности становилось не по себе. Максим нагнал меня на выходе с кладбища. — Олег… простите не знаю, как по отчеству! — запыхавшись выпалил он. Я остановился, давая ему возможность преодолеть оставшееся расстояние между нами. Не скажу, что сильно горел желанием пообщаться, но у меня появилась возможность спросить, что он там проговаривал про себя, стоя у могилы. Я не был уверен, что это этично, но, если честно, мне было плевать. — Можно просто Олег, — сказал я, рассудив про себя, что чем меньше обо мне он будет знать, тем проще мне будет ломать эту комедию. Тот радостно кивнул и протянул мне изящную руку с длинными крепкими пальцами. — А я Максим. Мама сказала вы с папой дружили. Он о вас не рассказывал. А вы тоже играете? Мне не нужно было уточнять, что он подразумевает под своим вопросом. Его одного и этого ощущения от нашего рукопожатия было достаточно, чтобы понять, что Максим, как и я, пианист. И играет не просто ради забавы или чтобы покрасоваться. А как и я… даже не профессионально, а скорее фанатично. До мозолей, отёков и судорог в запястьях. Это выглядело странно, если учитывать его родословную. — Да, я преподаватель по классу фортепиано, — ответил я, пряча руку в карман, пытаясь свыкнуться с этими тактильными ощущениями. — Правда? Это офигенно! — сказал он, улыбаясь. Учитывая ситуацию, его восторг выглядел по меньшей мере странно. — Как-то неловко спрашивать, но… Вы ведь придёте на поминки? На мгновение я представил себе, как оказываюсь в его доме, и мне вновь стало не по себе. Пожалуй, подобный выход за пределы комфортной зоны был бы уже излишним. — Вообще-то я не планировал. Не хочу доставлять твоей маме хлопот. Максим погрустнел, но понимающе кивнул головой. Мы ещё немного прошли до стоянки такси. Погода менялась и ясное с утра небо заволокли низкие снежные облака. Первые хлопья казались редкими и лёгкими. Они оседали у Максима на растрёпанных волосах и не таяли ещё какое-то время. Хотелось убрать их, и я даже пару раз потянулся. Но в конечном счёте, так и не решился — тактильные контакты такого толка до сих пор давались мне с трудом. — Ну что ж, я поеду уже, — произнёс я, отведя взгляд в сторону. — У вас планы? — с долей разочарования в голосе спросил Максим. — Нет. Самолёт до Москвы только вечером. Но всё равно… — Подождите минутку. Мам! Он повернул назад и среди неспешно бредущего потока людей в чёрном отыскал свою мать. Переговаривался с ней совсем недолго, а после вернулся с загадочным выражением лица. — Это такая удача, что я вас заметил, — каким-то странным тоном проговорил Максим, пытаясь найти что-то у себя в телефоне. — Я ведь только сейчас понял, что вы — это вы. Максим показал мне прошлогоднюю статью о лауреатах Российской национальной музыкальной премии. Я её тогда так и не получил, среди претендентов были и гораздо более талантливые музыканты. Да и фото в этой статье было слишком неразборчивым, чтобы узнать меня на нём. Но от упоминания было приятно. И немного неловко. — Слушайте, я понимаю, что это, возможно, очень неожиданно прозвучит, но не могли бы вы посмотреть, как я играю, — не глядя мне в глаза, сказал он. Щёки его подёрнулись румянцем не то от смущения, не то от холода. Я растерялся. Нет, просьбы оценить игру я слышу довольно часто и от своих учеников, и даже порой от чужих. Но то, что меня об этом попросил его сын, было как-то противоестественно. Инстинкты кричали мне, что я должен без промедления отказаться и уйти. Даже конечности похолодели от чувства потенциальной опасности. Но в голове отчего-то появилась мысль, что в этом нет ничего дурного. Ведь этот мальчик не делал мне зла. Он старается изо всех сил. Относится к музыке серьёзно, что редкость для молодёжи. И в конце концов, сын за отца не отвечает. Ужасно, конечно, в такой ситуации вспоминать цитату одного из самых жестоких вождей, но в ней есть справедливое зерно. — В целом, я не