Хрупкое, словно лед

      Время — нещадный элемент, складывает из годов века, а из маленьких, нечетких, порой неважных песчинок целые картины. Это удивительное, неконтролируемое течение, управляющее нами больше, чем мы думаем. Сколько людей, сколько книг, сколько громких слов было брошено на ветер, сколько кричали «я научу вас управлять временем!». Бред. Все это бред. Пока очередной недоавтор пишет свой научпоп о том, как заставить время работать на себя, время уже работает против него.       Я знаю это. Знаю, как время коварно. Знаю, что оно никому не подчиняется и живет законами никому не понятными. Знаю, что нет в мире книги, знания или науки, способной помочь в этой войне. Знаю, потому что я в этой войне проиграл.       Потому что время победило меня. Время — хрупкое, словно лед. Но сломлено не оно.

****

Тринадцатый век. Англия.

      Я был «большим» бароном. В моих владениях было столько земель, что никто уже не удивлялся моему появлению на очередном королевском совете. Я был там, что ли, постоянным? Знал почти всех и каждого, только «мелкие» бороны, порой появляющиеся на одном-двух советах меня интересовали редко. Смысла запоминать имена, которые в любой момент могут исчезнуть с уст человечества, я не видел смысла.       Только он почему-то сразу меня заинтересовал. Привлек внимание, хоть ничего толком и не делал. Я был уверен, что я его уже знал, но подтвердить это никак не мог. Казалось, что он мне родной. Что он должен быть рядом, что я нуждаюсь в нем.       Высокий, до ужаса худой и с несуразным именем на А. С неловкостью в движениях и полным отсутствием аналитического мышления. Простая речь и громкий смех.       Я полюбил в нем все. Все, начиная от того, что должно было бы меня раздражать, до тонких бледных губ и рук, вечно украшенных старинными кольцами.       И с тех пор он не выходил из моей памяти. Я забывал себя, свои жизни, кем и когда я был. Но о нем я помнил и буду помнить всегда. Теплым солнечным лучом, пробивающимся сквозь смерть и самым болезненным ранением, память о нем сохранится со мною на век.       Мое сердце — хрупкое, словно лед. И он тот, кто сломал его.

****

Восемнадцатый век. Франция.

