Город и люди

Любимые улочки моего города стаптываются ногами. Как обычно прохожу мимо подвального магазина рядом с вокзалом. Вечер. Воздух свежий и чистый, прохожие снуют перед глазами. Я останавливаюсь, в метрах пяти от этого магазинчика. Узенькая лестница ведет с улицы вниз, прямо к входу в гастроном. Стою. Стою и наблюдаю за жизнью: кто-то заходит, кто-то выходит, а я как будто замерла. Замерла- и нет больше человека, только взгляд остался. Вижу, как из гастронома выходит пьяный, маргинального вида мужик: грязная, затасканная одежда висит на исхудавшем теле, ногами он перебирает крайне неуверенно, кажется, что они окаменели и больше не в силах подчиняться хозяину. На самом верху лестницы возникает женщина лет сорока пяти, цивильная, в розовом пальто и с причудливыми белокурыми кудряшками. Она спускается в низ, к магазину, навстречу ей вскарабкивается пьяница, шаткая походка и запах перегара ввели даму в ступор. Ослабевшие ноги больше не в силах подчиняться хозяину и мужик теряет равновесие. Изможденное тело балансирует на краешке ступеньки, проходит еще несколько секунд прежде чем он упадет, так и не найдя за что можно ухватиться руками. Он кубарем скатывается по бетонным ступеням, ударяется спиной и головой о распахнутую наружу дверь. Громкий удар и тихий стон. С губ не сорвалось ни единого ругательства. Мужчина встал, и начал свое Танталово восхождение снова, тихонько пробормотав извинения, не адресованные в общем то никому - просто тихое «извините» в воздух, как будто, просил прощения за свое существование, за то, что он приносит неудобства другим людям. Пьяница скрылся за углом, а дама в розовом пальтишке отмерла, встрепенулась и продолжила свой путь к гастроному. «Она не подала руки», - прозвучало в голове гулким эхом. Она могла протянуть руку и предотвратить падение, но предпочла остаться безучастной. Просто стояла и наблюдала, сначала за его жалкими попытками вскарабкаться по лестнице, потом как он теряет равновесие и рыщет рукой в воздухе, в поисках того, за что можно было бы зацепиться. Безмолвно свидетельствовала падение человека. Я постояла еще немного, чертыхнулась и пошла дальше. Весь остаток вечера меня занимали разного рода вопросы: с какого момента времени мы перестали подавать друг другу руки? Каким образом цивильность и честолюбие вытеснило в нас такие чувства, как милосердие и желание помогать? Почему мы решаем не пачкаться об чужое горе и просто наблюдать за человеком в нем прибывающим? Неужели тот, кто увяз в пороках и грязи не достоин простого жеста человеколюбия? Как мы можем говорить о любви к миру, если нам безразличны его обитатели?