против. Только, как я и сказал, домой к вам я не поеду. Это будет по меньшей мере неуместно — заниматься там музыкой в такой день. — Нет-нет, мама мне и не позволила бы! — поспешил объясниться Максим, улыбнувшись. — Моя школа неподалёку здесь. Я договорюсь с преподавателем, чтобы вас пустили. В конце концов, музыканты вашего уровня не каждый день приезжают в нашу дыру. Вновь настала моя очередь смущаться. Я опустил взгляд и усмехнулся. Его восхищение было таким непосредственным и искренним, что я сам потихоньку начинал верить, что что-то из себя представляю. И со всеми этими любезностями у меня вылетело из головы самое главное, причина, по которой я приехал в этот город. — Постой, Максим, — я вдруг замер посреди тротуара, будто примёрз к обледенелому бетону. — А как же траур? — Какой траур? — удивился он, а потом вдруг сообразил и помрачнел. — А вы об этом? Ему потребовалось минут пять, чтобы найти, что ответить. Тогда я списал это на растерянность и скорбь по родителю. — Вы ведь знаете, как отец любил музыку, — задумчиво проговорил он. — Думаю, он хотел бы, чтобы мы с вами сыграли вместе. На самом деле, сначала эта фраза показалась мне жутковатой. Как раз таки потому, что знал его отца, я отлично понимал, что тот никогда бы не допустил, чтобы мы играли вместе с его сыном. Но Максим поднял на меня глаза, и от его цепляющего взгляда, от окончания фразы, сказанной с каким-то волнующим придыханием, я ощутил странный трепет внутри. Тогда я ещё не понял этого, но уже увлёкся этим ребёнком. Исключительно платонически, ведь на иное я не способен был. Но мне действительно нравилось находиться рядом с ним, наблюдать как он играет и играть самому. Не ради стремления к совершенству, а ради удовольствия. Такого сладкого, томительного волнения, ищущего выхода. Но всё хорошее быстро заканчивается. Вечером нам пришлось попрощаться, как я думал, навсегда. Я возвращался в Москву с ощущением лёгкого сожаления, будто оставил что-то важное там в Череповце. Поддавшись порыву, я восстановил пароли от своих соцсетей и нашёл аккаунт Максима. Он ожидаемо оказался популярен среди сверстников — в друзьях у него было почти две тысячи пользователей. Хотя на самой странице было не так много записей: несколько фото и видео с выступлений, пара репостов с какими-то постироничными мемами. Не знаю, может быть, это была ревность, но я закрыл его профиль и больше не возвращался к нему. Самому себе объяснил, что Максим — симпатичный, способный и общительный мальчик, и что ему в любом случае вряд ли ещё найдётся дело до такого старпёра, как я. Моё сознание, под руководством низкой самооценки, без возражения приняло такое объяснение и помогло благополучно забыть о нём до следующего лета.

***

Мне казалось, мы больше не встретимся. Жизнь, сколь бы однообразной и унылой она ни была в моём случае, шла своим чередом и я постепенно забыл Максима. Перестал с тоской вспоминать его восторженный взгляд. Перестал представлять во время репетиций, что мы вновь играем вдвоём. Мне не хватало этих чувств, тех, что доступны нормальным людям, но в конце концов именно так я жил всю свою сознательную жизнь, сублимируя эмоции в музыку. Шесть месяцев спустя мы встретились с Максимом в Гнесинке, как член приёмной комиссии и абитуриент. Я не сразу узнал его, за прошедшие несколько месяцев он ещё больше вытянулся и раздался в плечах. Хотя, если учесть его возраст, то ничего удивительного в этом нет. Я тоже в пубертате сильно изменился: из «колобка на ножках» превратился в «два метра сухостоя». Хотя, в отличие от меня, Максиму эти изменения были к лицу. Он явно стал выглядеть серьёзнее и мужественнее. Первые секунд десять я не мог оторваться от его скуластого лица с квадратным подбородком. А потом он поймал на себе мой взгляд, и у меня перехватило дыхание. Я нутром чувствовал опасность, инстинкты кричали мне притвориться, что мы не знаем