      Семилетняя война тогда была в самом разгаре. Кровь и пот, жестокость и боль. Война всегда картина жуткая, и воспоминания о любом побоище, о любом бое всегда в голове оставляют не стираемый временем шрам. Это жутко: помнить свои жизни, кем ты был и как их проживал. И помнить о войне из этого самое страшное. Ты терял время, оружие и товарищей. И очень часто терял любовь.       Быть генералом — значит нести на себе невыносимого груза ответственность. Ты забываешь о спокойных вечерах, о понятии «улыбка» и о том, что у тебя когда-то был родной дом. Я всего себя посвятил служению Родине, но какие же невыносимые это были семь лет. Казалось, что солнце покинуло границы родной страны и теперь надо мною одни лишь тучи да пепел с сажей.       Первое солнце воссияло над моей головой спустя полтора года от начала войны. Мой адъютант, смелый и ловкий, да только храбрый с излишком, погиб в бою. Как оказался он там, где его быть не должно, оставалось для меня загадкой, ведь первое правило его службы — «ни на шаг от меня не отходить». Но он отошел. Захотел подвигов или проверить себя на смелость, а быть может потерял веру, не знаю. Но вместо известий о его местоположении я получил известие о его смерти.       Он был мне почти другом, и это больно кольнуло по сердцу. Горевать некогда, пора наступать, и ты можешь лишь с отчаянием скомкать ненавистный клочок бумаги, отбрасывая его в сторону. Ненависть и боль. Но это было лишь началом.       — Ваш новый, — с должным порядком и без особого интереса представили мне его.       Думать о замене адъютанта, особенно тогда, когда еще не сошел с языка горький вкус утраты, было выше моих сил и моральных устоев. Но кто же будет меня спрашивать, когда мы теряем людей? Войну не остановить, этот разрушительный, смертоносный процесс. Помню, как я оторвал тогда глаза от карты и встретился с ним. Высокий и до ужаса худой. С несуразным именем на А. Длинные пальцы украшены кольцами, и на лице эта глупая улыбка… Даже, когда все плохо. Улыбка, от которой внутри всех холодеет и взрывается, подобно вулкану; улыбка, от которой сердце бьется быстрее и почти замирает. Я помнил его. Я помнил каждый его шаг. Громкий смех и слова, порой настолько наполненные смыслом, что видишь пред собой совсем нового человека. Глупые шутки и его привычку пихать меня в плечо, когда я шутил в ответ. Его объятья всегда были самыми крепкими и родными. Мой светлый и родной человек.       Он был подобен солнцу или хорошей вести, пока я не услышал взрывы на заднем фоне. Крики и подсчет погибших вернули меня из воспоминаний на землю в первый же час его появления рядом. С испугом в глазах и мелкой дрожью в пальцах, он четко выполнял все мои поручения. Порой ронял какой-нибудь предмет, но так извинялся за это, будто от упавшей карты мы проиграем войну. И тогда до меня дошло, что этот лучик, ничего не помнящий лучик, меня не помнящий, оказался не на балу, не в усадьбе и не в графских садах. Лучик оказался на войне. Там, где ему не место.       Он действительно выполнял все мои указания и четко придерживался правила никогда от меня не отходить. Страх потерять его ходил за мной по пятам, душил в ночи порой почти до слез. Я еще хранил в груди саднящую пустоту от потери друга, когда надо мной уже коршуном кружил страх потерять Его. Пережить это было страшно, если от одной мысли внутри все холодело и переворачивалось.       Я осторожно брал в руки его лицо и, глядя в зеленоватые глаза, четко вбивал ему в голову первое правило адъютанта. Появилась привычка оборачиваться, если он не поспевал за мной на своих длиннющих ногах, постоянно перепроверяя, действительно ли он рядом. В рядах появилось осуждение, что я с ним как с ребенком вожусь. И он действительно был большим, высоченным и несуразным ребенком. За ним лишь глаз да глаз, да и под присмотром наживет себе проблем.       Он ненавидел опеку над собой, считая это лишним расточительством и отвлечением моего внимания. Помню, как однажды пришел ко мне ночью. В тот день я получил мелкое ранение, почти и не задело, пуля скосила и прошлась лишь по коже. Неглубокая алая полоса красовалась на плече, и я отшучивался «шрамы украшают мужчин», когда испуганные, большие глаза бегали по моему телу, а пальцы с кучей колец хватались за мои ладони. Я в очередной раз повернулся, чтобы проверить его рядом. И он знал, что не повернись я, — этого бы не было. И я тоже это понимал. Но ранение такое несерьезное, чтобы так серьезно к нему относиться…       Он пришел ко мне совсем открытый. Прижимался в груди и долго просил прощения. Он познал тогда страх под названием «я боюсь тебя потерять», страх, с которым я бесконечно жил. Горячие слезы просочились сквозь мою одежду, и я ласково стирал их с его бледных, впалых щек.       — Не потеряешь, Тош, — шептал тихо, покрывая лицо поцелуями. Шептал и давал обещание, которое никто не в силах исполнить. Никто, кроме меня.       У меня в голове четко зародилось понимание того, что, расставаясь в одной эпохе, мы обязательно встретимся в другой. Война 18 века была нашей не второй встречей и даже не третьей. Я встречал его во все времена, и теперь я помнил, я знал это. Теория перерождения или что похуже, но с этой мыслью жилось спокойнее. Я могу быть совсем другим человеком, могу жить совсем в другом времени, но, если там я встречу Его, в моем бесконечном существовании будет смысл и дальше. Я почувствовал себя властелином времени и пространства и даже отголоски спокойствия. Наверное, я совершил ошибку.       Победа уже маячила на горизонте. Мы все знатно подустали за эти 7 лет, и все чертовски изменились. Огрубели, ослабели. Пруссия помогала как никогда, и мы ощущали себя победителями. Я улыбался чаще и уже не так за него беспокоился. А. за эти года вырос. Стал воином, в котором ты уверен. Его неловкость почти пропала, но я узнавал ее в порой неточных движениях и редкой, мелкой дрожи в руках. Это вызывало улыбку. Почти такую же светлую, как у него. Он много шутил и часто был шумным. Порой, в моменты опасности, его было и не заткнуть. Так он снимал напряжение и страх, и я разрешал ему болтать о ерунде, если это не могло нас выдать. Привычка оборачиваться осталась прочно со мной, только делать я это стал куда реже под угрозой постоянных тумаков.       В этот день он был по-особенному молчалив. Будто чуял, что тучи сгущаются. Смеялся тише и нервничал больше, совершал больше ошибок и почти не говорил.       Стреляли, как обычно, на поражение.       Пуля не скосила. Замерла в паре сантиметров от сердца, наверное.       Он задыхался от паники, много кашлял и цеплялся длинными пальцами за мою форму. Умолял то не уходить, то бежать и прятаться, а я лишь смотрел в его зеленоватые глаза, из которых уходила жизнь, и не понимал, что мне делать. Кричал медикам и прикладывал платок к ране. Он пропитался кровью достаточно быстро, и я умолял небеса, чтобы боль не была ему слишком обжигающей.       Я не знал, что реву, пока не ощутил солоноватость на губах. Его мелкая дрожь передалась в мою крупную тряску. Я хватался за него так сильно, будто это могло спасти ему жизнь, но ничего не помогало. Ни врачи, ни хватка, ни молитвы. Сколько бы раз мы уже не прощались, это всегда так больно и страшно, что сейчас, что в будущем, ожидающем меня 1943. Угасающий лучик, ожидающий тебя в каждом временном отрезке. Ожидание его — это всегда томительно и страшно. Но терять с каждым разом все больнее, будто проживаешь нескончаемый кошмар.       На второй мировой я дал себе обещание, что в следующий раз не дам ему умереть. Что спасу, чего бы мне это не стоило. Держал на руках уже просто тело, прижимая к себе и шепча, что не отпущу. Что он больше никогда не умрет на моих глазах, и мы не познаем боль потери. Я оказался прав. Но не знаю, насколько.

