Наивная истина

      Наступил день, когда работа настолько надоела, что сил продолжать её совсем не осталось. Единственное желание было швырнуть все бумаги в топку, и пусть горят поярче. Иван отодвинулся от стола подальше, а то, вдруг, и вправду подожжёт. Хотя, если посмотреть за окно, то тепла бы немного не помешало. Действительно, в такой холод, сложно сосредоточиться, составляя отчёт о теплоэнергетике.       Снег падал крупными хлопьями, оседая на елях, образуя сугробы. Завтра, когда после вновь выглянет солнце и станет чуточку теплее, он немного осядет. «Из такого снега хорошо лепить», — подумал Брагинский, понимая и то, что из-за того, что его дом возможно завалит, из дома выйти будет очень даже проблематично, и то, что ни один министр его страны не предоставит ему возможность вылепить настоящего снеговика с самым настоящим носом-морковкой, и то, что завтра ему вновь придётся лететь в Англию, на очередной саммит, где как и планировалось, всё будет также скучно. Но даже эту поездку можно было назвать хоть каким-то развлечением, или, может быть, даже спасением от полного одиночества…       «Наверное, правительство не сильно разозлится, если я немного отдохну», — немного по детски решил Ваня, и не дожидаясь, пока это случиться, быстренько выбежал во двор. Хоть холод и был наижутчайший, ветер на время притих, и если хорошо замотать себя шарфиком, то становилось немного теплее и телу, и душе.       Вот, с небольшим усилием он открывает дверь, вот, хрустя снегом под ногами, пытается выйти на дорогу, вот с восхищением оглядывает открытое пространство, которое всё-таки обрывается с трёх сторон лесом в метрах тридцати от дома, а вот и дорога, что может вывести его к трассе, по которой он часто добирался в нужные минуты до метро, а потом ещё ехал на служебной машине, потому что, видите ли, сам не захотел жить где-нибудь поближе.       Брагинский беспечно побрёл по дороге, снег доходил ему примерно до щиколотки и особо не мешал двигаться. Хрусталики, падавшие на его светлые длинные ресницы, таяли, застывая капельками на них, посвёркивая на ненадолго выглянувшем солнышке. Снег серебрился под ногами, по краям дороги, на ветвях сосен и на крыше его домика; он словно закрывал собой всю черному земли и леса, и этот контраст чёрного с белым, с явным преобладанием последнего, ослеплял и создавал особую атмосферу. Снег продолжал идти, и Ваня, кстати, тоже. Но внезапно страна остановилась, Брагинский изучающе посмотрел на небо, подумав про себя: «Снег будет ещё долго». От его медвежьей походки не осталось и намёка, он резко повернул и словно в дверь между сосен проник вглубь лесной чащи. Шарфик доходивший прямо до самого пола, тут же приглушил следы, а ветер и снег и вовсе спрятали хоть какие-то улики, указывающие на то, что здесь кто-то был. По лесу пробираться было легко, словно зверь, очутившийся в своей родной природе, он проникал всё глубже и глубже в лесную чащу. Он будто слился со всей этой энергией, со всей этой симфонией шорохов и, огибая, словно кошка, просачивался связь преграды дерев, что пытались бы помешать любому чужаку своими крючковатыми пальцами. Но теперь и они отворачивали свои острые ветки от того, кого они могли бы назвать своим. Это был дом, его дом, и дом тысячей других существ. Он всё бежал, но ни одна ветка не дрогнула, серебро снега не просыпалось с них, и следы тоже должны были скоро исчезнуть. Вся его фигура превратилась в летящий вихрь, а душа наполнилась счастьем. Как можно дальше, как можно быстрее…       Брагинский оказался посреди залитой солнцем полянки. Всё вокруг сверкало тёплым светом, отражавшимся от бесчиленных кристалликов, и, стоя в этой звенящей тишине, внезапно, Иван понял, что, наверное, если в мире и есть что-то прекрасное, то это дело рук не человека или хотя бы не его одного. И уж если мир так прекрасен, а он, Иван, его часть, то значит каждый из тех, кого он знает, тоже часть его, а это в свою очередь говорит о том, что и разницы то особой нет. Если все часть одного целого, то зачем тогда вообще думать о войнах…       С этой мыслью он вернулся с прекрасной прогулки, и эта мысль прозвучит из его уст завтра. Также небрежно и простодушно, как и всё что он говорит. Пожалуй, Альфред будет с непониманием смотреть на столь редко высказывающуюся страну. «Зачем тогда будут нужны супергерои?» — выскажется он в свою очередь. Артур впадёт в прострацию, на несколько часов, пока Франциск будет пытаться привести его в чувства. А другие страны тихонько промолчат.       Скорее всего, всё останется на своих местах, а высказывание спишут на перебор алкоголя, но всё-таки кое-что изменится, что-то неуловимое, то, что не произносят вслух. И, быть может, это что-то впоследствии изменит всё в жизни каждого сидящего в зале. И если уж когда-нибудь они смогут справиться с толь болью и несправедливостью, что обрекает каждую страну практически на вечные муки, где-то в глубине их душ возрастёт надежда, подаренная им, быть может, случайным и нелепым высказыванием того, кто уже понял ту абсолютную истину. Которая позволяет его сердцу гореть с новой силой, несмотря на душевную боль, тех, кто дорог человеку, но кому он до последнего пытается помочь, своей простой и детской наивностью.       Хотя правительство было не особо в восторге от того, что Ваня всё-таки уклонился от своих обязанностях. Пожалуй, отопления ему не видать ещё довольно долго. А всё-таки, как же хорошо горят отчёты…