друг друга. Что-то изменилось в том, как он смотрел на меня. Это был уже не детский восторг, а нечто похожее на алчность. Будто я был вещью, которую он желал заполучить. Собственные мерзкие мысли пугали. Я твердил себе, что не должен думать о Максе в таком ключе. Слишком много всего было связано в один узел. Я и моё прошлое, его отец — такой, каким он был, и Максим с тем, что я знал о нём. Его просто не могли воспитать как-то иначе. Тот человек бы этого не допустил. Так что все мои мысли — просто бред, а наблюдения — всего лишь больная фантазии. Точно! Я ведь болен. Так что не стоит слишком серьёзно воспринимать всё, что приходит в голову. Я принял у него экзамен по специальности. Его навыки заметно улучшились за это время, хотя неуместный юношеский задор и излишняя экспрессия остались. Слушать его было всё также больно временами, ведь фортепьяно для Максима было способом выплеснуть эмоции. Совсем как у меня, но более отчаянно и безжалостно. После экзамена он пытался заговорить со мной, но за ним следовали ещё несколько абитуриентов. Тогда я совершил большую глупость — дал ему свой домашний адрес. Просто очень боялся, что кто-то увидит меня рядом с ним и в чём-нибудь заподозрит. Не знаю, в чём… Так он оказался у меня на пороге с огромным чемоданом в руках и едва заметной блуждающей улыбкой на лице. Я был вынужден впустить его. Ведь иначе зачем бы мне вообще давать ему свой адрес? Мы впервые остались с ним наедине в замкнутом пространстве. Максим вел себя достаточно свободно в моей квартире, несмотря на то что был здесь впервые. Он довольно нагло и бесцеремонно будто кот обшарил все углы, заглянул за все двери. — У тебя дома очень круто! — подытожил он, осмотрев территорию. — Спасибо, — кивнул я, не особо разделяя его восторга. Максим даже немного напрягся. — У тебя ОКР¹? — спросил он, проведя кончиками пальцев по блестящей отполированной крышке пианино в зале. — Нет, я просто не люблю, когда грязно, — ответил я, присаживаясь на диван. Этот день был очень утомительным, вдобавок Максим туда-сюда сновал перед глазами. — Я тоже не люблю, — проговорил он себе под нос, улыбаясь. Его взгляд зацепился за фотоальбом на полке в книжном шкафу. Вообще я не сентиментальный, но альбом пришлось завести для работы с терапевтом. Это была пожалуй самая тяжёлая часть курса, а после я оставил себе фото, как напоминание, что я справился. Максим достал альбом и плюхнулся рядом на диван. Чтобы хоть немного разбавить повисшую мучительную тишину, я включил телевизор. Что интересно, он у меня дома появился тоже по совету психотерапевта. Обычно, когда меня накрывал поток нежелательных мыслей, я включал канал классической музыки и слушал. Слушал, как профессионал — чужие ошибки и неточности помогали отвлечься. Сегодня я никак не мог сосредоточиться на мелодии. Взгляд снова и снова обращался к Максиму. Временами он тоже поглядывал на меня и уголок его губ чуть приподнимался кверху. Максим остановился на групповом фото с экватора, когда в очередной раз посмотрел на меня и спросил: — Можно, я переночую у тебя?  — Не думаю, что это будет удобно, — тщательно подбирая слова, произнёс я. За столько лет мне так и не удалось научиться засыпать в присутствии посторонних людей. Страх собственной беспомощности не позволял расслабиться. Но, наверное, рассказывать ему подобные вещи было бы чем-то слишком личным. К тому же, его наверняка заинтересовала бы причина, раскрыть которую я не мог. Ведь это разрушило бы ложь, на которой зиждилось наше с ним знакомство. — А что такого? — он пожал плечами. — Вы ведь были друганами с моим отцом. Холодная липкая дрожь пробежала по позвоночнику и застряла где-то в районе крестца саднящим чувством. Я что-то уловил в его тоне. Недоверие? Усмешку? Так и не понял что. Наверное, я и в правду слишком устал. Вступительные экзамены — тяжёлое время не только для поступающих, но и для