****

Наше время. Санкт-Петербург.

      Я долго анализировал и сравнивал все. Подводил итоги, сводил воедино факты, изучил десятки книг и сотни мировых статей. Я даже изучил основы квантовой физики, но так и не понял, когда и где все пошло не так. Мы всегда встречались в год, когда мне исполнялось 30. Весной, зимой, летом или осенью, пора года была совершенно не важна. Но мне всегда было 30, и мы всегда встречались в этот год.       — Арсений Сергеевич, начинаем. Ваш соведущий сейчас подойдет.       Мне было 38 лет. Я работал на телевидение и видел кучу людей. И верил, что, если он здесь, если мы в одном временном потоке, он увидит и вспомнит меня. Но он никогда меня не помнил. И его здесь не было.       Парень среднего роста в очках сел рядом, кивнув мне. Я кратко поздоровался с ним, начиная выпуск новостей. Кратко я кидал взгляды на кресло, где, как мне казалось, должен сидеть Он. Длинный, худой парень с несуразным именем на А и кучей колец. Но его тут не было. Его нигде не было.       В груди болезненно закололо ощущение одиночества и грандиозной ошибки, стоящей мне всего. Я ожидал свое такси, стоя под козырьком и глядя на тучи над головой. Собирался дождь, и я молил вселенную о своем лучике. Произошла ошибка, сбой, поломка, но его здесь нет. Я обыскал, казалось бы, весь мир, но я по-прежнему один. Он умер у меня на руках чуть ли не век назад, и я все еще не вижу его улыбку, сползая по стенам от паники и крика, неспособного вырваться наружу. Он все еще не жив, и он все еще не мой. Он умер у меня на руках чуть ли не век назад, и в тот год я проиграл времени.       Время — хрупкое, словно лед. Его легко сломать, сдвинуть шестеренку, изменяющую события. Я сдвину все их, разрушу временной континуум. Лишь бы снова увидеть зеленоватые глаза и услышать запредельно громкий смех. Но сейчас я лишь глотаю одиночество, веруя, что он посмотрит выпуск новостей. Я по-прежнему один. А значит, он по-прежнему мертв.       Мое сердце — хрупкое, словно лед. И он тот, кто сломал его.