в заброшенном храме

      фэн синь задыхается, когда видит, как заживо гниёт му цин. сидит сломанной куклой у блестящей статуи его самого, изображающей чистого, незапятнанного сражениями и проклятиями бога. холодное каменное лицо будто выражает презрение, оглядывая захолустный храмик с запылёнными полами, а бледное живое — не выражает ничего.       му цин смотрит на него — сквозь него. приоткрывает рот и силится выдавить хоть что-то: вырывается только сипение. а фэн синь не может тронуться с места.       кто ж знал, что в блядской деревушке, давным-давно забытой не только богами, но и всеми, кем можно, заведётся свирепый демон? кто знал, что он будет не один? кто знал, что неожиданно оглушённый фэн синь проснётся намертво связанным по рукам и ногам и без духовных сил, а перед ним будет медленно разлагаться всегда неприкосновенный и идеальный яшмовый генерал?       никто не знал. а сейчас поздно. фэн синь не верит. кричит, рвётся из верёвок, пришпиливших его к на удивление стойкому столбу, кажется, у него даже кровь начинает идти горлом. захлёбывается, а кричать не перестаёт: просит не закрывать глаза и подождать его чуть-чуть. пусть он лишится ног и вены на руках лопнут, но он вырвется и тогда… тогда он что-нибудь придумает?       всё же вырывается. неимоверными усилиями, содранными в кровь ладонями и даже зубами. стоять не может — ползёт по полу, пачкая его, но до му цина доползает, с трудом усаживаясь напротив. смешивает их кровь, когда трясущимися руками сжимает холодные пальцы и снимает плотно запахнутые, но насквозь промокшие одежды, случайно дотрагиваясь до груди. и его выворачивает, когда он чувствует и видит, что стало с телом му цина.       кусками свисает мясо: глубокие резаные раны гноятся и мокнут, слизью остаются на пальцах и источают неимоверную вонь. фэн синь, чудом не упавший в рвоту от накатившей слабости, пытается оторвать от одежд хоть кусочек, чтобы перевязать их, и призывает хоть толику духовных сил. но тело будто пустой сосуд. и его собственное, и му цина.       му цин уже не пытается ничего сказать. стеклянными глазами смотрит на фэн синя, и кажется, что он улыбается и мотает головой. «не получится. я — труп. если не уберёшься, то и ты тоже». на самом деле он не двигается.       фэн синь, всё же оторвав жалкий лоскуток с плаща, зажимает гноящиеся прорезы, чувствуя на языке горечь желчи. пальцы короткими ногтями на миг окунаются в слизь, и му цина будто встряхивает, но момент — и он снова попорченная игрушка.       фэн синь прижимает ткань к ранам, и бредит лишь о том, чтобы му цин не закрывал глаза. обещает, что перестанет придираться к постоянно закатывающимся глазам и никогда больше не будет ставить засосы выше ворота ханьфу. и ещё перестанет лезть за любовными советами к се ляню. но под рукой ни воды, ни бинтов, ни здравого рассудка — века опыта смылись одним лишь взглядом на умирающего бога. боги ведь тоже…       му цин слушается его: глаза не закрывает. фэн синь хвалит, гладит по взмокшим волосам, спутавшимся и опалённым. но не замечает, как перестаёт биться сердце и останавливается дыхание.       язвы, переползшие на щеки, бёдра и шею, не перестают появляться, разъедая кожу и вгрызаясь в кости, теперь видные сквозь оплывающую плоть. тело, недавно принадлежащее одному из великих богов войны, за считанные минуты оказывается сожранным проклятием. тогда же чжаньмадао последний раз чертит лезвием по коже.       спустя неделю в старом заброшенном храме находят тела двух богов.