преподавателей тоже. Вдобавок, мне не понравилось, что Максим пытается манипулировать мною при помощи нашей с его родителем «дружбы». Я подумал, что это даёт мне полное право использовать его сыновьи чувства. — Мне кажется, что твой отец это не одобрил бы. — Это уж точно, — усмехнулся он и отбросил альбом в сторону, резко захлопнув его. — Да и кстати об этом, ты ведь нихрена не знал его. Кто ты вообще такой? В одночасье лицо Максима поменялось, будто у него произошло раздвоение личности. Манеры стали развязными, а взгляд высокомерно настойчивым. Да, он точно был сыном своего отца. По телу прошлась ещё одна волна дрожи, только на этот раз пробирающей по пят. — Что ты имеешь ввиду? — спросил я неуверенно. Стало очень трудно контролировать голос. И всё тело будто оцепенело. — Только то, что сказал, — ответил он прищурившись. — Да не трясись ты так. Кем бы ты ни был, я в любом случае благодарен тебе за возможность сбежать из того дома. Его глаза остекленели. Кажется, Максим вспомнил о чём-то. И судя по тому, каким бледным стало его лицо, воспоминания эти были далеки от приятных. — На самом деле он был гомофобным чудовищем, делавшим жизнь окружающих сущим кошмаром, — глядя куда-то в пустоту, прошептал он едва слышно. — Я только-только вступил в пубертат, но уже тогда понял, что у меня влечение к своему полу. У него была целая программа правильного воспитания. Точнее перевоспитания. Он запирал меня голого в холодном подвале в загородном доме, бил ремнём с солдатской пряжкой по члену, ставил на горох, заставлял повторять ужасные унизительные вещи о себе. Иногда мне казалось, что он ловит кайф от истязаний. У меня перед глазами возник домик на базе отдыха в лесу. Голые бревенчатые стены, холодное тесное пространство. Капроновая верёвка стягивающая запястья и долгие, бесконечные часы ожидания, когда же наконец появится мой мучитель. Выходит, он ничуть не изменился со временем, только стал хуже. Совесть кольнула в районе желудка очень некстати, я подумал, что если бы сдал его тогда, то избавил бы Максима от страданий. Я сам не заметил, как подсел к нему на диван и приобнял за трясущиеся плечи. Едва ли мне удалось бы найти правильные слова, чтобы утешить его. Просто хотелось дать понять, что он не один, и он ни в коем случае не несёт ответственность за произошедшее. Тогда в прошлом ему удалось заставить меня поверить, что я сам виноват. Что это я неправильный и мерзкий, а потому заслуживаю жестокого обращения. Эти мысли поселились в моей голове так плотно, что я так и не смог рассказать всем правду о нём, когда меня нашли. Только спустя несколько лет после того, как начал терапию, я наконец смог избавиться от терзающего меня чувства вины. Руки Максима как-то плавно обвили мою шею. Голова повисла на моей груди. Я ощущал его тяжёлое беспокойное дыхание, и воспоминания о прошлом эхом отдавали в моём мозгу. Первое время я боялся людей. Только сестре удавалось подступиться ко мне. Мы могли так же часами сидеть вдвоём. — Порой мне становилось по настоящему страшно за свою жизнь, — Максим поднял на меня отчаянный взгляд. Я собирался успокоить его, как это делала она. Но он перехватил мою ладонь и вцепился мне в горло. — Ты ведь знаешь, как это бывает. Помнишь же ещё? Животный страх сковал по рукам и ногам. Конечно, я всё помнил: и эти пальцы, сжимающие кадык, и уничижающий взгляд, и каждое слово унижения. Всё, что я прорабатывал долгими часами с терапевтом, а после наедине с собой, грозило вновь вырваться наружу. — Макс, не надо, — простонал я, сам себе со стороны удивляясь насколько жалко и беспомощно звучу. — Прости, — широко распахнув глаза, прошептал он и резко разжал руку. Я закашлялся. Максим вновь повис у меня на шее. Прижался горячим лбом к плечу. — Прости меня. Я ужасен. Я чувствовал, как моя рубашка становится влажной от слёз. Меня всё еще колотило, а сердце тряслось в груди. Хотелось уйти