Изменённые принципы

      Такси — видавший виды, но всё ещё сохранявший налёт респектабельности чёрный седан «Toyota Crown» — мягко, почти неслышно притерлось к бордюру. Его кузов, покрытый благородной патиной времени и десятками микроцарапин, свидетельствовал о многолетней безупречной службе на улицах Токио, а салон, обитый натуральной кожей с легкой патиной на водительском сиденье, источал тонкий аромат кедра и дорогого табака. На зеркале заднего вида, в такт лёгким покачиваниям автомобиля, мерно раскачивался ароматизатор в виде резной кедровой шишки — деталь, одновременно простодушная и говорящая о консервативном вкусе владельца. Водитель — пожилой японец с безупречной осанкой, облаченный в форменную фуражку и накрахмаленные до хруста белые перчатки — бросил на Аду короткий, профессионально-оценивающий взгляд. Это был тот самый, отточенный десятилетиями работы навык, позволяющий за секунду считать социальный статус, платёжеспособность и настроение клиента. Видимо, просканировав её безупречный силуэт и уверенную позу, он остался полностью удовлетворен результатом. Его морщинистое лицо озарилось приветливой, почтительной улыбкой.       — Добрый день, госпожа. Куда прикажете? — его голос звучал с той безупречной, формальной вежливостью, которая в Японии является маркером высочайшего сервиса. Уэно, не удостоив его прямым взглядом, бросила короткий взгляд в боковое зеркало на Такемичи. Парень всё ещё топтался на тротуаре, неуклюже перераспределяя вес трёх объёмных бумажных пакетов с эмблемой «Le Petit Palais». Решение — мгновенное и тактически безупречное — созрело в её голове за долю секунды. Поскольку её руки были абсолютно свободны (Ханагаки в приступе джентльменства конфисковал всю поклажу, включая презент для Каору, и теперь напоминал скорее вьючного мула, нагруженного дарами для сильных мира сего), она использовала это преимущество. Её холеные пальцы, унизанные массивными серебряными кольцами, сомкнулись на ручке передней пассажирской двери. Одним плавным, кошачьим движением она скользнула на сиденье, мгновенно заполнив пространство салона своей аурой сдержанной власти.       — Добрый день, — произнесла она низким, бархатистым голосом, защелкивая ремень безопасности тем самым ленивым, текучим жестом, который приберегала для моментов, когда не требовалось никому ничего доказывать. — Нам в Центральный госпиталь Токийской медицинской ассоциации. Центральный вход. Полагаю, вы знаете маршрут?       — Разумеется, госпожа, — водитель склонил голову в легком, почтительном поклоне. — Бывал там неоднократно. Тем временем Такемичи, издавая сдавленное пыхтение и бормоча под нос невнятные проклятия в адрес «чрезмерно больших порций» и «неподъемных контейнеров», втискивался на заднее сиденье. Процесс сопровождался рискованным маневрированием, в ходе которого один из пакетов едва не попал в смертельную ловушку дверного проема. Он разместил свою драгоценную ношу с осторожностью сапера: один пакет утвердил на коленях, словно домашнего питомца, а два других — на соседних сиденьях, будто это были не коробки с десертами, а музейные артефакты, требующие строгого температурного режима и амортизации. Наконец, выдохнув с тем облегчением, с каким альпинист сбрасывает рюкзак в базовом лагере после изнурительного восхождения, он защелкнул ремень.       — Всё под контролем? — поинтересовалась девушка, не оборачиваясь, но с явным, плохо скрываемым сарказмом в интонации.       — В абсолютном! — отрапортовал парень. — Пакеты в целости, я на позиции, жертв и разрушений нет. Можем выдвигаться! Автомобиль тронулся с места — мягко, почти беззвучно, с тем достоинством, которое свойственно лишь премиальным седанам старой школы. Он плавно влился в плотный, но пока ещё сохранявший инерцию движения поток транспорта, текущий по главной магистрали. За тонированными стёклами поплыла панорама мегаполиса: зеркальные небоскребы деловых кварталов, жилые комплексы с вертикальными садами, бесконечная череда неоновых вывесок и гигантских рекламных щитов, транслирующих агрессивные призывы покупать, пробовать и потреблять. Ада, сидевшая впереди, откинулась на спинку кожаного кресла и позволила себе несколько минут вынужденного, но столь желанного безделья. Её пальцы — длинные, унизанные серебром — рассеянно выбивали по подлокотнику сложный, одному ей ведомый ритм, словно наигрывая партию на невидимом фортепиано. Взгляд, скрытый за непроницаемыми стёклами авиаторов, скользил по проплывавшему мимо городу с отстранённой, почти медитативной созерцательностью, свойственной людям, привыкшим к постоянному анализу и долгому, выжидательному молчанию. В салоне воцарилась тишина — не напряжённая и гнетущая, но та умиротворяющая, комфортная тишина, что устанавливается между людьми, достаточно близкими, чтобы не испытывать потребности в суетливом заполнении пауз. Такемичи на заднем сиденье, судя по звукам, провалился в пограничное состояние между сном и явью — в ту блаженную дремоту, которая накатывает на сытый желудок в тёплом, мерно покачивающемся автомобиле. Ада слышала его тихое, размеренное сопение и невольно отметила, как дёргаются уголки её губ в мимолетной улыбке.       «Пусть спит, — подумала она, мысленно перебирая предстоящие расклады. — Впереди встреча с Дракеном и, с вероятностью, стремящейся к ста процентам, столкновение с Манджиро. Этому парню понадобится весь его запас энергии, каким бы скромным он ни был». Дорога заняла на удивление мало времени. Пробки, обычные для этого времени суток в центре Токио, сегодня по какой-то неведомой прихоти дорожных богов рассосались, и уже спустя двадцать минут такси затормозило у внушительного, величественного фасада Центрального госпиталя. Огромный комплекс из стекла и стали возвышался над кварталом, словно современный храм медицины. Девушка бросила короткий взгляд на счётчик, небрежным жестом извлекла из сумочки бумажник и, даже не потрудившись пересчитать купюры, вложила водителю в ладонь сумму, в несколько раз превышавшую плату за проезд.       — Благодарю за безупречную поездку, — произнесла она, открывая дверь. — Сдачи не нужно. Хорошего дня.       — И вам, госпожа! — лицо водителя озарилось искренней, благодарной улыбкой. — Премного благодарен за вашу щедрость!       — Мичи, подъём, — Ада, уже стоя на тротуаре, легонько постучала костяшками пальцев по стеклу задней двери. Звук вышел резким, отрезвляющим. — Мы на точке. Хватит дрыхнуть. Блондин встрепенулся с резвостью, совершенно неожиданной для его сонного состояния. Он часто заморгал, озираясь по сторонам с видом человека, который только что вынырнул из глубокой фазы сна и отчаянно пытается синхронизироваться с реальностью. Его фиолетовые очки предательски съехали на кончик носа, а на щеке, примявшейся о кожаный подголовник, красовался забавный розоватый след от заводского шва.       — А? Что? Уже? — он судорожно заозирался, одновременно хватая пакеты и пытаясь выбраться наружу, не зацепившись своим нелепым нарядом ни за одну выступающую деталь интерьера. — Я не спал! Я просто… анализировал ситуацию! В глубокой задумчивости! О стратегически важных вещах!       — О, несомненно, — Ада усмехнулась, придерживая для него дверь. — Настолько глубоко, что даже издавал стратегический храп. Чуть-чуть. Почти незаметный для неподготовленного уха.       — Я не храпел! — взвыл Ханагаки, но его протест утонул в мягком, переливчатом смехе Уэно. От автомобиля до главного входа в госпиталь вел живописный, вымощенный светлой плиткой бульвар, обсаженный с двух сторон аккуратно подстриженными азалиями и высокими, стройными деревьями гинкго. Вдоль дорожек стояли изящные деревянные скамейки, на которых грелись в лучах утреннего солнца пациенты в полосатых пижамах и посетители с букетами. Где-то в глубине больничного парка, видневшегося за кронами деревьев, прятался оазис зелени и спокойствия. Погода, словно решив окончательно реабилитироваться за мрачные, затяжные дожди начала августа, демонстрировала свои лучшие качества: солнце сияло ярко, но не обжигающе, а тёплый, ласковый ветер нёс с собой ароматы цветущих растений и едва уловимый, чуть солоноватый привкус близкого океана. Ада сделала несколько шагов по бульвару и внезапно остановилась, подставляя лицо под этот самый ветер. Её короткие, смоляные волосы мягко колыхнулись, а длинная, асимметричная чёлка, всегда закрывавшая левый глаз, на мгновение приподнялась, открывая миру то, что обычно было скрыто. Девушка глубоко, полной грудью вдохнула свежий, напоенный ароматами цветов и нагретой листвы воздух и с лёгким, почти неслышным вздохом удовлетворения сняла солнцезащитные очки, водрузив их на макушку, словно изящный, стильный ободок. Её тёмно-красные глаза, на мгновение зажмурившиеся от яркого солнца, вновь открылись, и в них отразилось бескрайнее, пронзительно-голубое, почти акварельное небо.       — Хорошо-то как, — тихо, почти про себя пробормотала она. — Давно я вот так просто не гуляла. Без цели, без спешки, без оглядки на часы. Оказывается, я по этому скучала. Она повернулась к Такемичи, ожидая увидеть его рядом, и… Замерла. Такемичи, который ещё секунду назад мирно плёлся позади, перехватывая пакеты поудобнее, внезапно преобразился. Он выпрямился во весь свой, прямо скажем, не самый внушительный рост, расправил плечи и выпятил грудь колесом, словно заправский павлин, демонстрирующий оперение перед потенциальной партнёршей. Его лицо исказила странная, неестественная гримаса, которая, по его замыслу, должна была выглядеть как крутая, уверенная ухмылка бывалого уличного бойца, но на деле больше напоминала выражение лица человека, который съел что-то очень кислое и теперь пытается сделать вид, что ему вкусно. Солнцезащитные очки с фиолетовыми стёклами, которые он так и не снял за всё время их прогулки, довершали образ — образ, который самому Такемичи, очевидно, казался верхом стиля и брутальности, а со стороны выглядел как нечто среднее между незадачливым косплеером и персонажем низкобюджетного гангстерского фильма.       — Такемичи… — начала было Ада, но её голос предательски дрогнул. Она скосила взгляд в сторону, пытаясь понять, что именно послужило триггером для этой внезапной, радикальной смены поведения, и почти сразу же заметила группу молодых людей, идущих им навстречу по бульвару. Это были парни лет семнадцати-восемнадцати — типичные представители токийской уличной субкультуры, в мешковатых штанах, ярких толстовках и с характерными, выбеленными прядями в волосах. Они явно узнали Такемичи — возможно, видели его на одной из недавних стычек, или, что более вероятно, слышали историю о том, как какой-то «странный блондин в дурацких очках» в одиночку бросился спасать Дракена, правую руку самого Майки. Слухи в мире уличных банд распространяются со скоростью лесного пожара, и, судя по тому, с каким благоговейным придыханием эти парни переглядывались, история о подвиге Такемичи уже обросла мифическими подробностями.       — Гляди, гляди! — донёсся до ушей девушки взволнованный, плохо сдерживаемый шёпот одного из парней. — Это же он! Тот самый Ханагаки! Который Дракена спас! Тот, о ком все говорят!       — Да ладно?! — подхватил второй, вытягивая шею так, словно пытался рассмотреть знаменитость получше. — Тот самый?! Серьёзно?! Он в одиночку против целой толпы выстоял! Мне брат рассказывал, его теперь вся Тосва уважает, сам Майки его знает! Он теперь, считай, легенда!       — Крутой чувак, сразу видно, — с нотками искреннего восхищения в голосе добавил третий, пониже ростом и, кажется, самый младший из компании. — Татуировки есть, наверное. Или шрамы боевые. Сразу видно — опасный тип. Уэно медленно, словно в каком-то заторможенном, сюрреалистическом сне, повернула голову обратно к Такемичи. Тот, вне всяких сомнений, тоже услышал каждое слово — его уши, и без того красные, приобрели насыщенный, почти свекольный оттенок, а странная, кислая ухмылка на лице стала ещё шире, ещё самодовольнее. Он явно купался в лучах нежданной, незаслуженной, но такой приятной славы, и его поза — пафосная, неестественная, словно сошедшая с обложки дешёвого журнала про боевые искусства — становилась всё более нелепой.       — Во даёт, — прошептал один из парней, когда они поравнялись с Такемичи и Адой. — А с ним ещё и такая тёлка идёт! Вы только гляньте! Модель, что ли? Или актриса? Охуеть можно!       — Везёт же некоторым, — с оттенком чёрной, концентрированной зависти пробормотал его приятель. — И репутация крутая, и девушка — просто бомба… Эти слова, произнесённые достаточно громко для того, чтобы достичь ушей обоих объектов обсуждения, стали последней каплей. Ада медленно, очень медленно перевела взгляд с прошедших мимо парней обратно на Такемичи. Её лицо, обычно сохранявшее выражение холодной, отточенной невозмутимости, на мгновение вытянулось. Её глаз — тот самый, что был виден из-под чёлки, — нервно дёрнулся. Она обвела взглядом Ханагаки целиком: его дурацкую, расстёгнутую на все пуговицы рубашку с чёрными рукавами, его идиотские красные шорты с кричащей надписью «Outlaw», его фиолетовые очки, которые он считал «крутыми», его волосы, уложенные в эту нелепую, торчащую во все стороны причёску, его пафосную, надутую позу… И броня, которую она так тщательно выстраивала всё это утро, — броня невозмутимости, самообладания и холодного достоинства наследницы клана Уэно, — треснула. Из груди девушки вырвался странный, сдавленный звук — нечто среднее между фырканьем и всхлипом. Она резко, порывисто прижала ладонь ко рту, пытаясь замаскировать этот предательский звук под кашель, но было уже поздно. Её плечи начали мелко, часто подрагивать, а в уголках глаз, выглядывающих поверх пальцев, собрались крошечные, искрящиеся слезинки — те самые, что появляются, когда человек изо всех сил пытается сдержать рвущийся наружу хохот.       — Пф-ф-ф… — выдавила она, отворачиваясь от блондина и устремляя взгляд куда-то в сторону цветущих кустов азалии. Её голос, обычно такой бархатный и уверенный, сейчас звучал натянуто, дрожаще, прерывисто. — Пф-ф-ф… ф-ф-ф…       — Ада-чан? — Такемичи, который до этого момента пребывал в блаженном неведении и искренне наслаждался своей минутой славы, резко растерялся. Его пафосная поза дала трещину, плечи опустились, а ухмылка сползла с лица, уступив место выражению крайней, панической озабоченности. — Ада-чан, что случилось?! Что с тобой?! Ты опять плохо себя чувствуешь? Это снова давление?! Тебе нужна помощь?! Он рванулся к ней, едва не выронив один из пакетов, и принялся суетливо заглядывать ей в лицо, пытаясь за непроницаемой завесой чёлки и прижатой ко рту ладони разглядеть симптомы надвигающейся катастрофы.       — Может, врача позвать? Мы же прямо у больницы! Я сейчас, мигом! — он уже наполовину развернулся в сторону главного входа, готовый бежать сломя голову за подмогой, но Ада, всё ещё содрогаясь от сдерживаемого смеха, свободной рукой схватила его за локоть и удержала на месте.       — Н-нет… — выдавила она сквозь смех, и её голос сорвался в какой-то совершенно несвойственный ей, высокий, писклявый регистр. — Не надо… врача… Я не… Я просто… Она попыталась сделать глубокий, успокаивающий вдох, но, стоило ей снова бросить взгляд на парня — на его встревоженное, ничего не понимающее лицо, на его дурацкие очки, сползшие на кончик носа, на его нелепые красные шорты с надписью «Outlaw», которые, казалось, светились в лучах полуденного солнца, как маяк безвкусицы, — как новая, ещё более мощная волна истерического веселья накрыла её с головой. Она согнулась пополам, уперев руки в колени, и расхохоталась в голос — звонко, заливисто, совершенно по-девчачьи, забыв о всяком достоинстве, об этикете, о том, что она — чёртова наследница одного из самых влиятельных мафиозных кланов Токио.       — Ада-ча-а-ан! — взвыл Такемичи, и в его голосе звучала уже не просто тревога, а самая настоящая, неподдельная паника. Он заметался вокруг неё, словно встревоженный щенок вокруг хозяина, не зная, что делать и куда бежать. Пакеты в его руках раскачивались, угрожая рассыпать драгоценное содержимое прямо на вымощенную светлой плиткой дорожку. — Ну скажи уже, что происходит! У тебя истерика? Это нервный срыв?! Ты меня пугаешь! На тебя что, птица нагадила?! Я слышал, это к деньгам, но всё равно неприятно! Давай я посмотрю!       — Дурак… — простонала брюнетка, всё ещё содрогаясь от смеха. Она наконец выпрямилась и, утирая выступившие на глазах слёзы тыльной стороной ладони, посмотрела на него — раскрасневшаяся, растрёпанная, с потекшей тушью в уголках глаз и совершенно счастливая. — Какой же ты дурак, Мичи… Птица на меня нагадила… Господи… Она сделала ещё один глубокий вдох и, наконец-то взяв себя в руки — по крайней мере, частично, — указала на него пальцем.       — Ты… ты это видел? — выговорила она, всё ещё перемежая слова остаточными смешками.       — Те парни… они же тебя всерьёз восприняли! Они решили, что ты — какой-то там крутой, опасный тип! «Татуировки есть, наверное, или шрамы боевые»! А ты… ты стоишь тут в этих своих… — она обвела его наряд широким, выразительным жестом, — …в этих своих шортах с надписью «Вне закона» на самом интересном месте! И с лицом, как будто ты лимон целиком проглотил! И они на полном серьёзе считают тебя легендой Тосвы! Такемичи открыл рот. Закрыл. Снова открыл. На его лице отразилась сложная, многослойная гамма эмоций: от облегчения (она не умирает, с ней не случился приступ, это всего лишь смех) до оскорблённого достоинства (его только что высмеяли, причём прилюдно), до растерянности (так всё-таки: он крутой или не крутой?).       — Ну… — пробормотал он, и его голос звучал как-то жалобно, почти по-детски обиженно. — Я вообще-то правда спас Дракена… И со мной идёт потрясающая девушка, похожая на модель… И я помогаю ей нести пакеты, как настоящий джентльмен… Так что, может, они в чём-то и правы?.. Может, я и впрямь немного… ну… крутой?.. Чуть-чуть? Совсем капельку? Ада, которая только-только начала успокаиваться, снова прыснула в кулак. Она резко отвернулась, подставляя лицо ветру и пытаясь восстановить дыхание, но её плечи всё ещё мелко подрагивали.       — Да, Ханагаки, — произнесла она наконец, когда способность говорить более-менее связно вернулась к ней. Она повернулась обратно и посмотрела на него — на этот раз без смеха, с той самой тёплой, мягкой улыбкой, которую он уже успел полюбить за это утро.       — Ты крутой. Честное слово. Самый крутой. Просто… — она аккуратно, почти невесомо поправила его сползшие на нос очки, возвращая их на положенное место, — …просто твоя крутость измеряется не в том, как ты выглядишь или какую позу принимаешь. Она вообще не внешняя. Она… внутренняя. Понимаешь? Такемичи, чьё лицо находилось в опасной близости от её пальцев, судорожно сглотнул и медленно, неуверенно кивнул.       — К-кажется, понимаю… — пробормотал он.       — Вот и славно, — Уэно легонько, едва ощутимо щёлкнула его по носу и, развернувшись, направилась к главному входу в больницу. Её походка вновь обрела ту самую плавную, хищную грацию, которая была её визитной карточкой. — А теперь хватит позировать. Нас ждёт Дракен. И, если мои предположения верны, Майки тоже. Блондин, всё ещё красный до корней волос, но почему-то улыбающийся — широко, искренне, почти глупо, — подхватил свои пакеты и поспешил за ней, то и дело поправляя очки, которые вновь норовили сползти на нос. И где-то в глубине его души, под слоем смущения, растерянности и лёгкой обиды на то, что его высмеяли, разгоралось тёплое, уютное чувство. Чувство того, что он — именно такой, какой есть, со всеми своими нелепостями, дурацкими нарядами и пафосными позами — кому-то по-настоящему нужен. И это «кто-то» — самая крутая, самая опасная и самая потрясающая девушка из всех, кого он когда-либо встречал. Ада, всё ещё утирая уголки глаз от выступивших слёз и пытаясь восстановить сбитое смехом дыхание, сделала глубокий, успокаивающий вдох. Отсмеявшись вдоволь — пожалуй, впервые за долгое время так искренне и безоглядно, — она наконец выпрямилась, поправила чёлку привычным, отработанным жестом и повернулась к парню, который всё ещё стоял с видом побитого, но не сломленного щенка, прижимая к груди три объёмных пакета.       — Ладно, герой, — произнесла она низким, всё ещё чуть подрагивающим от остаточного веселья голосом, — давай-ка сюда два пакета. Хватит изображать из себя вьючного мула. Ты, конечно, очень галантный кавалер, но заходить в больничную палату, увешанным кульками, как новогодняя ёлка, — это уже перебор. Оставь себе свой, а другие мне отдай.       — Но… — попытался было возразить Такемичи, инстинктивно прижимая пакеты ближе к груди, словно защищая их от посягательств.       — Никаких «но», — отрезала Ада и, не дожидаясь дальнейших протестов, ловко, почти грабительским движением выхватила из его рук два пакета — тот, что предназначался для Каору, и для Дракена. — Всё, вопрос решён. Ты несешь свой подарок, я несу всё остальное. Справедливо. И хватит спорить — у нас мало времени, а мне ещё нужно морально подготовиться к встрече с твоим драгоценным вице-командиром. Такемичи, осознав, что дальнейшее сопротивление бесполезно и, более того, потенциально опасно для здоровья, лишь обречённо вздохнул и перехватил оставшийся у него пакет поудобнее.       — Ладно, — сдался он, — но только потому, что ты сама так захотела! А не потому, что я недостаточно сильный, чтобы нести все три!       — Разумеется, — девушка усмехнулась и первой направилась к массивным, автоматическим дверям главного входа. Центральный госпиталь Токийской медицинской ассоциации встретил их стерильной, почти осязаемой прохладой, пропитанной характерным, ни с чем не сравнимым запахом — смесью антисептиков, больничного белья, свежей выпечки из кафетерия где-то на первом этаже и едва уловимого, тревожного аромата медикаментов. Огромный, залитый светом атриум с высоченными потолками и стеклянным куполом, сквозь который лились потоки солнечного света, гудел приглушённой, деловитой жизнью: сновали медсёстры в светлых, накрахмаленных униформах, катили каталку санитары, в углу, у фонтанчика с питьевой водой, тихо переговаривались посетители с букетами цветов, а за стойкой регистрации две молоденькие администраторши сосредоточенно щёлкали клавишами компьютеров. Ада, лавируя между людьми с той непринуждённой грацией, которая позволяла ей оставаться незамеченной, даже будучи самой заметной фигурой в любом помещении, направилась прямиком к стойке информации. Её каблуки мерно, уверенно цокали по блестящему, до зеркального блеска отполированному полу из светло-серого мрамора, и этот звук, резкий и чёткий, словно удары метронома, заставлял встречных невольно оборачиваться. Такемичи семенил следом, стараясь не отставать и одновременно не налететь ни на кого из прохожих своим громоздким пакетом.       — Добрый день, — произнесла Ада, облокачиваясь на высокую, облицованную белым пластиком стойку и обращаясь к администраторше — миловидной девушке в форменном платье и с бейджиком, на котором значилось «Танабэ». — Будьте так любезны, подскажите, в какой палате находится пациент Рюгуджи Кен? Девушка подняла взгляд, и её глаза на мгновение расширились — то ли от неожиданности, то ли от того эффекта, который неизменно производила Ада на окружающих. Впрочем, она быстро взяла себя в руки и, профессионально улыбнувшись, застучала по клавишам.       — Рюгуджи Кен… — пробормотала она, вглядываясь в экран.       — Да, такой пациент у нас есть. Палата 417, четвёртый этаж, восточное крыло. Это частная палата, посетителям туда можно, но… — она на мгновение запнулась, бросив короткий, оценивающий взгляд на Такемичи, который стоял чуть позади Ады и нервно переминался с ноги на ногу, — …но, как мне сообщили, у пациента сегодня уже были посетители. Довольно… шумные. Медсёстры просили предупреждать новых гостей, чтобы соблюдали тишину и порядок.       — Не беспокойтесь, — Ада улыбнулась той самой обезоруживающей, лукавой улыбкой, которая безотказно действовала на людей любого пола и возраста. — Мы будем тише воды. Обещаю. Администраторша, всё ещё слегка заворожённая, кивнула и продиктовала точные указания, как пройти к нужной палате. Уэно поблагодарила её коротким, элегантным кивком и направилась к лифтам. Такемичи, стараясь не отставать, семенил следом, и его лицо выражало сложную, многослойную гамму эмоций: от предвкушения скорой встречи с Дракеном до лёгкой, едва заметной нервозности.       — Четвёртый этаж… — пробормотал он себе под нос, когда двери лифта с тихим, мелодичным звоном закрылись за ними, отрезая от шума больничного атриума. — Частная палата. Ничего себе. У Дракен-куна, наверное, крутая палата, раз она частная. С телевизором, наверное, и с отдельной ванной…       — Мичи, — девушка покосилась на него с лёгкой, снисходительной усмешкой, — ты сейчас обсуждаешь больничные удобства так, будто собираешься заселяться в пятизвёздочный отель. Расслабься. Дракен — правая рука главы Тосвы. Было бы странно, если бы его положили в общую палату на десять коек. Лифт плавно, почти незаметно остановился, и двери разъехались в стороны, открывая перед ними длинный, стерильно-белый коридор четвёртого этажа. Здесь было значительно тише, чем внизу: лишь приглушённый гул больничного оборудования за дверями палат да редкие, мягкие шаги медперсонала нарушали почти благоговейную тишину. Стены были выкрашены в спокойный, пастельно-кремовый оттенок, а на полу лежало мягкое, поглощающее звуки покрытие. Вдоль коридора, через равные промежутки, стояли горшки с неприхотливыми, но ухоженными растениями, а на стенах висели репродукции умиротворяющих пейзажей — горы, закаты, тихие морские бухты.       — Палата 417… — Такемичи, сверяясь с указателями на стенах, отсчитывал двери. — 413… 415… Ага, вот она! 417! Они остановились перед дверью — такой же белой, как и все остальные, но с небольшой, аккуратной табличкой, на которой значилось: «Рюгуджи Кен. Частная палата. Посещения разрешены с 10:00 до 20:00». Такемичи на мгновение замер, перехватывая пакет поудобнее и делая глубокий, успокаивающий вдох. Он бросил быстрый, вопросительный взгляд на Аду — мол, «я первый?» — и, дождавшись от неё лёгкого, поощрительного кивка, решительно постучал в дверь.       — Дракен-кун! — позвал он, и его голос, несмотря на явное волнение, прозвучал достаточно громко и уверенно. — Это я, Ханагаки Такемичи! Можно войти? Из-за двери донёсся приглушённый, низкий голос — что-то неразборчивое, но явно утвердительное. Такемичи, всё ещё нервничая, но стараясь не показывать этого, нажал на ручку и шагнул внутрь. Палата оказалась просторной, светлой и обставленной с той функциональной, сдержанной элегантностью, которая свойственна дорогим частным клиникам. У дальней стены, выходящей на большое панорамное окно с видом на больничный парк, стояла широкая кровать с регулируемым изголовьем. Рядом — прикроватная тумбочка, заставленная стаканами с водой, какими-то медикаментами и нетронутым подносом с больничной едой. В углу тихо попискивал кардиомонитор, выводя на экран ровные, спокойные линии сердцебиения. На стенах — пара гравюр с видами старого Токио. На подоконнике — несколько букетов цветов от посетителей, уже начавших слегка увядать. В воздухе витал лёгкий, едва уловимый запах антисептика, смешанный с ароматом свежих фруктов из вазы на тумбочке. Сам Дракен — Рюгуджи Кен — полулежал на кровати, откинувшись на высоко поднятые подушки. Выглядел он значительно лучше, чем в тот роковой вечер третьего августа, но всё ещё далеко не так, как подобает грозному вице-командиру Токийской свастики. Его обнажённый торс был густо, почти целиком покрыт бинтами, скрывавшими последствия ножевого ранения. На левом предплечье темнел катетер капельницы, от которого тянулась тонкая, прозрачная трубка к штативу с физраствором. Лицо, обычно сохранявшее выражение суровой, непоколебимой брутальности, сейчас было бледнее обычного и несло на себе следы пережитой боли и усталости. Но глаза — те самые, с характерным, тяжёлым, драконьим прищуром — смотрели ясно и цепко, ничуть не утратив своей пронзительной остроты. Его знаменитая татуировка — дракон, извивающийся по бритой голове, — всё так же внушительно темнела на фоне больничной белизны, напоминая о том, кто именно лежит на этой койке.       — Такемучи, — произнёс Кен низким, хрипловатым после долгого молчания голосом, и на его губах начала было появляться слабая, но искренняя, приветливая улыбка. Он даже приподнялся чуть выше на подушках, явно намереваясь поприветствовать своего неожиданного спасителя как подобает. — Рад тебя видеть, пацан. Как… Он осёкся. Его глаза, только что смотревшие на лицо Такемичи с теплотой и благодарностью, медленно, словно в каком-то заторможенном, сюрреалистическом фильме, скользнули вниз — по нелепой, расстёгнутой на все пуговицы рубашке с чёрными рукавами, по дурацкой, вычурной пряжке ремня, по кричащим красным шортам с наглой надписью «Outlaw» между ног, по голым, тощим коленкам, торчащим из-под этих шорт, и обратно вверх — к фиолетовым солнцезащитным очкам, которые Такемичи, разумеется, так и не снял, даже зайдя в помещение. Улыбка Дракена угасла. Лицо его вытянулось, брови медленно, почти синхронно поползли вверх, а в глазах — тех самых, что видели десятки жестоких уличных драк и не дрогнули ни разу, — отразилось выражение такого глубокого, вселенского, почти экзистенциального ужаса, какого не мог бы вызвать и целый отряд вооружённых бойцов. Повисла звенящая, напряжённая тишина. Где-то в углу продолжал тихо попискивать кардиомонитор, и его ритм, до этого ровный и спокойный, начал постепенно ускоряться.       — Ханагаки… — хрипло, но весомо протянул Дракен, и в его голосе зазвучало искреннее, глубокое, почти физически осязаемое страдание. Он смотрел на Такемичи так, как смотрит искусствовед на картину, которую по ошибке повесили вверх ногами; как смотрит шеф-повар на блюдо, в которое вместо соли щедро насыпали сахара; как смотрит генерал на солдата, явившегося на парад в пижаме и тапочках. Такемичи, почувствовав неладное, нервно сглотнул и попытался изобразить на лице ту самую «крутую» ухмылку, которую репетировал всю дорогу. Получилось плохо.       — Какого хуя ты так уёбищно одет?! — рявкнул Рюгуджи, и от его голоса, казалось, зазвенели стёкла в окне. Он резко, рывком подался вперёд, забыв о капельнице и о том, что ему вообще-то предписано соблюдать покой. — Ты вообще в зеркало перед выходом смотрелся, придурок?! Что это за клоунский наряд?! Это что за шорты такие?! «Outlaw»?! Ты серьёзно?! Ты припёрся в больницу, ко мне, к вице-президенту Тосвы, в шортах с надписью «Вне закона» на причинном месте?!       — Я… я… — попытался вставить слово Такемичи, но Дракен был неумолим. Его прорвало, словно плотину, и поток праведного, исступлённого негодования хлынул наружу, сметая всё на своём пути.       — И перестань выёбываться! — проорал он, в бессильной ярости ударяя кулаком по матрасу. — У тебя лицо сейчас лопнет от пафоса! Ты чего губы-то вытянул, как будто тебя пчела ужалила?! Ты зачем такую рожу скорчил?! Это что, по-твоему, выражение лица крутого парня?! Да ты выглядишь как идиот, который съел лимон и теперь пытается сделать вид, что ему вкусно! Опусти лицо! Живо!       — Но я… я просто хотел… — Такемичи, пунцовый до корней волос и, кажется, готовый провалиться сквозь землю, сделал судорожный шаг назад. Его пакет предательски зашуршал, и он инстинктивно прижал его к груди, словно пытаясь спрятаться за ним от гнева вице-командира. И в этот самый момент из-за двери, которую Такемичи в своей панике забыл закрыть, донёсся звук. Смех. Звонкий, заливистый, абсолютно искренний смех, который разнёсся по стерильной тишине больничного коридора, распугивая медсестёр и заставляя других посетителей недоумённо оглядываться. Уэно, всё это время стоявшая за дверью и терпеливо ожидавшая, пока парни обменяются приветствиями, услышала каждое слово, произнесённое Кеном, и её самообладание — то самое, которое она так старательно восстанавливала после приступа на улице, — вновь дало сокрушительную трещину. Она хохотала, не в силах сдерживаться, и её смех эхом разносился под сводами больничного коридора, заставляя шарахаться в стороны случайных прохожих. Она прислонилась плечом к дверному косяку, пытаясь отдышаться, но каждый раз, когда она вспоминала лицо Такемичи — его растерянное, пунцовое, несчастное лицо, — новый приступ хохота накрывал её с головой.       — О боже… — простонала она, утирая слёзы, — я сейчас умру… честное слово, умру… это лучшее, что я слышала за последние годы… В палате же воцарилась гробовая, звенящая тишина. Дракен, который только что метал громы и молнии, замер на полуслове, уставившись на дверь. Его лицо, до этого искажённое праведным гневом, медленно вытянулось в выражении крайнего, почти комического изумления. Ханагаки, всё ещё красный как рак и готовый в любой момент хлопнуться в обморок, застыл на месте, боясь пошевелиться. Дверь медленно, с тихим, почти зловещим скрипом отворилась, и в палату, шурша пакетами, вплыла Уэно Ада. Выглядела она сногсшибательно — как всегда. Тёмно-красная шёлковая рубашка облегала её изящную фигуру, чёрные джинсы-клёш подчёркивали длину ног и крутой изгиб бёдер, серебряные украшения мерцали в лучах солнца, льющихся из панорамного окна, а тёмно-красные, почти рубиновые глаза сияли от всё ещё не прошедшего до конца смеха. Солнцезащитные очки она оставила на макушке, и теперь они служили импровизированным ободком, открывая миру её лицо целиком. На губах играла та самая лукавая, предвкушающая ухмылка, которая не предвещала ничего хорошего для обоих присутствующих в палате мужчин.       — Кеннииии, — протянула она певучим, капризным голосом, театрально прижимая забинтованную ладонь к груди, туда, где под шёлком рубашки размеренно билось сердце. Её тон, нарочито ласковый и укоризненный одновременно, звучал так, словно она журила нашкодившего котёнка.       — Ну ты такой жестокий! Просто бессердечный! Человек к тебе со всей душой, пришёл проведать раненого товарища, принёс подарки, можно сказать, от чистого сердца, а ты его с порога… — она сделала трагическую паузу, приложив тыльную сторону ладони ко лбу в жесте, достойном театральной примы, — …уничтожаешь! Растаптываешь! Унижаешь его тонкое, ранимое чувство стиля! Где твоя хвалёная вице-командирская выдержка, а?       — У-э-но… — выдохнул парень, и в его голосе не было ни гнева, ни раздражения — лишь глубочайшее, всепоглощающее потрясение. Он смотрел на неё так, словно перед ним материализовалось привидение. Или, что в его мире было, пожалуй, ещё более невероятно, словно сама Уэно Ада — наследница одного из самых могущественных кланов Токио, девушка, которую он знал как холодного, расчётливого тактика и опасного бойца, — только что закатила театральную сцену прямо у его больничной койки.       — Кстати, о чувстве стиля, — девушка перевела взгляд на Такемичи и, не в силах удержаться, снова прыснула в кулак. — Кен-кун, ты не поверишь, но я едва не умерла от смеха прямо на улице, пока мы шли сюда. Серьёзно. Я чуть не скончалась. Представляешь, какие были бы заголовки в завтрашних газетах? «Наследница клана Уэно найдена мёртвой на больничном бульваре. Причина смерти — безудержный хохот, вызванный нарядом Ханагаки Такемичи». Это был бы, пожалуй, самый нелепый конец в истории мафиозных кланов. Дракен медленно, очень медленно перевёл взгляд с Ады на Такемичи, потом обратно на Аду, и на его лице отразилась та самая сложная, многослойная эмоция, которую можно описать лишь одним словом: «Что, блять, здесь вообще происходит?». Он открыл рот, закрыл, снова открыл — и издал тяжёлый, протяжный, полный вселенской усталости вздох. Его плечи, напряжённые до этого момента, слегка опустились, а на губах, вопреки всему, заиграла слабая, едва заметная улыбка. Та самая, которую он позволял себе лишь в кругу самых близких людей.       — Живая, значит, — тихо, почти про себя пробормотал он, и в его голосе прозвучало искреннее, глубокое облегчение. — Целая. И всё такая же безумная. Он откинулся на подушки, позволяя себе на несколько секунд расслабиться после приступа гнева, вызванного нарядом Такемичи. Его глаза, всё ещё цепкие и внимательные, скользнули по фигуре Ады, по её забинтованной руке, выглядывающей из-под манжеты рубашки, по лёгкому, всё ещё не до конца здоровому румянцу на щеках. Он видел, что она бледнее обычного, что под глазами залегли едва заметные тени — следы недавнего стресса и бессонных ночей. Но она стояла перед ним — живая, наглая, улыбающаяся, и это было, пожалуй, лучшим, что он видел за последние несколько дней. Однако облегчение быстро сменилось чем-то иным. Его улыбка угасла, и брови вновь сошлись на переносице, образуя ту самую суровую, грозную складку, которая заставляла трепетать рядовых бойцов Тосвы. Он вновь перевёл взгляд с Ады на Такемичи и обратно, и в его глазах промелькнуло осознание, смешанное с нарастающей, плохо скрываемой паникой.       — Какого хрена… — выдохнул он, и его голос прозвучал низко, напряжённо, требовательно. — Уэно… какого хрена ты тут забыла в таком виде? Да ещё и вместе с Ханагаки?! Вы что, блять, вместе пришли?! Вдвоём?! Сюда?!       — Ну, — Ада невинно похлопала ресницами, — как видишь. Вдвоём. Вместе. Сюда. Это что, противозаконно? Дракен, казалось, на мгновение лишился дара речи. Он судорожно, почти панически обвёл взглядом палату, словно ожидая увидеть где-нибудь в углу притаившегося Каору с катаной наголо или отряд бойцов Уэно, ворвавшихся следом за своей госпожой. Не обнаружив никого, кроме этих двоих, он вновь уставился на Аду, и его лицо исказилось выражением глубокого, искреннего недоумения.       — Ты зачем вообще пришла?! — он понизил голос до хриплого, напряжённого шёпота, словно боялся, что их могут подслушать. — Ты что, не понимаешь, где находишься?! Это больница, Уэно! Здесь, на крыше, прямо сейчас сидит Майки! Ты понимаешь, что будет, если он узнает, что ты здесь?! Да ещё и вместе с Ханагаки, который, прости господи, выглядит как клоун-неудачник из дешёвого аниме?!       — Эй! — возмутился было Такемичи, но на него никто не обратил внимания.       — Посмотри на себя! — продолжал Дракен, и его голос звенел от напряжения. Он сделал широкий, обводящий жест рукой, указывая на девушку с ног до головы. — Ты выглядишь так, будто только что сошла с обложки журнала! Эта рубашка, эти украшения, этот макияж! Ты не в больницу пришла, ты на светский раут собралась! Майки увидит тебя — и всё! Ты понимаешь это или нет?!       — Кен-чин, — Уэно сделала шаг вперёд, и её голос прозвучал мягко, успокаивающе, но в нём явственно слышались те самые стальные, непоколебимые нотки, которые были знакомы каждому, кто имел дело с наследницей клана Уэно. Она подошла вплотную к его кровати и, не спрашивая разрешения, аккуратно, но решительно вложила в его руки один из пакетов — тот самый, что предназначался для него. Перламутровая бумага зашуршала, атласные ленты заколыхались, и пакет удобно устроился на коленях Дракена поверх больничного одеяла.       — Во-первых, — произнесла она, и её губы тронула спокойная, уверенная улыбка, — мне всё равно, что на крыше сидит Манджиро. Я пришла не к нему, а к тебе. Ты — мой друг, Кен. Ты получил тяжёлое ранение, защищая своих людей. Я бы ни за что не осталась в стороне, и ты это прекрасно знаешь. Она пожала плечами с тем самым элегантным, беззаботным изяществом, которое сводило с ума её врагов и вызывало восхищение у союзников.       — А во-вторых, — продолжила она, и её улыбка стала чуть шире, чуть лукавее, — если Сано решит спуститься с крыши, то я просто спрячусь! Если он увидит меня живой, то, наверное, в обморок упадёт.. Дракен несколько долгих, томительных секунд смотрел на неё, не говоря ни слова. В его глазах — тёмных, глубоких, видевших слишком многое, — промелькнула целая гамма эмоций: удивление, сомнение, тревога и, наконец, что-то, отдалённо похожее на восхищение. Он тяжело, обречённо вздохнул и покачал головой, но его поза стала чуть менее напряжённой, а пальцы, до этого сжатые в кулаки, медленно разжались.       — Ты невозможна, — пробормотал он. — Ты просто невозможна, Уэно. Ты и твой брат — два сапога пара. Оба сумасшедшие. Оба безбашенные. Оба делаете, что хотите, не думая о последствиях.       — Это у нас семейное, — парировала девушка и, кивнув на пакет в его руках, добавила: — А теперь открой. Это тебе. Лично от меня. И от Мичи, разумеется, — он честно тащил это всё через полгорода. Дракен опустил взгляд на пакет, который всё ещё держал в руках. Он посмотрел на него с тем же выражением лёгкого, брезгливого недоверия, с каким обычно смотрел на всё, что не имело прямого отношения к дракам, мотоциклам или управлению бандой. Однако любопытство — врождённое, почти детское любопытство, которое он так тщательно скрывал за маской суровости, — взяло верх. Он потянул за атласную ленту, развязал бант и заглянул внутрь. Его лицо вытянулось. В пакете, в изящном, матовом контейнере с золотым ободком и эмблемой «Le Petit Palais», покоились те самые кружевные блинчики — двенадцать тончайших, почти прозрачных слоёв, прослоённых воздушным маскарпоне, карамелизированными ягодами и ломтиками свежего персика, щедро политые тёплым кленовым сиропом и украшенные лепестками миндаля. Рядом, в отдельных миниатюрных пиалах, были упакованы дополнительные топпинги: взбитые сливки с ванилью, шоколадный ганаш и солёная карамель. Рядом лежало несколько штук макарун и большой кусок чизкейка. В углу контейнера лежала маленькая, отпечатанная на плотном картоне визитная карточка с золотым тиснением. А рядом с контейнером — аккуратный закрытый стаканчик с фирменным карамельным латте, источавший тонкий, божественный аромат даже сквозь герметичную крышку. Всё это выглядело до неприличия богато, изысканно и абсолютно, вопиюще неуместно в больничной палате, где на тумбочке сиротливо стоял нетронутый поднос с пресной, безвкусной больничной едой. Кен поднял взгляд на Аду, и в его глазах читалось такое искреннее, глубокое потрясение, какого она, пожалуй, ещё никогда не видела у этого сурового, покрытого татуировками вице-командира.       — Это… — он запнулся, подбирая слова. — Это что, блинчики? Настоящие? Из «Le Petit Palais»? Те самые, про которые говорят, что их выпекает кондитер, учившийся в Париже, и что они стоят как крыло от самолёта?       — Те самые, — подтвердила Уэно, и её улыбка стала до неприличия самодовольной. — Ешь, пока не остыли. Врачам не говори — они, кажется, предписали тебе какую-то унылую диету. Но, между нами, десерты из лучшего кафе Сибуи способствуют выздоровлению куда эффективнее, чем пресный больничный суп. Это медицинский факт. Я проверяла. Рюгуджи ещё несколько секунд смотрел то на пакет, то на брюнетку, то на Ханагаки, который всё ещё стоял чуть поодаль, нервно переминаясь с ноги на ногу и явно не зная, куда себя деть. Затем он медленно, едва заметно покачал головой, и на его губах — впервые за всё время их визита — расцвела та самая, настоящая, тёплая улыбка, которую он позволял себе лишь в кругу самых близких людей.       — Вы оба — сумасшедшие, — заключил он. — Но спасибо. За блинчики. И за то, что пришли. Правда. Он перевёл взгляд на Такемичи и, уже значительно мягче, без прежней ярости, добавил:       — А ты, Ханагаки… прости, что наорал. Но, богом прошу, — сожги эти шорты. Немедленно. Как только выйдешь отсюда. Я оплачу тебе новые. Блондин, всё ещё пунцовый, но уже начавший отходить от шока, неуверенно улыбнулся и кивнул.       — Д-договорились… Дракен, всё ещё храня на губах ленивую, снисходительную усмешку, вызванную замешательством Такемичи и его забавной, отчаянной клятвой предать злополучные шорты ритуальному сожжению, наконец соизволил перевести взгляд на пакет, который Ада столь настойчиво вложила ему в руки. Он покачал головой — в этом жесте сложно было прочесть что-то одно; в нём смешалось и осуждение, и искреннее восхищение её непробиваемой заботой. С бесконечной, почти церемониальной осторожностью, заставляющей заподозрить, что внутри не безобидный десерт, а как минимум взрывное устройство с нестабильным детонатором, он отставил контейнер с блинчиками на прикроватную тумбочку.       — Ладно, — выдохнул он, и его голос, всё ещё хрипловатый после долгих часов вынужденного молчания и недавней вспышки ледяной ярости, зазвучал ощутимо мягче, обретая привычные бархатистые басовые ноты. — Раз уж вы оба здесь и, судя по вашим самоуверенным физиономиям, не собираетесь никуда уходить в ближайшее время… может, всё-таки просветите меня? Какого чёрта вы припёрлись вдвоём? И что, мать вашу, вообще происходит в Токио, пока я тут валяюсь? Он обвёл палату широким, не терпящим возражений жестом. Его тёмные, невероятно цепкие глаза, ничуть не утратившие своей драконьей проницательности, несмотря на бледность, залёгшую под ними усталость и торчащую из вены капельницу, остановились на Аде. Взгляд этот, тяжёлый и испытывающий, буквально пригвоздил её к месту.       — Ты, Уэно. Я знаю тебя достаточно давно, чтобы не купиться на этот спектакль с блинчиками, — произнёс он, слегка прищурившись. — Ты никогда и ничего не делаешь «просто так». Если ты явилась в больницу в таком виде — при полном параде, с этим твоим фирменным кроваво-красным шёлком, — да ещё и притащила с собой Ханагаки в качестве эскорта, за этим стоит какая-то история. Серьёзная история. И я хочу услышать её. Сейчас же. От начала и до конца. Ада, которая до этого момента стояла у окна, делая вид, что изучает унылый больничный парк за стеклом, медленно обернулась. Это движение было плавным, но в нём чувствовалась задержка, какая-то вязкость, словно тело отказывалось подчиняться. Её лицо, ещё минуту назад сиявшее лукавой, почти озорной улыбкой, внезапно осунулось, сделавшись серьёзным. Даже слишком серьёзным. Слишком взрослым и мрачным для той беззаботной, уверенной в себе дочери преступного клана, которую Дракен привык видеть. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но в этот самый момент… Что-то произошло. Дракен заметил это первым — рефлексы уличного бойца, даже прикованного к постели, не дремали. Зрачки Ады внезапно расширились, поглотив и без того тёмную радужку. Лицо, и без того аристократически бледное, стремительно побелело, приобретая тот безжизненный, холодный оттенок, который свойственен не дорогому фарфору, а скорее свежевыпавшему, нетронутому снегу. Её рука — та самая, что была скрыта под слоем бинта, — непроизвольно взметнулась вверх и прижалась к груди. Туда, где под тёмно-красным шёлком рубашки бешено, сбивчиво, словно птица в силке, заколотилось сердце. Ада почувствовала это внезапно. Без предупреждения. Без видимой причины. Жжение. Странное, глубинное, необъяснимое жжение в самой сердцевине грудной клетки. Это не было острой, кинжальной болью, сигнализирующей о реальной ране. Скорее — тупое, разлитое, пульсирующее тепло, мерзкое и чужеродное, похожее на то, как если бы кто-то медленно, методично заливал ей за грудину расплавленный свинец. Оно началось где-то глубоко в солнечном сплетении и стремительно, неумолимо поползло вверх — к горлу, к языку, к самым корням зубов. Её дыхание прервалось. Всего на одно короткое, почти незаметное мгновение, — но этого хватило, чтобы воздух застрял где-то на полпути к лёгким, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Ада сделала короткий, судорожный вдох, и в этот момент её язык ощутил нечто, чего там быть категорически не должно. Металлический привкус. Тонкий, едва уловимый, но безошибочно узнаваемый — привкус крови. Словно она прикусила язык или поранила десну, хотя никакой раны во рту не было. Привкус был фантомным, иллюзорным — и от этого ещё более пугающим, леденящим кровь предвестником чего-то неотвратимого. Ада замерла. Её глаза, устремлённые куда-то в пространство между Дракеном и стеной палаты, на мгновение остекленели, утратив осмысленное выражение. Пальцы, прижатые к груди, чуть сильнее впились в шёлк рубашки, сминая безупречно отглаженную ткань, грозя разорвать её.       «Снова, — пронеслось в её голове панической искрой. — Снова это происходит. Что со мной?» Перед её внутренним взором мелькнула смазанная, размытая картина — та самая, из прошлой жизни. Чужие руки по локоть в крови. Мёртвые, остекленевшие глаза, смотрящие в пустоту. И этот голос — нежный, вкрадчивый, пробирающий до самых костей: «Ты забываешься, Влада… Распускаешь себя…» Она моргнула. Раз. Другой. Третий. И наваждение отступило. Так же внезапно, как и появилось, оставив после себя лишь липкий холодок страха и противную слабость в коленях. Жжение в груди утихло, сменившись глухой, ноющей пустотой. Металлический привкус на языке растаял, растворился, словно его и не было. Дыхание выровнялось — медленно, постепенно, с каждым новым вдохом возвращаясь к нормальному, спокойному ритму. Ада заставила себя улыбнуться. Это была та самая улыбка — лёгкая, чуть лукавая, уверенная, — которую она натягивала на лицо, как маску, всякий раз, когда внутри неё бушевала буря. И, как всегда, эта маска села идеально — ни единой трещинки, ни единого намёка на то, что всего секунду назад она балансировала на грани панической атаки.       — Всё в порядке, — произнесла она, и её голос прозвучал ровно, спокойно, почти беззаботно. — Просто… давление. Опять. Ничего страшного. Врачи говорят, это от переутомления. Дракен прищурился. Он не был дураком. Он видел, как дрогнули её пальцы, как на мгновение прервалось дыхание, как побелели костяшки на руке, прижатой к груди. Но он также знал Аду достаточно давно, чтобы понимать: если она говорит, что всё в порядке, значит, она не хочет, чтобы её расспрашивали. По крайней мере, сейчас. По крайней мере, при Такемичи. Вместо этого он лишь медленно, многозначительно кивнул, давая понять, что этот разговор не окончен и что он вернётся к нему позже.       — Ладно, — выдохнул он. — Рассказывай. Ада глубоко вздохнула, отпустила наконец свою многострадальную рубашку и, поправив чёлку привычным, отработанным движением, сделала шаг к кровати Дракена. Она не стала садиться — просто остановилась рядом, оперевшись бедром о край больничной тумбочки, и скрестила руки на груди. Её поза излучала спокойную, непробиваемую уверенность.       — Ты хочешь знать, что происходит? — переспросила она, и её голос зазвучал ниже, серьёзнее, с металлическими нотками наследницы клана. — Хорошо. Слушай внимательно, Кен. Я не буду повторять дважды. Она перевела взгляд на Такемичи — тот всё ещё мялся чуть поодаль, нервно теребя в руках свой пакет и явно не зная, куда себя деть. Его лицо выражало крайнюю степень неуверенности — он явно разрывался между желанием провалиться сквозь землю и необходимостью быть рядом.       — Четвёртого августа, — начала Ада, и при этих словах Такемичи вздрогнул, словно от удара током, — на меня и мою сводную сестру Руми было совершено спланированное нападение. Клан Канэко, те самые ублюдки, которые возомнили, что могут безнаказанно бросить вызов Уэно, наняли группу боевиков. Не уличных хулиганов, Кен. Профессионалов. Людей, которые убивают за деньги и не задают вопросов. Они подкараулили нас в портовом районе и попытались… скажем так, отправить послание моему брату. Послание, написанное моей кровью. Она сделала паузу, давая Дракену переварить услышанное, и продолжила, растягивая слова:       — Бой был тяжёлый. Очень тяжёлый. Я дралась, Руми дралась, но их было слишком много. Это была настоящая бойня, а не драка. И в какой-то момент один из наёмников — щуплый, с безумным, лихорадочным взглядом наркомана, — сумел зайти мне за спину. Он был вооружён. Охотничий нож, длинное лезвие, заточенное до бритвенной остроты. Я была занята — отбивалась от двоих спереди, — и не видела его. Я бы не успела среагировать. Она снова перевела взгляд на Такемичи, и на этот раз её глаза, тёмно-красные и глубокие, словно старое вино, выражали не насмешку и не лукавство, а нечто совершенно иное — искреннюю, глубокую, почти материнскую благодарность.       — И в этот момент, — произнесла она, и её голос дрогнул, — произошло нечто, чего я не ожидала. Ханагаки Такемичи — этот самый парень, который сейчас стоит здесь, в этих своих дурацких шортах и с этим дурацким, смущённым выражением лица, — бросился наперерез. Он, человек без боевой подготовки, без оружия, без каких-либо шансов выжить в столкновении с профессионалом, — он просто взял и закрыл меня собой. Сбил наёмника с ног за долю секунды до того, как лезвие должно было войти мне в спину. Они покатились по асфальту, он получил несколько жестоких ударов по лицу, но не разжал хватку. Просто вцепился в него, как бульдог, зная, что в любой момент может получить нож под ребро. Ада выдержала драматическую паузу, давая сказанному осесть в воздухе. В палате стало очень тихо — лишь кардиомонитор в углу продолжал своё размеренное, ритмичное попискивание, отсчитывая удары сердца Дракена.       — Этот человек, — продолжила она, и теперь её голос звучал твёрдо, уверенно, без тени колебаний, — спас мне жизнь. Если бы не Такемичи, я бы сейчас не стояла здесь. Я бы лежала где-нибудь в морге, а Каору заливал бы Токио кровью в безумной, бессмысленной войне возмездия. Этот парень, над которым ты только что смеялся за его нелепый наряд, — он герой. Настоящий. Без дураков. И я обязана ему жизнью. Я, наследница клана Уэно, перед ним в неоплатном долгу. Дракен слушал. Слушал, не перебивая, не двигаясь, почти не дыша. Его лицо, обычно сохранявшее выражение суровой, непоколебимой брутальности, медленно, постепенно менялось. Сначала на нём отразилось недоверие — лёгкое, едва заметное, — затем удивление, и, наконец, что-то, отдалённо похожее на изумление пополам с глубоким, искренним уважением. Его глаза, чёрные и пронзительные, перебегали с Ады на Такемичи и обратно, словно пытаясь сопоставить только что услышанное с тем образом безобидного плаксы, который он привык ассоциировать с Ханагаки Такемичи.       — Ты… — начал он, обращаясь к Такемичи, и его голос прозвучал хрипло, неуверенно, совсем не так, как минуту назад, когда он орал на него за дурацкие шорты. — Ты серьёзно?.. Ты закрыл её собой? От ножа?       — Н-ну… — Такемичи нервно почесал затылок и уставился в пол, избегая прямого зрительного контакта. Его щёки снова залились краской. — Я просто… я увидел, что тот тип заходит ей за спину, и… и я не думал, честное слово! Просто ноги сами побежали! Я даже не понял, что делаю, пока не оказался на асфальте с синяком на пол-лица и с этим психом, который пытался меня задушить… Всё произошло на каких-то инстинктах.       — Ты идиот, — перебил его Дракен, но в его голосе не было ни гнева, ни насмешки. — Ты абсолютный, клинический идиот, Ханагаки. Ты мог умереть. Ты это понимаешь? Тебя могли зарезать, как собаку.       — Ну… да, наверное… — пробормотал Такемичи, всё ещё не поднимая глаз. — Но я как-то не думал об этом в тот момент. Просто… Ада-чан — мой друг. Она очень важна для меня. И я не мог позволить, чтобы её… чтобы с ней что-то случилось. Я лучше сам получу по морде, чем буду стоять и смотреть, как убивают моих друзей. Это… это просто неправильно. Немыслимо. В палате повисла звенящая, напряжённая тишина. Дракен смотрел на Такемичи долгим, изучающим взглядом — тем самым, которым он обычно оценивал новичков, приходящих в Тосву, решая, стоят ли они того, чтобы тратить на них время. Затем он медленно, очень медленно перевёл взгляд на Аду. В его глазах читался немой вопрос — тот самый, который он не решался произнести вслух: «Этот парень… он действительно сделал то, о чём ты говоришь? Это не шутка?» Ада встретила его взгляд спокойно, уверенно и едва заметно кивнула.       — Я никогда не вру тебе, Кенни, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Ты это знаешь. Каждое моё слово — правда. И тогда Дракен сделал то, чего ни Ада, ни Такемичи совершенно не ожидали. Он отложил пакет с блинчиками в сторону — аккуратно, почти благоговейно, — и начал подниматься с кровати. Движения его были медленными, но неумолимыми.       — Дракен-кун! — в голос, в унисон воскликнули Ада и Такемичи. Уэно рванулась вперёд, выставив руки в предупреждающем жесте. — Ты с ума сошёл?! У тебя капельница, тебе нельзя вставать! Врачи тебя убьют! Если не врачи, то я тебя убью! Немедленно ляг обратно! Но вице-командир Тосвы лишь отмахнулся от неё, словно от надоедливой мухи. Он рывком, не обращая внимания на тупую, пульсирующую боль в зашитом боку, спустил ноги на пол и встал. Капельница угрожающе закачалась на своём штативе, трубка натянулась, но Дракен, казалось, вообще не замечал этих неудобств. Он выпрямился во весь свой немалый рост — забинтованный, бледный, но всё такой же внушительный, как и прежде. Дракон на его бритой голове, казалось, тоже смотрел на Такемичи — пристально, оценивающе, с тем самым выражением, которое невозможно было спутать ни с чем иным. Уважение. А затем Рюгуджи Кен — тот самый человек, который одним своим именем наводил ужас на уличные банды Токио; тот самый вице-командир Тосвы, который никогда, ни перед кем и ни при каких обстоятельствах не склонял головы; тот самый Дракен, который только что орал на Такемичи за его дурацкие шорты и «клоунский наряд», — медленно, с невероятным достоинством, не сводя глаз с ошарашенного блондина, опустился на одно колено и склонил голову в глубоком, почтительном поклоне.       — Д-дракен-кун! — взвыл Ханагаки, и его голос сорвался в какой-то ультразвуковой, панический регистр. — Что ты делаешь?! Встань немедленно! Ты ранен! Тебе нельзя! Ты что, с ума сошёл?! Ада-чан, ради бога, скажи ему! Но Ада молчала. Она стояла чуть поодаль, прижав ладонь к губам, и в её широко распахнутых тёмно-красных глазах блестело нечто, что она редко позволяла себе демонстрировать — глубочайшее, искреннее, почти благоговейное умиление. Её губы, тронутые тёмно-красной помадой, дрожали в лёгкой, едва заметной улыбке — той самой, которую она приберегала исключительно для самых значимых, судьбоносных моментов.       — Ханагаки Такемичи, — произнёс Дракен, и его голос, низкий и хрипловатый, зазвучал с той особой, торжественной интонацией, которая была свойственна ему лишь в самые важные, переломные моменты. Он поднял голову и посмотрел Такемичи прямо в глаза. — Я был неправ. То, что я сказал о твоём наряде… это не имело значения. Абсолютно. Ты спас мою мелкую принцессу. Ты закрыл её собой от ножа, рискуя собственной жизнью. Ты сделал то, что должен был сделать я, но не смог, потому что валялся здесь, на этой чёртовой койке, с дыркой в боку. И за это, — он склонил голову ещё ниже, почти касаясь лбом холодного больничного пола, — я благодарю тебя. От всего сердца. Спасибо тебе, Ханагаки Такемичи. За неё. За Аду. Я твой должник. Такемичи стоял, окаменев. Его лицо, и без того пунцовое, приобрело такой насыщенный, глубокий оттенок, что, казалось, ещё немного — и из его ушей повалит пар. Он судорожно открывал и закрывал рот, пытаясь сформулировать хоть что-то связное, но язык отказывался ему подчиняться.       — И за меня, — добавил Дракен, и в его голосе прозвучала та самая, редко проявляемая теплота, которую он обычно прятал за семью бронированными замками. — Третьего августа, на парковке. Ты тоже меня спас. Ты, пацан, которому на тот момент было нечего противопоставить целой толпе вооружённых ублюдков, — ты пришёл. Без оружия. Ты вытащил меня. Ты дал мне шанс выжить. Я, Рюгуджи Кен, обязан тебе жизнью. Дважды. Он медленно, всё с тем же достоинством, поднялся с колена. Его лицо, всё ещё хранившее следы пережитой боли и усталости, осветилось той самой тёплой, почти отеческой улыбкой, которую он позволял себе лишь в кругу самых близких людей. Он сделал шаг к Такемичи и положил тяжёлую, широкую ладонь ему на плечо, чуть сжав его.       — Ты, может, и одеваешься как клоун, — произнёс он, и в его голосе зазвучали нотки добродушного подтрунивания, — но сердце у тебя — чистое золото. Самой высокой пробы. Таких, как ты, в Тосве ещё поискать. Да что там в Тосве — во всём этом проклятом Токио. Затем он повернулся к Аде.       — А ты, — он сделал шаг к ней и, не спрашивая разрешения, по-свойски, по-братски потрепал её по макушке. Его тяжёлая, мозолистая ладонь мягко, почти нежно взъерошила её короткие, смоляные волосы. — Ты когда-нибудь перестанешь влипать в неприятности, а? Мелкая принцесса, мать твою. Ты хоть понимаешь, как я испугался, когда ты не отвечала на звонки после третьего? Я чуть не сорвал капельницу и не поехал искать тебя по всему Токио, невзирая на запреты врачей. Хорошо, Баджи догадался мне написать, что ты жива и просто восстанавливаешься дома.       — Прости, Кен-кун, — девушка, вопреки своему обычному характеру, даже не попыталась возмутиться или отстраниться. Она лишь улыбнулась — мягко, тепло, совсем по-девчачьи — и чуть наклонила голову набок, подставляясь под его руку. — Я не хотела тебя волновать. Правда. Я просто… мне нужно было время, чтобы прийти в себя. И телефон я, честно говоря, выключила на пару дней. Чтобы никто не дёргал. Прости своего глупого протеже.       — Сумасшедшая, — констатировал Дракен, убирая руку с её головы, но продолжая смотреть на неё с той особой, тёплой суровостью, которая была свойственна ему в общении с самыми близкими людьми. Дракен покачал головой, затем вновь повернулся к Такемичи, который всё ещё стоял с видом человека, пережившего контакт с внеземной цивилизацией. Вице-командир подошёл к своей прикроватной тумбочке, выдвинул нижний ящик и извлёк оттуда аккуратно сложенный, запечатанный в прозрачный пластиковый пакет предмет. Это была форма Тосвы. Та самая. Чёрная, форменная куртка с характерными, стилизованными буквами на спине. Но это была не обычная форма, не та, что носили рядовые бойцы. Эта была… особенной. Более старой. Более потёртой, но хранящей следы былого величия. На её воротнике, вручную, тонкой чёрной нитью были вышиты крошечные инициалы: «M. S.». А на внутренней стороне, на подкладке, виднелась выцветшая от времени надпись, сделанная маркером: «Первому капитану Тосвы. Носи с гордостью». Дракен протянул пакет Такемичи.       — Это форма Майки, — произнёс он, и его голос зазвучал непривычно мягко, почти интимно. — Та самая, которую он носил в самом начале, когда мы только создавали Тосву. Ему она уже мала — он из неё вырос, как и из многого другого, — но он ни за что не хотел её выбрасывать. Сказал, что она должна достаться тому, кто этого достоин. Кто носит дух Тосвы не на спине, а в сердце. Он сделал паузу, давая Такемичи осознать смысл сказанного.       — Майки велел передать её тебе. Он сказал: «Мне всё равно, будет Ханагаки носить её или нет. Я просто хочу, чтобы эта форма была у него. Потому что он её заслужил». Это его слова. Не мои. Я просто выполняю поручение. Такемичи дрожащими, непослушными руками принял пакет. Он смотрел на форму — на эти выцветшие буквы, на ручную вышивку, на инициалы Майки, — и его глаза, скрытые за фиолетовыми стёклами дурацких очков, наполнялись слезами. Крупными, горячими, совершенно неконтролируемыми слезами, которые потекли по его щекам, оставляя на коже влажные, блестящие дорожки.       — Я… — его голос сорвался, превратившись в какой-то жалкий, сдавленный всхлип. — Я не знаю, что сказать… Я… я недостоин… это слишком… я просто…       — Заткнись, — беззлобно оборвал его Дракен, но в его голосе не было ни капли прежней резкости — только тепло и лёгкая, дружеская усмешка. — Просто прими. Ты это заслужил. Реально. И если ты ещё раз скажешь, что ты «недостоин», я лично встану с этой койки, выдерну капельницу и добавлю тебе новых синяков к тем, что уже есть. Понял? Такемичи судорожно закивал, прижимая драгоценный пакет к груди так крепко, словно это была не форма, а самая священная реликвия на свете. Слёзы продолжали катиться по его щекам, но на губах, вопреки всему, расцветала широкая, искренняя, совершенно счастливая улыбка.       — Спасибо… — прошептал он. — Спасибо, Дракен-кун. Спасибо тебе. И Майки-куну… передай ему, что я… что я никогда этого не забуду. Никогда. Я буду хранить эту форму до конца своей жизни. Обещаю.       — Вот и славно, — Дракен удовлетворённо кивнул и, поколебавшись секунду, добавил уже совсем другим, почти заботливым тоном: — Кстати, о Майки. Он сейчас на крыше. Сидит там уже битый час, пялится на небо или о чём-то глубоко задумавшись. В последнее время он сам не свой — хмурый, дёрганый, почти не ест. Даже тайяки ему не в радость, а это, знаешь ли, тревожный симптом. Может, сходишь к нему? Проведаешь? Ему сейчас не помешало бы… присутствие друга. Настоящего друга. Такемичи замер. Он перевёл взгляд с Дракена на Аду, и в его глазах — всё ещё влажных от слёз — промелькнуло сомнение. Он явно не хотел оставлять её одну в палате после того, что случилось в кафе. И после того, что она только что рассказала Дракену. Ада поймала его взгляд и мягко, ободряюще улыбнулась.       — Иди, Мичи, — произнесла она, и её голос прозвучал тепло, уверенно, с теми самыми материнскими нотками, которые он уже успел полюбить за это утро. — С Майки правда стоит поговорить. А мы с Кен-куном пока поболтаем. Нам есть что обсудить. Такемичи ещё несколько секунд колебался, переводя взгляд с одного на другую, но затем решительно кивнул.       — Хорошо, — сказал он, всё ещё прижимая к груди драгоценный пакет с формой. — Я пойду. Дракен-кун… спасибо тебе. За всё. Ты… ты не представляешь, как много это для меня значит.       — Представляю, — отозвался Дракен. — Иди уже. Пока я не передумал и не наорал на тебя снова. Такемичи, всё ещё улыбаясь сквозь слёзы, попятился к двери. Он бросил последний, короткий взгляд на Аду — та кивнула ему, всё с той же мягкой, ободряющей улыбкой, — и скрылся за дверью, оставляя после себя лишь эхо лёгких шагов в больничном коридоре. Как только дверь за ним закрылась, улыбка на лице Ады угасла. Медленно, почти неохотно, словно тающий под лучами утреннего солнца снег, она сползла с её губ, оставив после себя лишь усталость. Ту самую, глубинную, застарелую усталость, которую она так тщательно прятала за маской беззаботной уверенности всё это утро. Она тяжело, с присвистом вздохнула, её плечи поникли, спина чуть ссутулилась, и она, не спрашивая разрешения, просто взяла и уселась на край больничной кровати Дракена. Пружины матраса жалобно скрипнули под её весом. Дракен, всё ещё стоявший у тумбочки, удивлённо приподнял бровь, но ничего не сказал, почувствовав резкую перемену в атмосфере.       — Садись, — произнесла девушка устало, хлопнув ладонью по матрасу рядом с собой. — Хватит уже стоять с таким видом, будто ты на плацу. Ты ранен, забыл? Тебе нужно лежать, но я не настаиваю — потому что знаю, что ты не послушаешься. Так что хотя бы сядь. Она взяла его за руку — ту самую, что не была занята капельницей, — и мягко, но настойчиво потянула его к кровати. Дракен, всё ещё ошарашенный этой внезапной сменой настроения, подчинился и осторожно, стараясь не потревожить швы, опустился на матрас рядом с ней. Кровать прогнулась под их общим весом, и капельница снова угрожающе закачалась, но на этот раз Дракен успел придержать её свободной рукой.       — Мне нужно кое-что тебе рассказать, — произнесла Уэно, и её голос, обычно такой уверенный, бархатистый, с металлическими нотками, сейчас звучал глухо и напряжённо. Она смотрела прямо перед собой — на стену, на гравюру с видом старого Токио, на что угодно, только не на Дракена. — Кое-что важное. Очень важное. То, чего я ещё никому не рассказывала. Кроме Каору. Кен медленно, почти бесшумно выдохнул. Он знал этот тон. Он слышал его раньше — в редкие, драгоценные моменты, когда Ада позволяла себе быть уязвимой. И он знал, что если она говорит таким тоном, значит, дело действительно серьёзное. Возможно, смертельно серьёзное.       — Хорошо, — произнёс он, поворачиваясь к ней всем корпусом, насколько позволяли швы. — Я слушаю. Но сначала… Он сделал паузу, и его лицо стало ещё более мрачным, словно грозовая туча набежала на солнце.       — Сначала я должен рассказать тебе кое-что. То, что я узнал. И это тоже очень срочно. Абсолютно, блять, срочно, Уэно. Ты даже не представляешь, насколько. Ада медленно повернула голову и встретилась с ним взглядом. В его глазах — тех самых, что видели десятки кровавых драк и не дрогнули ни разу, — сейчас плескалась самая настоящая, неподдельная тревога.       — Что случилось? — спросила она, и её голос внезапно стал холодным и собранным — голосом не уставшей девушки, а наследницы клана Уэно, привыкшей к тому, что за каждым углом может таиться смертельная угроза.       — Майки, — произнёс Дракен, и это имя повисло в воздухе, словно приговор. — Это касается Майки. Того, что он рассказал мне вчера, когда мы остались вдвоём. Того, что он… думает. Во что он, кажется, искренне верит. И, Ада… — он сглотнул, подбирая слова, чувствуя, как тяжело они идут с языка, — …боюсь, это напрямую связано с тобой. С тем «парнем» в капюшоне. В комнате повисла пауза — густая, почти осязаемая субстанция, сотканная из недосказанности и спрессованного до каменной твердости напряжения. Казалось, сам воздух в палате сгустился, стал вязким и тяжелым, давя на барабанные перепонки звенящей тишиной. Ада не торопилась нарушать это молчание. Ответ не сорвался с её губ импульсивно; вместо этого она совершила движение, полное глубокого, почти ритуального символизма. Очень медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, она повернула голову и встретилась с Дракеном взглядом. Её тёмно-красные, цвета запекшейся крови, глаза, которые в обычной жизни служили ей идеальным щитом, скрывая остроту ума за пеленой наигранного лукавства или холодного, просчитанного цинизма, сейчас были распахнуты настежь. В них читалась пугающая, обнаженная серьезность. От былой усталости не осталось и следа, равно как и от привычной, едва заметной ироничной искорки. На их месте застыла несгибаемая, стальная решимость, которая приходит только после принятия тяжелого, судьбоносного решения. Это был взгляд человека, пересекшего свой внутренний Рубикон и уже не оглядывающегося назад. Она изучала его долго, неприлично, нестерпимо долго. Пристально. Не мигая. Этот взгляд был подобен тонкому, но невероятно прочному хирургическому зонду, который проникал под кожу, в самую душу, производя безжалостную ревизию всех скрытых там страхов и надежд. Казалось, она взвешивала на невидимых весах его сущность, оценивая потенциальную угрозу и возможную опору, чтобы понять: в какой мере она может довериться ему в том, что намеревается поведать миру. Этот контакт глазами — тяжелый, испытующий, почти гипнотический по своей интенсивности — был абсолютно чужд тому образу Ады, который Дракен привык наблюдать. Перед ним сидела не та «мелкая принцесса» — взбалмошная, острая на язык, находящая особое удовольствие в пикировках с ним и Такемичи. Нет, сейчас пространство вокруг неё вибрировало от присутствия кого-то неизмеримо более древнего, мрачного и опасного. Кого-то, кто заглянул в те бездны, которые навсегда закрыты для обычного человеческого восприятия, и вернулся оттуда, неся на себе печать этого запредельного знания. Под этим взглядом, тяжёлым и властным, не терпящим ни малейшего возражения, Рюгуджи Кен — правая рука президента «Тосвы», чье имя служило синонимом непобедимости, заставляя трепетать все уличные банды Токио, — ощутил совершенно незнакомое ему чувство. Его широкие плечи, еще минуту назад расправленные в демонстрации готовности к любому повороту разговора, едва заметно, но неудержимо поникли. Та самая монолитная, несокрушимая уверенность в собственных силах, которая на протяжении многих лет была его визитной карточкой и главным психологическим оружием, внезапно дала микроскопическую, почти на атомарном уровне незаметную, но отчетливо ощутимую им самим трещину. Его темные глаза, в которых еще секунду назад полыхало пламя решимости без утайки рассказать все, что ему стало известно, дрогнули. Он моргнул, разрывая эту невыносимо напряженную зрительную связь, и — что было почти невероятно — отвел взгляд. Не трусливо, не признавая полную капитуляцию, но отвел. Его взгляд переместился в угол палаты, к месту, где монотонно и безучастно попискивал кардиомонитор, а на скулах заходили желваки — так сильно он сжал челюсти. Это было поразительное, абсолютно не свойственное ему поведение. Дракен никогда ни перед кем не опускал глаз: ни перед лицом превосходящих сил врага, ни в моменты самых жестких споров с союзниками, ни даже под тяжелым, давящим взором самого Сано Манджиро. Но сейчас, выдерживая этот немигающий взгляд девушки, он физически ощутил это давление. Словно она видела насквозь все его тайны, все хитросплетения его мыслей. Словно она уже обладала всей полнотой информации, которую он так мучительно готовился ей передать, и сейчас просто терпеливо ждала, когда он облечет это знание в слова. И это невысказанное, но явственно ощутимое интеллектуальное и волевое превосходство заставило его подчиниться на каком-то глубинном, инстинктивном уровне, минуя барьеры сознания и гордости.       — Рассказывай первым, Кен-чин, — произнесла Ада. Её голос прозвучал на удивление тихо, интонация была почти ласковой, но в ней не содержалось и намека на просьбу. По своей сути это был прямой приказ, лишь искусно облеченный в мягкую форму дружеского участия.       — Я вижу, тебе есть что мне сообщить. Ты весь как на иголках с того самого момента, как мы с Такемичи переступили порог этой палаты. Так что выкладывай. Я даю слово, что выслушаю тебя с предельным вниманием. Мое же повествование никуда не убежит. Оно, — она сделала едва уловимую паузу, и в её глазах промелькнула тень какой-то древней, вселенской усталости, — уже никуда не убежит. Дракен медленно, с отчетливым шипящим звуком выдохнул сквозь стиснутые зубы. Этот выдох был больше похож на сдавленный стон боли. Он кивнул, но этот жест был адресован не столько ей, сколько самому себе — как подтверждение принятия неизбежного. Он внутренне собрался, мобилизовал остатки душевных сил и снова поднял голову, но теперь в его взгляде не было прежней тревоги. Её место заняла мрачная, суровая решимость человека, осознавшего безвыходность положения и принявшего свою роль в грядущих событиях.       — Хорошо, — произнес он. Голос его звучал низко и глухо. — Ты, как всегда, чертовски проницательна. Я расскажу. Слушай. Он тяжело откинулся спиной на изголовье больничной кровати, пытаясь устроиться поудобнее, но при этом его пальцы ни на секунду не выпустили её ладонь. Казалось, этот якорь физического контакта был сейчас жизненно необходим ему не меньше, чем ей, — как единственная нить, удерживающая их обоих в этой реальности, не дающая соскользнуть в омут паники и паранойи.       — Это случилось вчера вечером, — начал Дракен, и его голос зазвучал еще глубже, приобретя ту особую, надтреснутую хрипотцу, с которой пересказывают не вчерашний диалог, а страницу из мрачного, давно забытого дневника, найденного на пепелище. — Я лежал здесь, в этой самой палате, безуспешно пытаясь заставить себя уснуть, но эти проклятые швы не давали мне покоя. Дергало, тянуло с такой силой, будто кто-то изнутри с садистским упорством ковырял в ране тупым ножом. И вот тогда — представь себе эту картину — дверь бесшумно открывается... Он на мгновение замолчал, и в его темных глазах промелькнула сложная, трудночитаемая гамма чувств: глубокая братская привязанность, смешанная с острой, почти параноидальной настороженностью.       — Заходит Майки.

День назад. Вечер того же дня.

      Центральный госпиталь Токийской медицинской ассоциации, палата 417. Закатное солнце, пробиваясь сквозь плотно закрытые жалюзи, расчертило стены длинными, оранжево-золотыми полосами, придавая стерильному помещению обманчивый ореол уюта. В палате царил полумрак, разбавляемый лишь холодным светом экрана подвешенного под потолком телевизора, мерным, успокаивающим попискиванием кардиомонитора и ровным, низким гулом кондиционера. Дракен полулежал на кровати, лениво перещелкивая каналы в тщетной надежде найти хоть что-то, способное отвлечь от ноющей боли в боку. По всем каналам транслировалась сущая ерунда — бесконечный поток ток-шоу с крикливыми ведущими, повторы старых дорам, слезливая реклама средств от облысения. Он уже собрался в сердцах швырнуть пульт на тумбочку и предпринять еще одну отчаянную попытку заснуть, когда дверь палаты с тихим, почти неслышным шелестом отворилась. На пороге, небрежно прислонившись плечом к дверному косяку, стоял Майки. Выглядел он, как и подобает президенту «Тосвы» в редкие минуты затишья — безупречно. На нём была его неизменная чёрная форма, сидевшая с той элегантной небрежностью, которую не сможет скопировать ни один портной. На бледном, аристократически-тонком лице блуждала ленивая, чуть рассеянная полуулыбка. Его светлые, в закатных лучах отливающие платиной волосы были слегка взъерошены — красноречивое свидетельство того, что всю дорогу до больницы он промчался на мотоцикле, по обыкновению презрев и шлем, и элементарные правила безопасности. В руках он держал аккуратный, перевязанный декоративной лентой бумажный сверток, из которого исходил тонкий, поистине божественный аромат свежей выпечки: сдобного, слоистого теста, сладкой бобовой пасты анко и едва уловимой нотки ванили.       — Йо, Кен-чин, — произнес Манджиро, вплывая в палату с той уникальной, кошачьей, плавной грацией, которая всегда вызывала у врагов желание инстинктивно сгруппироваться и оскалиться, а у союзников — безмолвное восхищение. Его голос звучал легко, почти беззаботно. В нем не было и тени того мрачного, гнетущего настроения, которое поглотит его несколько часов спустя. — Живой ещё? А то у тебя видок, прямо скажем, не первой свежести. Бледный, как лесная поганка.       — За собой следи, коротышка, — беззлобно, почти рефлекторно парировал Дракен, но его губы, вопреки обычной суровой сдержанности, тронула слабая, искренняя улыбка. Он даже предпринял попытку приподняться на подушках, приветствуя гостя. — Ты какими судьбами? Решил лично проведать умирающего?       — Какого еще умирающего? — Сано пренебрежительно фыркнул, бесцеремонно прошел в палату и уселся на жесткий больничный стул рядом с кроватью. — Ты? Умирающий? Брось, Кен-чин. Ты переживешь кого угодно и что угодно. Ты живучий, как таракан. В тебя можно нож по самую рукоять воткнуть, пальнуть в упор из пистолета, сбросить с моста в ледяную воду — а ты все равно встанешь, отряхнешься и пойдешь дальше как ни в чем не бывало.       — Исключительно лестное сравнение, спасибо, — хмыкнул Рюгуджи, машинально скрещивая руки на груди — насколько это позволяла прикрепленная к вене капельница. — Таракан. Просто предел моих мечтаний. Ты сегодня как никогда вдохновляешь.       — Обращайся, — широко, совсем по-мальчишески улыбнулся Майки. Взяв сверток обеими руками, он с легким, почти церемониальным полупоклоном протянул его другу. — Это просили передать тебе лично в руки. Дораяки. Эмма напекла целую гору. Строго-настрого наказала: «Передай этому придурку, чтобы съел всё до последней крошки. Ему необходимо восстанавливать силы». Сама она, к сожалению, примчаться не смогла — у неё там какие-то школьные дела, чуть ли не родительское собрание. Ну, ты знаешь эту нашу зануду — она у нас сама ответственность во плоти.       — О-о-о... — Кен принял сверток с благоговением, сопоставимым разве что с трепетом археолога, обнаружившего бесценный артефакт. Он бережно развернул хрустящую бумагу, и по палате тотчас разлился умопомрачительный, уютный аромат: пухлые, еще теплые блинчики дораяки, наполненные сладкой пастой из отборных бобов адзуки, лежали идеальными рядами, источая пар и дразнящие запахи ванили и сдобы. — Это божественно. Передай Эмме, что я её просто обожаю. Клянусь, она — единственный светлый, незамутненный человек во всем этом темном царстве под названием «Тосва».       — Эй! — с деланным возмущением одернул его парень, но в голосе его не было ни капли настоящей обиды. — Я вообще-то тоже светлый человек! Я, между прочим, твой личный курьер по доставке этих дораяки! Мог бы по дороге съесть половину, и ты бы никогда об этом не узнал!       — Ты мог бы съесть десяток по дороге и всё равно принес бы мне еще два, — усмехнулся Дракен, откусывая кусочек тающего во рту лакомства. — Я тебя знаю, мелкий ты обжора. Желудок у тебя поистине бездонный, но совесть, слава всем богам, пока еще на месте.       — Какая ещё совесть? — Майки изобразил на лице невиннейшее выражение, но не выдержал и рассмеялся — тем самым звонким, чистым, мальчишеским смехом, который так редко можно было услышать от грозного лидера крупнейшей банды Токио. Он расслабленно откинулся на спинку стула, скрестив руки за головой и устремив мечтательный взгляд в потолок. Так они и сидели в привычной, уютной атмосфере дружеского подтрунивания, этого старого, проверенного годами ритуала, который неизменно срабатывал, когда они оставались вдвоем. Дракен с аппетитом поглощал дораяки, запивая их уже порядком остывшим чаем из больничного термоса, и чувствовал, как по телу разливается живительное тепло — не только от сытной еды, но и от самого присутствия Манджиро. Майки, в свой черед, болтал без умолку, перескакивая с одной темы на другую: поведал о том, как Баджи вчера устроил идиотскую гонку на мотоциклах и едва не врезался в здание полицейского участка; как Чифую снова ввязался в бессмысленную драку со старшеклассниками, «защищая честь «Тосвы»; как Мицуя разработал какую-то новую, хитроумную стратегию для будущих битв, а Улыбашка потом весь день ходил с таким лицом, будто целиком разжевал и проглотил лимон.       — Кстати, о Улыбашке, — Майки внезапно подался вперед, и его темные глаза загорелись озорным, мальчишеским огоньком. — Он, представляешь, зачем-то поспорил с Ангури, что сможет простоять на руках дольше, чем тот. И с треском проиграл! Ангури обставил его на целых три минуты! Видел бы ты его лицо, Кен-чин! Оно было такое...       — Кислое? — подсказал Дракен с усмешкой, отправляя в рот остатки очередного дораяки.       — Именно! — в восторге подхватил блондин, хлопнув себя ладонью по колену. — Кислее, чем те злополучные дораяки, которые Эмма напекла в прошлый раз, когда случайно перепутала сахар с солью! Помнишь?       — Такое забудешь, — Дракен красноречиво скривился, но в его глазах плясали веселые смешинки. — Я потом целый день пил воду литрами, безуспешно пытаясь избавиться от этого вкуса. Эмма тогда чуть не расплакалась от обиды.       — А я ей сказал, что это были самые вкусные дораяки в моей жизни! — с неподдельной гордостью заявил Майки. — Я мужественно съел целых пять штук, чтобы не расстраивать её!       — Ты съел пять штук исключительно потому, что ты неисправимый обжора, — с улыбкой парировал Кен. — И движим был отнюдь не благородными побуждениями, а зовом желудка. Признай это.       — Возможно, — Майки без малейшего смущения пожал плечами. — Но факт остается фактом: я героически спас честь своей сестры, приняв гастрономический удар на себя. А ты потом весь вечер надо мной ржал.       — Потому что у тебя было такое лицо, словно тебя заставляли съесть живую лягушку! — фыркнул Дракен. — Ты изо всех сил пытался делать вид, что тебе невероятно вкусно, но у тебя слезы на глаза наворачивались, а нос непроизвольно морщился! Это было воистину бесподобное зрелище! Я дорого бы заплатил, чтобы увидеть это снова.       — Ой, да ну тебя! — Майки в притворном раздражении махнул на него рукой, но на его губах всё еще играла та теплая, беззаботная улыбка, которая была его истинным лицом — не маской президента «Тосвы», а лицом обычного парня, которому еще и восемнадцати не исполнилось. Но затем что-то неуловимо изменилось. Это произошло внезапно, резко — словно кто-то невидимый щёлкнул выключателем, разом обесточив все эмоции. Улыбка на лице Сано медленно, почти нехотя, угасла. Сначала она стала просто отсутствующей, рассеянной, затем — искусственно натянутой, словно он мучительно вспоминал нечто глубоко неприятное, и наконец — исчезла без следа. Его лицо, еще минуту назад сиявшее искренним весельем, в мгновение ока превратилось в пустую, ничего не выражающую маску. Тёмные глаза, только что искрившиеся смехом, сделались холодными и отстраненными, устремленными в какую-то точку в пространстве, где витали незримые, но явственно ощутимые тени. Смех оборвался, улыбка стерлась. Переменилась даже поза: спина непроизвольно выпрямилась, плечи закаменели от напряжения, а пальцы, до этого свободно лежавшие на подлокотниках стула, медленно сжались в тугие кулаки. Дракен заметил эту перемену мгновенно. Он знал Манджиро слишком давно, слишком глубоко, чтобы пропустить столь резкий, пугающий переход. Его собственное тело среагировало быстрее, чем разум успел осознать угрозу: мышцы на спине и руках рефлекторно напряглись, челюсти сжались до скрежета, а левая рука инстинктивно дернулась, готовая в любую секунду сорвать капельницу и встать в боевую стойку. Он замер с недоеденным дораяки в руке, а затем медленно, очень осторожно положил его обратно на тумбочку.       — Майки? — позвал он, и его голос прозвучал настороженно, совершенно иначе, чем минуту назад. — Что случилось? Ты замер. Что-то не так? Майки не ответил. Он продолжал неотрывно смотреть в стену, и его лицо напоминало безупречно красивую, но абсолютно безжизненную гипсовую маску. В палате повисла та особая, звенящая тишина, которая предшествует буре — до предела наэлектризованная, готовая взорваться в любую секунду. Даже кардиомонитор, казалось, начал попискивать чаще, отзываясь на внезапное, почти физически осязаемое напряжение, повисшее в воздухе.       — Майки, — повторил Дракен громче, резче, почти требовательно. — Я с тобой разговариваю. Что это за игры в молчанку? Ты меня слышишь? И тогда Майки моргнул. Медленно. Словно выходя из глубокого, кататонического транса. Его взгляд, до этого расфокусированный, сфокусировался на лице Дракена — и от этого тяжелого, как свинец, взгляда у вице-командира по спине пробежал ледяной холодок. В глазах Манджиро не было ни злости, ни обиды, ни привычного дружеского тепла. Там плескалось нечто иное — нечто темное, глубокое, архаичное. Пустота. Та самая безжалостная, поглощающая все живое «черная дыра», о которой Дракен слышал столько раз, но которую никогда до этого момента не видел так близко.       — Кен-чин, — голос Майки прозвучал абсолютно чуждо. Он был лишен всякой легкости и беззаботности. В нём слышались только холод, сталь и зияющая бездна. — Я тут подумал: время пришло. Время для того, чтобы ты либо начал очень убедительно оправдываться, либо сказал мне правду.       — О чём ты? — Дракен нахмурился, и в его голосе зазвучало глубокое, искреннее недоумение. — Какие оправдания? Какую ещё правду? Я вообще не понимаю, о чём речь. Майки медленно, с хищной грацией подался корпусом вперед. Его сжатые в кулаки руки уперлись в колени, а тёмные, пустые глаза буквально впились в лицо Дракена, как два раскаленных гвоздя.       — О парне в капюшоне, Кен-чин, — чеканя каждое слово, произнес он, и они падали в гулкую тишину палаты, словно тяжелые камни в стоячую воду. — О том самом загадочном парне в капюшоне, который с маниакальным упорством таскается за нами по пятам. Который появляется из ниоткуда в самый неподходящий момент и исчезает без следа. Я хочу знать, Кен-чин: ты с ним близко знаком? Дракен вздрогнул. Он ничего не мог с собой поделать — предательская реакция тела опередила приказы разума. Пальцы, до этого сжимавшие край больничного одеяла, заметно дрогнули. В горле мгновенно пересохло, язык прилип к гортани, а сердце, только что бившееся ровно и спокойно, пропустило болезненный удар. Этого вопроса он не ожидал. Не сейчас. Не в этой палате. И уж точно не таким тоном.       — Чего? — выдохнул он, и его голос прозвучал сдавленно, напряженно, почти испуганно. — Парень в капюшоне? Ты про того чудика, который пару раз мелькал перед нами? Да я понятия не имею, кто он такой! С чего ты вообще взял, что мы знакомы?!       — Не имеешь понятия, значит, — переспросил блондин, и его губы тронула лёгкая, холодная, абсолютно безэмоциональная улыбка. Она не имела ничего общего с тем искренним весельем, что Кен наблюдал минуту назад. Эта улыбка была сродни оскалу — вежливому, сдержанному оскалу хищника, который пока не нападает, но уже ясно дает понять: игры кончились. — Допустим. Хорошо. Я приму это как рабочую версию. Он выдержал мучительную, тягучую, как горячая смола, паузу. Его пальцы начали медленно, ритмично барабанить по колену.       — Тогда, будь так добр, объясни мне, — продолжил он, и его голос стал еще тише, еще смертоноснее, — почему в тот момент, когда ты был на волосок от смерти, когда ты лежал с дырой в боку и истекал кровью на гребаный асфальт, ты смотрел на него с такой надеждой? С какой-то… облегченной улыбкой. И со страхом. С самым что ни на есть настоящим, животным, липким страхом. Ты смотрел на него так, будто он был твоим последним, единственным шансом. Будто он — твой персональный спаситель. Почему? Дракен почувствовал, как стремительно бледнеет. Кровь отхлынула от лица, делая кожу холодной и липкой. Его пальцы, судорожно сжимавшие одеяло, побелели в костяшках. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но слова застряли где-то глубоко в горле, превратившись в невнятный, сдавленный хрип. Манджиро же продолжал свое безжалостное наступление. Его голос, тихий и острый, как лезвие скальпеля, препарировал каждое слово, каждый жест, каждое воспоминание, не оставляя ни единого шанса на бегство.       — И не вздумай оправдываться, — произнес он, и в голосе зазвучала такая ледяная, непререкаемая властность, что Дракен невольно вжался спиной в подушки. — Мне не нужны твои лживые оправдания. Поздно. Эмма мне всё рассказала. Абсолютно всё. До мельчайших, интимных подробностей. Она слышала твой шепот, видела твои жесты. Она в деталях описала, как ты с ним шептался, когда думал, что тебя никто не слышит. «Ты пришел… ты всё-таки пришел…» — кажется, именно так звучали твои слова? Она думала, что ты умираешь и бредишь, но теперь, сложив все факты воедино, она поняла: это был не бред. Ты разговаривал с ним. Ты знал, что он явится. Ты ждал его. Так кто он такой? И почему ты его прячешь от меня? В палате воцарилась гробовая тишина. Дракен смотрел на Манджиро — на своего командира, своего друга, названного брата — и впервые за долгие, бесконечные годы чувствовал, как его с головой накрывает волна ледяной, парализующей паники. Он осознал две вещи одновременно. Во-первых, Майки был зациклен на этом «парне в капюшоне» гораздо сильнее, чем он мог вообразить. Это была не рядовая настороженность и не обычная подозрительность. Это была глубокая, иррациональная, почти маниакальная смесь собственнической ревности и неутолимой жажды контроля. Манджиро, привыкший контролировать каждую переменную в своем окружении, не мог допустить мысли, что кто-то имеет на его правую руку больше влияния, чем он сам. А во-вторых — и от этой мысли кровь стыла в жилах — Майки стоял на пороге чудовищной истины. Еще один шаг, одно неверно подобранное слово, одна фальшивая нота — и он узнает правду об Аде. Узнает, что таинственный «парень» был вовсе не парнем. И что Ада жива. А если он узнает это сейчас, в своем нынешнем, крайне нестабильном, балансирующем на грани безумия состоянии, — последствия будут катастрофическими для всех. Дракен рывком собрал всю свою волю в стальной кулак. Он заставил себя дышать — медленно, размеренно, подавляя гормональный шторм в крови. Он приказал своим мышцам расслабиться, а лицу — принять спокойное, почти недоуменное выражение. Он прекрасно осознавал, что сейчас от его актерского мастерства зависит слишком многое.       — Майки, — произнес он, и голос его прозвучал устало, хрипловато, но абсолютно ровно. Без дрожи. Без признаков нервозности. — Эмма... она просто накрутила себя от страха. Ты знаешь, какая она у нас. Эмоциональная, впечатлительная. Когда она увидела меня на асфальте, в луже крови, она была в состоянии глубочайшего шока. В ужасе. Её разум в тот момент был готов принять любую, даже самую невероятную картину мира. Что я брежу. Что мне явился ангел-хранитель. Что я веду беседы с призраками. Но реальность, Майки, гораздо проще. Он сделал паузу, глядя Майки прямо в глаза — спокойно, уверенно, без тени сомнения.       — Тот парень в капюшоне... он просто оказался рядом. По чистой случайности. Или, может, и нет — я не знаю, но сейчас это не важно. Когда я лежал там, думая, что это конец, он подошёл. Просто подошёл и заговорил. Сказал что-то... я даже не помню точно, что именно. Что-то о том, чтобы я держался. О том, что всё будет хорошо. И я... — он картинно запнулся, изображая смущение, — ...я спросил его в лоб: «Почему ты нам помогаешь? Почему всё время следуешь за «Тосвой»?» Это была моя попытка выведать информацию, провести допрос, пока я еще был в сознании. Вот и всё. Вот и весь тот «милый шёпот». Я выпытывал информацию, а не любезничал с ним. Дракен заметил, как маска на лице Майки дала микроскопическую трещину. В пустых глазах что-то промелькнуло — тень сомнения, отблеск надежды? — и исчезло. Но Дракен уловил это. И понял, что его стрела попала в цель.       — Но он ничего не ответил, — продолжил он, развивая наступление. — Посмотрел на меня, кивнул — и исчез. Растворился в толпе, как гребаный призрак. Я до сих пор не знаю, кто он такой. Может, сумасшедший фанат «Тосвы». Может, осведомитель. Может, бывший боец, который ищет пути влиться в наши ряды, но боится подойти. Я не знаю. Но я с ним не знаком. И уж точно я его не прячу. Он шумно выдохнул и тяжело откинулся на подушки, позволяя себе демонстративно расслабиться. Его лицо выражало лишь безграничную усталость и легкую досаду.       — Так что, Майки, прошу тебя. Не придумывай того, чего нет. И пожалуйста, не мучай больше Эмму своими допросами — она и так через многое прошла. Лучше съешь ещё дораяки. Или дай мне доесть. Или поднимись на крышу, подыши воздухом. Тебе это явно не помешает. Сано смотрел на него долго, бесконечно долго. Испытующе. Пронзительно. Затем он медленно моргнул и словно очнулся от транса. Пустота в его глазах отступила на шаг, сменившись более привычным, но оттого не менее тревожным коктейлем из задумчивости, усталости и едва заметного, глубоко запрятанного разочарования. Он не поверил — Дракен был уверен в этом на сто процентов, — но решил не дожимать. По крайней мере, сейчас.       — Ладно, — глухо, безжизненно произнес он, резко поднимаясь. — Допустим. Я тебя услышал, Кен-чин. Извини, что сорвался. Просто... это всё слишком странно. А я не выношу странностей. Они меня тревожат.       — Я знаю, — кивнул Дракен, не сводя с него пристального взгляда. — Но сейчас не время забивать себе голову паранойей. Нам нужно думать о защите «Тосвы». Остальное подождет.       — Да, — рассеянно согласился Майки, направляясь к выходу. У самого порога он замер и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Ты прав. Но этот парень в капюшоне... он тоже подождет. Я узнаю, кто он. Рано или поздно. И когда это случится... — фраза повисла в воздухе, тяжелая и зловещая, как занесенный над головой меч.       — Иди уже, — выдохнул Рюгуджи. — И завтра захвати ещё дораяки. Эти были восхитительны. Майки издал звук, отдаленно напоминающий смешок, и вышел, плотно притворив за собой дверь. Дракен остался один в полумраке, оглушенный, взмокший от нервного напряжения, с сердцем, бешено колотящимся где-то у горла. Его ладони предательски дрожали. Он поднес их к глазам — они были ледяными.       — Чёрт, — прошептал он в гулкую пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт. Ада... что же ты натворила? И что, ради всего святого, мне теперь делать?

Наши дни. Палата 417.

      — …Вот так всё и было, — глухо, с надтреснутой хрипотцой закончил свой рассказ Дракен. Он неотрывно смотрел на свои руки, сцепленные в замок на коленях, словно боялся поднять глаза. — Он смотрел на меня так, будто я его предал в самый решающий момент. Будто я прячу от него нечто жизненно важное. И, положа руку на сердце... так оно и есть, верно? Я скрываю. Мы все скрываем. Он резко вскинул голову и посмотрел прямо в лицо Аде.       — Я солгал ему, Уэно. В лицо. Своему командиру. Своему лучшему другу. Я взглянул ему в глаза и хладнокровно соврал ради того, чтобы защитить тебя. И я ни на йоту не жалею об этом поступке. Но... — он с усилием сглотнул, и на его лице отпечаталось выражение глубокого, почти экзистенциального страдания, — …это неправильно. Он имеет право знать. Он должен знать, что ты жива. Потому что то, что с ним сейчас происходит... это не гнев, не обида. Это что-то, что пожирает его изнутри. Он не спит, почти не ест. Он перестал улыбаться. Он ищет ту, которую оплакал. И я понятия не имею, как долго ещё смогу ему лгать. Ада, на протяжении всего этого монолога слушавшая его молча, не перебивая, медленно прикрыла глаза. Ее лицо, обращенное к темному окну, оставалось непроницаемой маской — ни один мускул не дрогнул. Но в уголке её четко очерченных, покрытых темно-красной помадой губ залегла горькая, почти неуловимая для глаза складка.       — Я знаю, — прошептала она. Ее голос был тих, но в нем не было и тени сомнения. — Я знаю, Кен-чин. И именно поэтому я здесь. Именно об этом я и хотела с тобой поговорить. О Манджиро. Обо мне. О том, как нам теперь быть. Потому что я пришла сюда с Такемичи не для праздной беседы. У меня есть план. И я сразу тебя предупреждаю: он тебе категорически не понравится. Пространство больничной палаты словно сгустилось, наполнившись той особой, почти осязаемой тишиной, какая возникает лишь в моменты, предшествующие необратимым, судьбоносным откровениям. Эта пауза была глубокой и всеобъемлющей, вязкой, точно кипящая смола. Она пропитывала всё вокруг терпким, химически-стерильным запахом антисептиков, смешивающимся с едва уловимым, но отчётливо тревожным электричеством, что незримо искрит в пространстве перед оглашением приговора. Дракен всё ещё сжимал её узкую ладонь в своей широкой, огрубевшей от бесчисленных схваток руке, и сквозь прикосновение, словно через оголённый нерв, ощущал ледяной холод её пальцев. Парадокс этого холода поражал до глубины души: за окном медленно угасал тёплый, душный августовский вечер, больничная палата задыхалась от спёртого, перегретого воздуха, но от неё, от этой хрупкой с виду девушки, веяло холодом запредельным, почти инопланетным. Это был не физический холод тела, а внутренний холод души — метафизический озноб человека, который принял окончательное, выверенное и страшное в своей неотвратимости решение, за которым уже не существует пути обратно. Ада медленно, с почти медитативной, ритуальной плавностью, опустила веки. Её длинные, неправдоподобно густые ресницы, — бросили на бледные, аристократически очерченные скулы лёгкие, трепещущие тени. Губы, тронутые сдержанной тёмно-красной помадой цвета запёкшейся крови, дрогнули в мимолётной, почти эфемерной улыбке. То была та самая, ни с чем не сравнимая полуулыбка, что появляется на лице человека, замершего на самом краю бездонной пропасти, но устремляющего свой взор не вниз, в пугающую бездну хаоса и окончательного падения, а вперёд — в бескрайнюю, манящую, полную неопределённых угроз и величественной свободы неизвестность.       — Кен-чин, — произнесла она, и её голос, природный тембр которого обычно переливался густыми, бархатистыми обертонами, сейчас звучал с почти интимной, шокирующе нежной интонацией. Однако в самой сердцевине этой нежности отчётливо звенела закалённая, несгибаемая сталь клинка.       — Мне необходимо сообщить тебе чрезвычайно многое. Чрезвычайно. И я призываю тебя подготовиться морально и эмоционально, поскольку информация, которую ты сейчас услышишь, с высокой долей вероятности вызовет у тебя острую реакцию отторжения. Более того: не исключено, что тебе захочется применить ко мне физическую силу. Или запереть меня в этой палате и изолировать от внешнего мира. Или немедленно вызвать бригаду психиатров для проведения срочного освидетельствования на предмет клинических отклонений. Я готова к любой из этих реакций. Но у меня есть к тебе единственная, категорическая просьба: просто выслушай. Не перебивай. Позволь мне донести мысль до самого конца, не упустив ни одной детали. Потому что то, что я намереваюсь предпринять в ближайшее время… это, без преувеличения, самое важное, самое кардинальное решение за всю мою сознательную жизнь. И мне жизненно необходимо, чтобы ты знал. Ты — единственный человек за пределами моей кровной семьи, кому я могу доверить это бремя. Безусловно, существует ещё Каору, но Каору — это мой брат. Он, не задумываясь ни на секунду, последует за мной в любой ад, и эта безусловная, братская преданность несколько смещает акценты. Мне же сейчас нужен человек, который сможет дать холодную, трезвую, лишённую сантиментов оценку ситуации. Человек, у которого хватит смелости и жёсткости сказать мне прямо: «Ада, ты сошла с ума, остановись». Либо же наоборот: «Ада, твой анализ верен, действуй без промедлений». Ты способен на это, Кен-чин? Дракен медленно, с ощутимым физическим усилием, сглотнул. Комок, подкативший к горлу, ощущался плотным и колючим, будто он попытался проглотить нечто живое и яростно сопротивляющееся. Всё его естество, весь многолетний опыт выживания кричали о том, что сказанное ею в ближайшие минуты произведёт эффект тектонического сдвига. Это перевернёт их реальность, разобьёт привычный, пусть и шаткий, но интимно знакомый уклад их подпольного существования на тысячу не подлежащих склейке осколков. Но одновременно с этим он с кристальной ясностью осознавал, что не обладает моральным правом отказать. Не ей. Не в этот критический момент.       — Смогу, — выдохнул он, и его голос, обычно звучащий низко и с лёгкой хрипотцой, прорезал тишину гораздо твёрже и весомее, чем он сам от себя ожидал. — Излагай суть, Ада. Я весь внимание. Ада глубоко, полной грудью, вобрала в лёгкие воздух — именно так дышат профессиональные ныряльщики перед фатальным прыжком в ледяную, обжигающую мускулы воду. И распахнула глаза.       — У меня есть план, — начала она, и каждое её слово падало в гулкую тишину палаты с той неумолимой, давящей весомостью, с какой падают на сукно отлитые из чистейшего свинца монеты. — План, нацеленный на то, чтобы положить окончательный конец этому затянувшемуся, сюрреалистическому и абсурдному фарсу. Я намерена единым волевым актом оборвать все недосказанности. Все прятки. Все эти бесконечные, изматывающие душу и нервы игры в «таинственного парня в капюшоне», в «призрачного союзника, возникающего из ниоткуда и карающего врагов», в «фантома, который является из тени и бесследно в ней исчезает». Я истощена, Кен. Безумно, запредельно, смертельно истощена. Я устала прятаться по углам, будто загнанный зверь. Устала изобретать многослойные схемы лжи. Устала видеть, как Баджи нервно озирается по сторонам каждый раз, когда в периферийном зрении мелькает кто-то в униформе «Тосвы», испытывая панический страх, что мою личность раскроют. Устала видеть, как ты, глядя в глаза своему лучшему другу и названому брату, вынужден лгать, подтачивая свою собственную честь. Устала видеть, как Манджиро… Она сделала короткую, почти микроскопическую паузу. Её голос, до этого звучавший как стальной стержень, на долю мгновения дал крошечную, почти незаметную со стороны трещину, сквозь которую пробилась невыносимая боль.       — …как Манджиро медленно, но неотвратимо погружается в пучину безумия, — закончила она тише, но с той же, не терпящей возражений непоколебимой твёрдостью. — Потому что он ведёт непрекращающийся поиск. Он ищет ту, которую, как он до сих пор убеждён, безвозвратно потерял. Он не находит себе места в пространственно-временном континууме этой реальности. Он генерирует вопросы, на которые никто из его окружения не имеет морального права дать ему честный ответ. Он подозревает всех и каждого, и эта тотальная паранойя пожирает его разум. И, что самое страшное и в то же время логичное в этой ситуации, Кен… он уже на подсознательном, интуитивном уровне понял правду. Я в этом абсолютно, стопроцентно убеждена. Та сцена, которую ты мне в деталях описал, — его дотошный, почти бредовый допрос касательно «парня в капюшоне», его навязчивая одержимость этой темой, его маниакальная подозрительность — это не просто ревность или стандартная паранойя. Это интенсивная работа глубинного подсознания. Где-то там, на том уровне психики, куда не способны дотянуться щупальца формальной логики и рационального мышления, он уже обладает знанием. Он знает, что «парень в капюшоне» — это я. Он знает на каком-то животном, зверином уровне, что я жива. Но его сознание, его эго, выстроившее сложные защитные укрепления, категорически отказывается принимать эту истину за аксиому. Потому что она слишком невероятна, слишком болезненна, чудовищно жестока по своей сути. Проведи простой логический анализ: если он официально признает факт моей жизни, ему неизбежно придётся признать и то, что я всё это время сознательно и методично от него скрывалась. Что я лгала ему посредством своего отсутствия. Что я малодушно предпочла прятаться за чужими спинами, используя тебя и Кейске как живой щит, вместо того чтобы просто прийти и сказать: «Майки, я здесь. Я жива. Давай сядем и всё обсудим». И это осознание… оно способно причинить ему боль такой силы, на нанесение которой я, возможно, не имею никакого морального права. Она замолчала, давая сказанному время адсорбироваться в пространстве. Дракен сидел абсолютно неподвижно, застыв, словно каменное изваяние тэнгу, и лишь его пальцы, всё ещё сжимавшие её ледяную ладонь, едва заметно подрагивали — это было единственное физическое доказательство того, что он всё ещё жив, здесь и продолжает воспринимать информацию.       — И именно поэтому, — продолжила Ада, и её голос зазвучал ещё более жёстко, структурно и собранно, — я собираюсь полностью и безоговорочно раскрыть свою личность. Я сниму этот проклятый капюшон. Я покажу ему своё истинное лицо. Я скажу: «Манджиро, это я, Ада. Я жива. Я находилась в непосредственной близости от тебя всё это время. Давай поговорим». Я ещё не определила точную дату и время этой акции — возможно, это случится завтра, возможно, через неделю, возможно, я выберу самый неожиданный, шокирующий момент, когда он меньше всего будет готов к такой встрече. Но я сделаю это с гарантированной неизбежностью. Я перестану прятаться, словно преступница. Я вновь стану собой — Уэно Адой, наследницей клана Уэно, девушкой, которая имела глупость умереть для всего мира и невероятную дерзость воскреснуть. И пусть дальше события развиваются так, как им суждено развиваться. Дракен выдохнул. Этот выдох был долгим, протяжным, с лёгким свистящим присвистом — именно так дышит человек, который в течение нескольких минут, сам того не замечая, не дышал вовсе, пребывая в состоянии когнитивного ступора. Его плечи, до этого напряжённые и поднятые почти до уровня мочек ушей, медленно, словно с них сняли многотонный груз, опустились вниз. На его лице, всё ещё хранившем бледные следы пережитого потрясения, отразился сложный, многослойный спектр эмоций: глубокое удивление в сложном симбиозе с пониманием, острая тревога пополам с колоссальным, почти эйфорическим облегчением.       — Ты серьёзно? — прошептал он, и в его голосе не было ни капли осуждения, лишь глубочайшее, всепоглощающее изумление. — Ты действительно намерена реализовать этот сценарий? Раскрыться? Сейчас, после всего, что мы пережили? После того, как мы на протяжении стольких месяцев систематически водили его за нос?       — Абсолютно серьёзно, — кивнула Ада, и в её глазах, устремлённых на Дракена, не обнаруживалось и тени сомнения или колебаний. — Дальнейшая конспирация теряет всякий смысл. Игры окончены. Майки балансирует на такой грани, за которой начинается безвозвратная пропасть. Ты сам это видишь и признаёшь. Ещё немного — и он либо сорвётся в такую бездну психоза, из которой мы его уже не эвакуируем доступными нам средствами, либо раскроет мою личность самостоятельно, и тогда катастрофа примет совершенно иной, гораздо более деструктивный масштаб. Поверь моей оценке рисков: гораздо предпочтительнее, если я приду к нему добровольно, с актом чистосердечного признания, чем если он вычислит меня случайно и поймает на том, что я лгала ему все эти месяцы. В первом варианте у нас сохраняется призрачный, но вполне реальный шанс на конструктивный диалог. На нормальный, человеческий разговор без свидетелей и оружия. Во втором же… — она горько, с оттенком фатализма усмехнулась, — …во втором случае он, скорее всего, попытается меня убить. И, если быть до конца честной с собой и с тобой, я его пойму.       — Он не убьёт тебя, — резко, почти агрессивно возразил Дракен. — Я этого не позволю. Никто из нас не позволит этому случиться.       — Я знаю это, — мягко, успокаивающе улыбнулась Ада. — Именно поэтому я и провожу этот разговор с тобой. Чтобы ты был осведомлён. Чтобы ты был полностью готов. Чтобы ты, в случае неконтролируемой эскалации, смог физически встать между нами и предотвратить непоправимое. Дракен медленно, словно в состоянии гипнотического транса, покачал головой. Но на его губах, вопреки всей серьёзности и мрачности момента, заиграла слабая, едва заметная улыбка.       — Знаешь, — произнёс он хрипловато, — формально я должен быть в ярости. Я должен кричать на тебя, трясти за плечи и в ультимативной форме требовать отказа от этого самоубийственного плана. Но, чёрт возьми… я испытываю облегчение. Огромное, как гора Эверест, глубинное облегчение. Потому что я тоже устал. Я смертельно устал лгать Майки. Устал прятать тебя. Устал каждую секунду бояться, что однажды всё раскроется в самый неподходящий момент и случится непоправимое. Ты абсолютно права в своей логике: это должно закончиться. И чем скорее, тем лучше. Скоро всё встанет на свои места. Так или иначе. Ада благодарно кивнула, и в её глазах на краткий миг блеснула влага — та самая, которую она с поистине королевским мастерством умела скрывать и подавлять. Она быстро, почти незаметным движением смахнула её тыльной стороной ладони и уже открыла рот, чтобы добавить ещё что-то, но внезапно осеклась. Дракен заметил, как её щёки — бледные до этого до состояния мраморной статуи — внезапно тронул лёгкий, едва заметный румянец. Смущение. Самое настоящее, неподдельное, совершенно чуждое её обычному образу смущение. Ада — та самая Ада Уэно, которая с ледяным, хирургическим спокойствием резала правду-матку в лицо кому угодно, невзирая на ранги и авторитеты, — сидела перед ним и краснела, словно юная девчонка.       — Кенни… — начала она, и её голос, обычно столь уверенный и бархатистый, прозвучал вдруг неуверенно, почти жалобно. — Есть ещё одно обстоятельство. То, о чём я до сих пор никому не рассказывала. И это… это критически важно для понимания общей картины. Это, возможно, объясняет, почему Майки так настойчиво расспрашивал тебя, почему он демонстрирует столь маниакальную одержимость «парнем в капюшоне».       — Что? — Дракен напрягся, подавшись вперёд всем корпусом, игнорируя протестующий спазм в раненом боку. — Что ещё за информация? Ада глубоко вздохнула, собирая всю свою волю в кулак, и выпалила — быстро, словно прыгая в ледяную прорубь:       — Когда я вытаскивала тебя с той парковки третьего августа, когда ты был ранен, а Манджиро приехал и увидел, в каком ты критическом состоянии… я попыталась немедленно ретироваться. Я отдавала себе отчёт, что мне категорически нельзя там находиться, что один его пристальный, анализирующий взгляд — и он меня раскроет. Но он… он настиг меня около больницы. Под проливным дождём. Он находился в таком состоянии аффекта… я никогда не видела его настолько дестабилизированным. Он был зол, растерян, испуган. Он схватил меня за плечо, развернул к себе лицом и… Она замолчала, прикусив губу. Румянец на её скулах стал заметно гуще.       — И?.. — поторопил Дракен, чувствуя, как изнутри нарастает волна смутного, крайне нехорошего предчувствия.       — И он меня поцеловал, — выпалила Ада, глядя куда-то в угол палаты, старательно избегая его ошарашенного взгляда. — Грубо. Жестко. С отчаянной страстью. Так, словно он пытался получить физическое подтверждение того, что я настоящий, материальный объект, а не мираж, не вызванная стрессом галлюцинация, не бредовая проекция. Я была в образе парня — в этом дурацком капюшоне, с изменённым голосом. Но он всё равно… он всё равно поцеловал меня. И… и я не сразу оттолкнула его. Я позволила этому акту случиться. На несколько секунд, но позволила. Повисла мёртвая, гробовая тишина. Даже кардиомонитор, казалось, затих на мгновение, шокированный масштабом сказанного. А затем Дракен заорал.       — Что-о-о-о?! — его голос, сорвавшийся в какой-то немыслимый, ультразвуковой регистр, разнёсся по палате с силой концентрированной взрывной волны. Стекла в оконной раме жалобно задребезжали. Где-то в коридоре послышался торопливый топот медсестры, спешащей на источник столь вопиющего нарушения больничного режима, но, услышав продолжение громогласного монолога, она благоразумно ретировалась. — Он тебя поцеловал?! Майки?! Поцеловал тебя?! Под дождём?! В то время как ты была в мужском образе?! Ты совсем с ума сошла, Уэно?! Его крик был настолько громким и пронзительным, что эхом разнёсся по всему четвёртому этажу, просочился сквозь закрытые двери палат, проник в лифтовые шахты и, вполне вероятно, достиг ушей пациентов, находящихся двумя этажами выше. На крыше Центрального госпиталя, куда за несколько минут до этого поднялся Такемичи, чтобы провести с Манджиро серьёзный разговор, царила совершенно иная атмосфера. Здесь, на продуваемой тёплым августовским ветром высоте, среди вентиляционных коробов и технических надстроек, Майки стоял у самого края парапета, глядя на раскинувшийся внизу Токио. Его светлые, почти платиновые волосы трепал ветер, а лицо, обычно скрытое за маской холодного безразличия или мальчишеской беззаботности, сейчас было пугающе обнажено и уязвимо — на нём читалась та особая, глубинная усталость, которую не снимает ни сон, ни отдых. Такемичи стоял чуть поодаль, нервно комкая в руках лямки пакета и безуспешно пытаясь подобрать слова, чтобы начать разговор. Он уже открыл рот, собираясь произнести что-то ободряющее или хотя бы нейтральное, когда… Снизу, из недр больничного здания, донёсся приглушённый, но отчётливый вопль. Вопль, полный такого концентрированного, вселенского потрясения, что его невозможно было спутать ни с чем иным.       — Что-о-о-о?! Майки вздрогнул и резко обернулся. Его глаза, до этого рассеянно скользившие по линии горизонта, мгновенно сфокусировались и впились в Такемичи.       — Не понял, — произнёс он, и в его голосе прозвучало искреннее, ничем не замутнённое недоумение. — Что это было? Ханагаки, который сразу узнал характерный голос Дракена и примерно догадывался, что могло вызвать такую реакцию, нервно сглотнул и попытался состряпать на лице выражение святой невинности.       — Э-э-э… понятия не имею, Майки-кун! Может, телевизор? Или кто-то уронил что-то тяжёлое на ногу медсестре? Или…       — Это Кен-чин, — перебил его Манджиро, и его глаза сузились в опасном прищуре, характерном для хищника, почуявшего добычу. — Этот голос принадлежит Кен-чину. Он кричит. В своей палате. Дай анализ, почему он кричит.       — М-может, ему укол делают? — пискнул блондин, мысленно моля всех богов, какие только существуют, чтобы этот разговор поскорее закончился. — Болезненный? Или… или ему какой-то шокирующий диагноз сообщили? Майки смотрел на него долго, пристально, с тем самым выражением, от которого у бывалых бойцов «Тосвы» подкашивались колени. Затем медленно, очень медленно покачал головой и отвернулся обратно к парапету.       — Нет, — произнёс он задумчиво. — Это не реакция на физическую боль. Это реакция на запредельное удивление. Кен-чин кричит так, будто ему только что сообщили нечто… невообразимое. Нечто, что одномоментно перевернуло его картину мира. Такемичи подавился воздухом и судорожно закашлялся, пытаясь скрыть нервный смешок.       — Тебе показалось, Майки-кун! — заверил он, отчаянно размахивая руками. — Абсолютно точно показалось! Это просто слуховая галлюцинация из-за ветра! Но Сано его уже не слушал. Он снова устремил взгляд на вечерний Токио, и в его тёмных, пустых глазах промелькнула тень — та самая тень, которая выдавала лихорадочную работу подсознания, пытающегося сложить разрозненные кусочки пазла в единую картину. Тем временем в палате 417 разворачивалась сцена, которую ни один из участников не рискнул бы назвать спокойной. Ада, едва услышав оглушительный вопль Рюгуджи, подскочила на кровати, как ужаленная. Пружины матраса жалобно скрипнули, капельница опасно закачалась, а её собственная многострадальная рука, всё ещё забинтованная, взметнулась в воздух в совершенно несвойственном для неё паническом жесте.       — Дракен, какого хуя! — выпалила она, и её голос, сорвавшийся в высокий, почти писклявый регистр, звучал скорее испуганно, чем гневно. — Ты для чего так кричишь?! Весь этаж переполошил! Ты хочешь, чтобы сюда прибежала вся больничная охрана и увидела меня здесь?! Живой?! После того, как я официально «мертва»?!       — Я кричу?! — взревел парень, и его лицо, до этого бледное, пошло красными пятнами. — Ты мне только что сообщила, что Майки, президент «Тосвы», мой лучший друг и названый брат, поцеловал тебя! Наследницу клана Уэно! Под дождём! Около больницы! И ты, вместо того чтобы немедленно оттолкнуть его и бежать без оглядки, позволила этому случиться! Какого, спрашивается, хрена, Уэно?! Ты хоть понимаешь причинно-следственную связь?! Ты понимаешь, почему он после этого пришёл ко мне и устроил допрос с пристрастием?! Да потому что он почувствовал! Почувствовал, что это была ты!       — Я не знала, что так получится! — огрызнулась девушка, и её щёки, до этого тронутые лёгким румянцем, запылали от возмущения. — Всё произошло слишком быстро! Он схватил меня, я была в шоке, я не ожидала! И вообще, с каких это пор я должна перед тобой отчитываться, Рюгуджи?!       — С тех самых, когда ты втянула меня в эту многослойную ложь! — парировал Кен, наставив на неё указательный палец, словно дуло пистолета. — Ты пришла ко мне и попросила помочь тебе скрываться! Ты сделала меня своим соучастником! Я рисковал своей дружбой с Майки, своей репутацией, своей совестью — всем! — чтобы прикрывать твою задницу! И теперь ты мне заявляешь, что ты, оказывается, ещё и целовалась с ним, пока я лежал тут с дыркой в боку и врал ему в лицо?!       — Я не целовалась с ним! — взвилась Уэно, и её голос зазвенел праведным негодованием. — Он меня поцеловал! Это большая разница! И я оттолкнула его! Почти сразу! Через несколько секунд! Может, через пять! Но я была в шоке!       — В шоке она была! — передразнил Дракен, но в его голосе уже начали проскальзывать нотки сарказма. — Наследница Уэно, гроза улиц, правая рука своего брата, была в шоке от поцелуя! Ты кого угодно можешь уложить на лопатки, включая вооружённых наёмников, но от поцелуя ты растерялась! Расскажи это кому-нибудь другому!       — Замолчи, Кенни! — рявкнула брюнетка, и в её глазах загорелся опасный, тёмно-красный огонёк. — Ты не имеешь ни малейшего понятия, через что я прошла! Ты не знаешь, каково это — скрываться от человека, который… который… Она запнулась, и слова застряли у неё в горле, отказываясь выходить наружу.       — Который что? — тихо, уже без гнева переспросил Дракен. — Который тебе небезразличен, Ада? Она резко вскинула голову и посмотрела на него с выражением такого глубокого, почти экзистенциального страдания, что он мгновенно пожалел о своих словах. Но было поздно.       — Который мне нравился когда-то, — тихо, почти неслышно произнесла Ада, и её голос дрогнул впервые за весь этот долгий, изматывающий разговор. — Которого я, наверное, всё ещё люблю. Я не знаю, Дракен. Я правда не знаю. Это всё слишком сложно. Я похоронила эти чувства много лет назад, когда уехала из Токио. Но когда он поцеловал меня тогда… они все вернулись. Лавиной. И я растерялась. Я, Уэно Ада, растерялась. Считай это минутной слабостью, если хочешь. Но не смей меня за это осуждать. Дракен медленно, очень медленно выдохнул. Его плечи опустились, а гнев, только что кипевший в его груди, утих, сменившись смесью понимания, сочувствия и глубокой, братской заботы.       — Я не осуждаю, — произнёс он тихо. — Прости. Я не имел права кричать на тебя. Просто… я испугался. За тебя. За Майки. За всех нас. Это всё слишком… запутанно. Я не знаю, как нам теперь всё это разгребать.       — Я тоже не знаю, — эхом отозвалась Ада, и на её губах расцвела горькая, усталая улыбка. — Но мы разгребём. Вместе. Ты, я, Такемичи, Каору, Баджи, все, кто в курсе. Мы справимся. Должны справиться. Она замолчала, и в палате повисла та особая, комфортная тишина, которая наступает после бури. А затем, словно вспомнив что-то важное, Рюгуджи кашлянул и строго посмотрел на неё.       — Кстати, о том, как ты выражаешься, — произнёс он, и его голос зазвучал с той особой, отцовской интонацией, которую он приберегал для воспитания молодняка в «Тосве». — «Какого хуя»? Серьёзно, Уэно? Ты — наследница одного из самых влиятельных мафиозных кланов Токио. Ты — девушка, чей гардероб соответствует уровню моделей на подиуме. Ты — человек, чьи манеры и этикет безупречны настолько, что позавидовала бы сама императрица. И при этом ты грязнословишь, как сапожник?! Где твоё хвалёное воспитание?!       — Каору тоже матерится, как пьяный матрос в шторм, — парировала девушка, закатывая глаза. — И вообще, я была в стрессе! Имею право! И не тебе меня отчитывать, Кенчик! Ты сам материшься через слово! Вспомни, что ты кричал про шорты Такемичи!       — Одно дело — материться мне, мужику, вице-командиру «Тосвы», — взревел блондин, снова закипая. — И другое дело — тебе, роскошной девушке, наследнице клана! Ты должна быть образцом элегантности и утончённости!       — Ой, да кто сказал, что я должна быть образцом?! — брюнетка возмущённо всплеснула руками. — Ты, что ли?! Сам-то ты давно в зеркало смотрелся?! У тебя на башке татуировка дракона, ты ходишь с голым торсом даже зимой и пугаешь прохожих одним своим видом! И ты мне будешь рассказывать про образец?!       — Татуировка дракона — это другое! — отбивался Кен, но уголки его губ уже предательски подрагивали в едва сдерживаемой усмешке. — Это часть моего имиджа! А твой имидж — это холодная, неприступная наследница! А ты ведёшь себя как девица с привокзальной площади!       — Ах, значит, девица с привокзальной площади?! — Уэно прищурилась, и в её глазах загорелся опасный огонёк. — Ну, держись, Рюгуджи. Ты сам напросился. И прежде чем парень успел среагировать, она, с ловкостью, показала ему язык. А затем, для полноты эффекта, скорчила гримасу — ту самую, которую в детстве использовала против Каору. Дракен замер. Он смотрел на неё — на эту невозможную, сумасшедшую, бесстрашную девушку, которая только что обсуждала вопросы жизни и смерти, а теперь корчила ему рожи, — и чувствовал, как внутри него рождается смех.       — Ты невозможна, — выдохнул он, качая головой. — Ты абсолютно, клинически невозможна, Уэно. И, богом клянусь, я рад, что ты жива. Потому что без тебя этот мир был бы чудовищно, невыносимо скучным. Ада улыбнулась — на этот раз тепло и искренне. Она уже открыла рот, чтобы ответить что-то в своей обычной, ироничной манере, как вдруг…       — Интересно, — задумчиво, словно размышляя вслух, произнёс Дракен, и его глаза приобрели странное, затуманенное выражение, — почему ты себя так странно вела, когда только зашла в палату? Ты выглядела так, будто увидела нечто очень… Эффект от его слов был мгновенным и сокрушительным. Ада вздрогнула. Резко. Всем телом. Так, словно через неё пропустили электрический разряд высокого напряжения. Кровать под ней ощутимо дрогнула. Её лицо, только что сиявшее весельем, в долю секунды превратилось в гипсовую маску — безжизненно-белую, застывшую в выражении запредельного ужаса. Зрачки расширились, поглотив радужку почти целиком. А затем в её голову ударили голоса. Лавина. Цунами. Сотни, тысячи голосов, хлынувшие в сознание разом. Они наслаивались, перебивали, создавая невыносимую какофонию: крики боли, хрипы умирающих, детский плач, мужские проклятия. И сквозь весь этот ад пробивался один голос. Голос девушки. Мелодичный. Вкрадчивый. Обволакивающий.       «Убей. Убей их всех, Влада… Зачем ты прикидываешься белым кроликом, когда внутри тебя живет волк? Зачем ты блокируешь воспоминания? Ты — не Уэно Ада. Ты — Влада. Ты не принадлежишь этому миру. Ты послана сюда чтобы закончить этот цикл… Вспомни себя. Моя Влада». Ада согнулась пополам, сжимаясь в комок, и издала сдавленный, рваный выдох. Её руки взметнулись к голове и вцепились в волосы с такой силой, что костяшки пальцев побелели.       — Ада?! — Дракен подскочил на кровати. — Ада, что с тобой?! Она не слышала. Перед её внутренним взором, как в кошмарном калейдоскопе, проносились образы: сгнившие трупы, целая комната, заваленная разлагающимися телами; широкая, безумная улыбка на женском лице, перепачканном кровью; её собственные руки по локоть в крови, сжимающие рукоять огромного ножа; и безумный, заливистый смех, её собственный смех. Ада замерла. Полностью. Абсолютно. Её спина медленно выпрямилась, словно под управлением потустороннего кукловода. Руки безвольно упали на колени. Подбородок вздёрнулся вверх, открывая беззащитную шею. Она стала абсолютно белой — той белизной, которая свойственна не коже, а мрамору или савану. А затем её глаза открылись. Зрачки — огромные, чёрные, бездонные — поглотили радужку почти целиком. Этот немигающий, остекленевший взгляд не выражал ничего. Ни боли. Ни страха. Ни узнавания.       — Ада… — прошептал Дракен. — Ада, что с тобой? Пожалуйста, ответь мне. Ты пугаешь меня до чёртиков. Она не ответила. Но её губы начали двигаться. С них сорвался тихий, бессвязный шёпот на трёх языках.       — …не забывай… помни… месть… расплата… снег… кровь… сделка… нравится… Кровать под ней начала дрожать. Дрожь исходила от самой Ады, чьё тело вибрировало на запредельной частоте. Капельница Дракена закачалась, издавая тихое «дзынь-дзынь-дзынь».       — Ада! — парень попытался схватить её за плечи, но она резко, молниеносно ударила себя ладонью по носу. Звякнули кольца. Что-то глухо хрустнуло. Голова Ады дёрнулась назад, но она снова замахнулась и ударила. И снова. И снова. Она била себя по лицу с методичной, безжалостной жестокостью, вбивая кровь обратно в ноздри.       — Ада! — заорал Дракен, рванувшись вперёд. Схватив её за забинтованное запястье, он с силой оттянул руку от лица. — Хватит! Что ты делаешь, чёрт тебя подери?! Остановись! Она замерла. Её рука обмякла. Дыхание замедлилось. Остекленевший взгляд медленно сфокусировался. Зрачки начали сужаться, возвращаясь к нормальному размеру. Кровь ручейком стекала из её носа, капая на безупречно белую простыню. Ада моргнула. Раз. Другой. Третий. И наваждение отступило так же внезапно, как и началось, оставив после себя лишь опустошение, слабость и тупую, пульсирующую боль в разбитом лице.       — Кен… — прошептала она, и её голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Забудь это.       — Забудь, — выдохнула она, и её голос надломился, прозвучав глухо и безжизненно, будто внутри неё оборвалась до предела натянутая струна. — Просто сотри это из памяти. Этого не было. Ничего не было. Она подняла на Дракена тяжёлый, измождённый взгляд, и в её расширенных, всё ещё хранящих отголоски пережитого ужаса глазах цвета запёкшейся крови не осталось ни тени былого вызова. Ни привычной, отточенной до совершенства колючей иронии, ни инстинктивной попытки выстроить оборонительный барьер — ничего, что составляло бы её привычный арсенал. Лишь всеобъемлющая, граничащая с опустошением усталость — та самая, глубинная, что накапливается годами, спрессовываясь в недрах души и не находя выхода. Она вяло, почти механически, поднесла свободную руку к лицу и зажала переносицу. Кровь всё ещё сочилась — тёплая, густая, липкая, — просачиваясь сквозь пальцы, унизанные массивными серебряными кольцами, и окрашивая металл в тусклый, болезненный багрянец. Затем она отвернулась, устремив пустой, невидящий взгляд в угол палаты, где стена смыкалась с потолком, и в этом движении — нарочитом, почти демонстративном отстранении — проскользнуло нечто до ужаса детское, абсолютно беззащитное. Именно так отводят глаза провинившиеся дети, застигнутые врасплох за чем-то постыдным: с отчаянной, иррациональной надеждой, что если они не будут смотреть на взрослого, то и сам взрослый, повинуясь какому-то чудесному закону мироздания, попросту перестанет существовать. Однако Дракен не исчез. Он остался на месте — взъерошенный, бледный до синевы, с наполовину выдернутой из вены иглой капельницы, из которой редкими каплями всё ещё сочился физраствор, оставляя мокрые разводы на скомканном больничном одеяле. Он смотрел на неё широко распахнутыми глазами, в которых застыло выражение абсолютного, всепоглощающего непонимания. Его взгляд, обычно источавший непоколебимое спокойствие и уверенность, сейчас пылал взрывоопасной смесью страха и ярости — той особой, режущей ярости, что рождается не из гнева, но из мучительной, унизительной беспомощности перед чем-то, что невозможно ни постичь, ни взять под контроль.       — Что значит «забудь»?! — взорвался он, и его голос, всё ещё севший и хрипловатый после недавнего крика, зазвенел от негодования. — Ты только что на моих глазах превратилась в какого-то… одержимого! В кого-то, кого я совершенно не знаю! Ты сидела здесь и несла какую-то бессвязную ахинею на трёх языках, тебя трясло, как в эпилептическом припадке, ты разбила собственное лицо в кровь, ты смотрела сквозь меня с таким выражением, будто я — пустое место, будто меня вообще не существует в твоей реальности! И после всего этого ты спокойно предлагаешь мне «забыть»?! Ты серьёзно, Ада?! Ты отдаёшь себе отчёт в том, как это выглядело со стороны?! Ты выглядела как… как… Он запнулся, судорожно подбирая нужное слово, и в его потемневших глазах промелькнуло нечто, сильно смахивающее на испуг.       — Как умалишённая, — произнёс он наконец, и слово это рухнуло в ватную тишину палаты, как не подлежащий обжалованию приговор. — Как человек, который полностью утратил связь с действительностью. Ты наносила себе удары по лицу, Ада! Самостоятельно! С хладнокровием и методичностью бездушного автомата! Я пытался тебя остановить, хватал за руки, кричал, но ты меня даже не слышала! Что это, чёрт возьми, было?! Что с тобой происходит?! И даже не пытайся сейчас заявить, что это не моё дело, потому что после всего, что между нами произошло, после того ада, который мы прошли вместе, — это самое прямое моё дело! Ты — моя зона ответственности! Твоя безопасность, твоё психическое здоровье, твоя жизнь — это всё моё дело, хочешь ты того или нет! Ада медленно, почти неестественно плавно, повернула голову и встретилась с ним взглядом. Кровотечение из носа почти остановилось, но на её лице — на скулах, подбородке, над верхней губой — застыли рваные, небрежные разводы, придававшие её облику трагическое сходство с героиней какого-то мрачного, декадентского спектакля. Она нахмурилась — не гневно, не раздражённо, а скорее обречённо и бесконечно устало, как человек, которого силой принуждают говорить о том, о чём он поклялся молчать до гробовой доски.       — Это не твоя забота, Рюгуджи, — отчеканила она, и её голос, всё ещё надтреснутый, приобрёл ту особую, ледяную сталь, которая неизменно проявлялась в нём всякий раз, когда кто-либо осмеливался пересечь невидимую, но непреложно очерченную границу. — То, что здесь произошло, касается исключительно меня. Это моё персональное бремя. Мои внутренние демоны. Мои личные скелеты, которым самое место в глубине шкафа. Ты не в состоянии мне помочь. Вообще никто не в состоянии. Поэтому я прошу тебя — просто забудь. Сделай вид, что ты ничего не видел. Это оптимальный исход для всех заинтересованных сторон.       — Оптимальный исход?! — взвился Дракен, и костяшки его пальцев, вцепившихся в край одеяла, побелели от напряжения. — Ты вообще способна слышать себя со стороны?! Ты только что… Он осёкся на полуслове. Потому что за дверью палаты — за той самой дверью, которая, как они оба наивно полагали, была надёжно изолирована от внешнего мира, — внезапно материализовались голоса. Первый — встревоженный, взлетающий до фальцета, насыщенный плохо замаскированной паникой голос Такемичи. Он звучал неестественно громко, почти карикатурно громко — именно так говорят люди, которые отчаянно пытаются кого-то предупредить, но лишены возможности сделать это прямо и вынуждены прибегать к топорным, шитым белыми нитками уловкам.       — Майки-кун! Майки-кун, прошу тебя, подожди секунду! Я действительно считаю, что нам не следует туда входить! Возможно, ему просто приснился кошмар? Чрезвычайно реалистичный кошмар! Или, может быть, он уронил что-то тяжёлое? Или, допустим, у него случился… э-э-э… острый мышечный спазм? Непроизвольный! Судорожного характера! От которого люди издают громкие звуки! Такое бывает! Я читал об этом! В авторитетном медицинском журнале! В приёмном покое, пока дожидался приёма! Честное слово! А затем прозвучал второй голос — спокойный, как безветренное зимнее небо, и такой же холодный. Голос Манджиро. В нём не было ни злости, ни подозрительности — лишь та особая, гранитная уверенность человека, который привык получать ответы на любые свои вопросы, невзирая на обстоятельства.       — Такемичи, отойди в сторону. Я намерен выяснить, почему Кен-чин кричал. Это не был обычный крик. Это был крик человека, столкнувшегося с чем-то… невообразимым. И я выясню, с чем именно.       — Но Майки-кун!..       — Я сказал — отойди. Раздались шаги — размеренные, тяжёлые, неумолимо приближающиеся. И следом — отчётливый звук пальцев, сомкнувшихся на дверной ручке. Эффект, который эти звуки произвели на Аду, был мгновенным и сокрушительным — словно в неё произвели выстрел из крупнокалиберного орудия прямой наводкой. Она содрогнулась всем телом, подавившись вдохом, и её глаза, лишь мгновение назад тусклые и отстранённые, распахнулись в приступе паники такой интенсивности, что на миг сделались похожими на глаза зафлаженного, загнанного в угол зверя. Вся её деланная холодность, вся многослойная броня, всё её хвалёное, отточенное годами самообладание обрушились в одно катастрофическое мгновение, обнажив под собой живого, смертельно перепуганного человека.       — Нет, — пискнула она, и её голос — обычно низкий, обволакивающий, с баритональными обертонами — сорвался в какой-то почти комариный, панический регистр. — Нет, нет, нет, только не сейчас! Я не готова! Я планировала совершенно иначе! Я хотела… я хотела произвести впечатление! Чтобы это было эффектно! Драматично! Чтобы он увидел меня и лишился дара речи! Кенни, сделай что-нибудь! Сделай хоть что-нибудь, мать твою!       — Да твою ж!.. — выдохнул Кен, и это прозвучало не как осознанное ругательство, а как короткий, концентрированный выброс чистого отчаяния. Он начал действовать молниеносно — быстрее, чем когда-либо за всю свою жизнь, быстрее, чем в любой из самых кровавых уличных стычек, быстрее, чем в тот критический миг, когда вырывал Такемичи из-под колёс несущегося грузовика. Его сознание, прагматично отключив все второстепенные функции — включая попытки проанализировать происходящее безумие и осознать, каким неисповедимым образом его жизнь свернула в этот сюрреалистичный ад, — переключилось в режим чистого, незамутнённого инстинкта выживания. Одним слитным, выверенным движением он ухватил её за плечо — крепко, но в то же время расчётливо бережно, — и практически стащил с кровати. Босые ступни Ады беззвучно соприкоснулись с ледяным больничным линолеумом. Её забинтованная рука мелькнула в воздухе, когда она рефлекторно попыталась ухватиться за спинку кровати, чтобы сохранить равновесие, но Дракен уже направлял её, решительно подталкивая в сторону дальнего угла палаты — туда, где пространство между высоким шкафом для одежды, наглухо задёрнутыми плотными шторами и прикроватной тумбой формировало крошечный, практически незаметный закуток.       — Сюда, — прошипел он, и его шёпот по громкости и накалу эмоций превзошёл бы иной крик. — Быстро. Присядь на корточки. Замри. Не дыши. Не производи ни единого звука. Если он тебя обнаружит, клянусь всеми мыслимыми и немыслимыми богами, я лично тебя убью, причём ещё до того, как это сделает он. Ада, которая при любых других обстоятельствах без промедления парировала бы что-нибудь язвительное и колкое, на сей раз лишь молча, обречённо кивнула. Она рухнула вниз — грациозно, почти беззвучно, словно подкошенная невидимой рукой, — и сжалась в тугой комок в своём импровизированном убежище. Её спина, обтянутая тонким шёлком рубашки, плотно вжалась в холодную стену. Колени подтянулись к груди. Повреждённая рука в бинтах прижалась к животу, а здоровая кисть — та самая, с серебряными кольцами и размазанными пятнами крови, — метнулась к лицу, предпринимая лихорадочные, судорожные попытки стереть предательские алые разводы. Ткань шторы, тяжёлая, пыльная, практически полностью поглотила её силуэт, слив его с тенью, — и лишь самый краешек красной рубашки предательски выглядывал из-за угла тумбочки. Дракен, мгновенно зафиксировав эту деталь, быстро и почти не глядя пнул ткань ногой, задвигая её глубже во мрак. Она замерла. Тотально. Абсолютно. Превратилась в изваяние. В бесплотный призрак. В сгусток тени среди прочих теней. Её дыхание — поверхностное, прерывистое, почти бесшумное — защекотало пыльную ткань шторы у самого лица. Сердце колотилось где-то в районе горла — гулкое, оглушительное, — и она была почти уверена, что этот грохот слышен не только ей одной, но и всему четвёртому этажу больничного корпуса. Каждая клеточка её тела кричала о её присутствии, транслировала в пространство сигнал «я здесь, я живая, я уязвимая», и ей оставалось лишь исступлённо молиться, чтобы Манджиро — с его почти звериным чутьём и параноидальной, граничащей с патологией внимательностью к мельчайшим деталям — каким-то чудом не уловил этого сигнала. Дракен тем временем, ведомый всё тем же первобытным инстинктом самосохранения, рухнул обратно на кровать — резко, неловко, чувствительно задев локтем металлический штатив капельницы и едва не опрокинув всю конструкцию. Он предпринял отчаянную попытку принять расслабленную, естественную позу — позу человека, который просто мирно возлежит в больничной палате и решительно, стопроцентно ничего не скрывает. Результат вышел отвратительный, и он сам это прекрасно осознавал. Его плечи были напряжены так, будто он готовился отразить вооружённую атаку. Его глаза, прикованные к двери, горели лихорадочным, почти безумным огнём. Волосы, и без того пребывавшие в состоянии хаоса, торчали во все мыслимые стороны, придавая ему сходство с человеком, только что выбравшимся из эпицентра урагана. А на смятом одеяле, прямо возле его ног, расплывалось мокрое пятно от физраствора, и чуть поодаль темнели несколько маленьких, но дьявольски заметных капель крови, которые он так и не успел ничем прикрыть. Дверная ручка плавно, неумолимо повернулась.