поскорее, но он впился пальцами в мою рубашку. — Мне очень страшно. Кажется, будто он тут, в моей голове, — прошептал Макс трясущимся голосом и ткнул себе в висок. Его взгляд был немножко безумным и до боли отчаянным. — Я бы хотел родиться кем-то другим или не родиться вовсе, только бы не быть его сыном. Он сполз на пол, шмыгнул носом и утёр рукавом сопли. Несколько часов назад я думал, будто он повзрослел и изменился, но оказалось, что передо мной всё ещё ребёнок. Ребёнок, пострадавший, как и я, от его жестокости. Я понял насколько бессмысленно злиться на его импульсивность. Он ведь и правда не выбирал это всё. Кое-как успокоив собственное тело, я осторожно похлопал его по плечу. — Ну-ну, всё уже позади, — сказал я то единственное, что пришло в голову. — Ничего не позади! — возразил Максим, подняв на меня глаза. — Он уже сдох, а всё ещё продолжает портить мне жизнь. Я ведь люблю тебя, Олег! Но ты наверное ненавидишь меня за то, что я его сын. До меня не сразу дошло, что он имеет ввиду. Всё это было как-то слишком внезапно и удивительно. Нет, я ведь и раньше замечал эти его взгляды и улыбочки. Просто такие вещи как любовь или влечение к кому-то до сих пор были за пределами моего мира. Тогда девятнадцать лет назад я был наказан всего лишь за гипотетическую возможность симпатии к мужчинам. (У меня на самом деле с юношеского возраста были проблемы с осознанием чувств.) А после того случая, я вообще перестал что-либо чувствовать, кроме страха. — Это всё очень неожиданно. Как-то… — я спешно поднялся. Ноги сами понесли меня в ванную. — Но ты ошибаешься. Определённо ошибаешься… В прострации я заперся и опустился на крышку унитаза. Пульс грохотал в голове. Мысли тоже казались через-чур громкими. Я не понимал, что происходит, как должен реагировать и какие последствия сегодняшних событий ждут меня в будущем. Я просто сидел и тёр о тёмную гладкую ткань брюк ледяные на ощупь ладони. Мне казалось, что они очень сильно потеют. От ощущения липкой влаги становилось очень дискомфортно. — Олег, открой! — Максим постучал в дверь. Сначала осторожно, а потом более настойчиво. — Я пока не могу, — ответил я абсолютно искренне. Мне и правда казалось, что я со своими руками не смогу ничего сделать. — Открой или я сломаю дверь, — пригрозил он. — И это в лучшем случае. А в худшем — дверь окажется прочнее и я сломаю руку. Сломаю руку и не смогу играть, понимаешь? К сожалению, я очень хорошо понимал. После первой попытки суицида я два месяца лежал с переломами в травматологии. Потом еще полгода проходил реабилитацию. Самым ужасным для меня тогда оказалось отсутствие возможности играть. Ведь я не мог никак иначе выразить свои эмоции. Кое-как я заставил себя встать и отдернуть шпингалет. Он ворвался внутрь резко и прижал меня к двери с обратной стороны. Я старался не смотреть на него, старался не вдумываться в то, что происходит. Мой терапевт обучила меня медитативным практикам на случай, если аутотренинг не помогает. Сквозь расслабленный поток сознания я слышал его тяжёлое дыхание. Чувствовал на себе его взгляд сверху вниз почему-то, хотя он ненамного превосходил меня в росте. Максим не был агрессивен, он не делал мне больно. Он просто прижимался ко мне всем телом, но от этого всё равно было не по себе. Сквозь тонкий летний костюм каждая его конечность, каждый выступ ощущался очень отчётливо. Стало немыслимо стыдно, когда я понял, что так настойчиво упирается мне в пах. Кажется, я до кончиков ушей залился краской. Наверное, для него наблюдать такую реакцию без малого сорокалетнего мужика было смешно. Но раньше мне как-то удавалось избегать подобных ситуаций, а потому это был мой первый опыт. — Максим, отпусти пожалуйста, — обливаясь потом, выдавил я. — Какой же ты милый, Олежка, — будто не слыша меня, прошептал он и коснулся губами моей щеки. И снова сначала осторожно, еле ощутимо, а затем всё более чувственно и настойчиво начал целовать меня уже куда придётся. Я замер, размышляя, что если оттолкну его в таком тесном пространстве, то он может пострадать. — Перестань… — Почему? — удивился он. — Тебе ведь приятно. — Я не… мне… — я осёкся, будто он был прав. Будто я действительно получал от этого удовольствие. — Олег, ведь ты гей, — произнёс Максим так, словно это было совершенно очевидно. — И ты хочешь меня. — Неправда! — Правда! — Я не могу никого хотеть. В принципе, — признался я, стараясь не смотреть на него. Его бедро скользнуло меж моих ног и прижалось к паху. Видимо, он не поверил моим словам. Поцелуи стали агрессивнее, а дыхание тяжелее. И я вроде бы понимал, что это всё неправильно. Что Максим вдвое младше меня и он парень. Что вся эта ситуация сама по себе выглядит странно. Но из-за отсутствия опыта меня повело. Это было даже не физическое возбуждение, а что-то сродни детскому любопытству или подростковому азарту. Я вздрогнул, когда Макс опустил руку к ширинке моих брюк. Стало немного стыдно, что он так и не увидел той реакции, на которую надеялся. Но в конечном счёте, он был предупреждён. Он погладил мой пенис через брюки и немного сжал его. Ощущение было странное: в целом вроде как на приёме у врачей, но как-то волнительно что ли. И то, как он ласково нашёптывал моё имя и водил губами по лицу и шее, было даже приятно. — Ничего-ничего, — сказал он, успокаивая не то меня, не то себя. Его руки обхватили мой зад и стали ощупывать его. — Эй, ну хватит! — я толкнул его осторожно в грудь. Он подался назад и тяжело вздохнул. — Прости, — Максим взял меня за руку и прижался к ней губами. — Извини пожалуйста, я увлёкся. Он отнял руку от лица, но не отпустил. Так и продолжил держать её. Нужно было как-то остановить происходящую фантасмагорию. И единственным способом для этого был откровенный разговор. Я вывел его за руку в комнату и усадил на диван. Он то смотрел в пол, то косился на меня исподлобья, будто это я без разрешения собрался залезть к нему в штаны. — Слушай, Максим, — начал я дрожащим голосом, чувствуя, как лицо продолжает гореть. — Я не думаю, что то, что ты делашь, правильно. Если честно, это сбивает с толку и даже пугает. Как минимум потому, что мы с тобой почти ничего друг о друге не знаем, а то что знаем, ну никак не внушает доверия. — Прости, — Макс напряжённо закусил губу. Его ноздри раздулись, а широкие светлые брови съехались к переносице. — Не стоит, — я покачал головой. — И это не всё. Ты, конечно, не виноват в том, что в студенчестве твой отец чуть не запытал меня до смерти, но у меня проблемы со здоровьем с тех пор. Мне морально очень трудно близко сходиться с людьми, а ещё я импотент. Он собрался что-то сказать, но я поднял указательный палец вверх, давая понять что не закончил. — Ты знаешь, мне очень приятно, что я понравился такому красивому и талантливому парню, как ты. Но не думаю, что у нас что-то получится. Сегодня ты можешь остаться здесь. Город для тебя незнакомый и опасный. Я переночую в гостинице. А завтра тебе лучше уйти. Я встал, намереваясь собрать кое-что из вещей, но он потянулся за мной и упал на колени, обхватив мои ноги. — Извини меня пожалуйста за всё! — воскликнул он истерично. — Мне правда-правда жаль, что всё так получилось. И я не хотел тебя расстраивать. Вот, если хочешь, можешь ударить меня. Только не злись. Я ведь правда люблю тебя. С той первой встречи на кладбище. Я так скучал по тебе всё это время. Максим уткнулся лицом в моё бедро. Я в растерянности застыл посреди комнаты. Его ощутимо трясло. Он мёртвой хваткой вцепился в мои колени. Нужно было отстранить его. Я легонько коснулся его головы и оттолкнул её назад, заглядывая ему в лицо. — Я не злюсь, — ответил я и попытался расцепить его ладони у себя под коленями. Он улыбнулся странной улыбкой и вжался лицом в мой пах. Меня обдало холодом. Трудно было поверить в то, что он намеревался сделать. Я чувствовал, как он ощупывает сквозь брюки мой лобок. Руки плавно переместились к ремню. В панике я вцепился ему в волосы и оторвал его лицо от себя. — Прекрати немедленно! — произнёс я строго. Но он только шире улыбнулся. — Олеж, тебе понравится, обещаю, — отозвался он каким-то плавным певучим голосом. Прежде, чем я успел осознать, он уже спустил до колен мои брюки с бельём и уверенно взялся за мой пенис. Ощупал рукой, предпринял попытку помастурбировать мне. Затем оттянул кожу и коснулся головки языком. До этого я видел такое только в порно, да и то не часто. Он старательно облизывал мягкий вялый ствол, пытаясь смочить его слюной полностью, скользил, сжимал, надеясь воскресить то, что давно умерло. Мне даже вдруг стало интересно, кто в итоге победит: он или моя эректильная дисфункция. Я видел, что у него самого в брюках уже всё в боевой готовности. Даже влажное пятнышко проступило на тёмной ткани. Вдруг стало жаль его. Вот ведь не повезло в жизни: мало того, что отец был тираном, так ещё и влюбился в импотента. Я погладил его по волосам. Максим как-то мучительно простонал и, не выпуская моего пениса изо рта, поднял на меня взгляд исподлобья. Я вздохнул, ощущая, как жар опять приливает к моим щекам. Мышцы живота немного напряглись. Максим отвлёкся и достал из кармана презерватив. Надел его на два пальца и просунул руку между ног к моим ягодицам. Хотелось возразить, но в итоге я просто махнул рукой. Из-за проблем по мужской части о массаже простаты я знал хорошо и раньше ходил на процедуру довольно часто. За гигиеничность тоже можно было не волноваться — я был в душе незадолго до прихода Максима. Ощущения от первых толчков внутри были болезненными, совсем не так, как у врача. Простонав, я поджал губы и недовольно поморщился. Он всё понял и поспешил исправиться. Слюна, переполнявшая его рот нашла новое применение. Одной рукой Максим давил на простату, другой мастурбировал мне, давая челюстям отдохнуть. Он буквально просиял, когда на головке моего чуть отпрявшего ото сна пениса появилась капля секрета. Слизав её, он вынул пальцы и поднялся. Подвёл к дивану и толкнул вперёд, заставив опуститься на локти. Стало немного страшно и от этого ещё больше стыдно. Мне ведь сорок скоро, а я робею перед вчерашним подростком. Могу же просто отказаться. — Макс, слушай, я не… — резкий толчок заставил меня впервые за долгое время выматериться. Нечто по ощущениям огромное и твёрдое заполнило всё мое нутро. Тупая пульсирующая боль заставила напрочь забыть о былых приятных ощущениях. Я только и смог, что простонать: — Вытащи! Максим подался назад немного, придерживая меня за поясницу, а потом неспешно вновь толкнулся вперёд, игнорируя мои возгласы. Он вставлял совсем неглубоко, но всё равно болезненно и каждый раз по новому. В момент, когда я совсем отчаялся, он вновь уперся головкой в простату. Это было не похоже на то, что он делал раньше рукой. Ни на что не похоже. Макс повторил движение, и приятная волна дрожи прошла по телу. Странная невесомость появилась в голове. Хотелось ещё, и Макс это понял. Я с трудом верил в то, что происходит. До этого мне не приходилось испытывать подобные ощущения, и, казалось, я больше не контролирую своё тело. Лишь наблюдал, как белые капли срываются с головки моего пениса и падают на серую обивку дивана. Вещи, что делал Максим после, не были приятными. Ему нравилось хватать за волосы, душить и вставлять до упора, но я был опьянён незнакомыми мне раньше ощущениями, а потому стерпел всё без возражений. Во всяком случае, так он сказал, когда я пришёл в себя на следующий день. Я хотел его выгнать, но он вновь встал передо мной на колени. Макс порой бывает невыносим. И со временем я перестал питать иллюзии относительно него. Но так сложилось, что именно с ним связаны все самые радостные моменты в моей жизни, все мои счастливые воспоминания.