Любить и быть любимым

Начинается все так: в какой-то момент Росс осознает, что у него нет достаточных ресурсов для того, чтобы удержать Земо в Рафте в случае, если тот действительно захочет оттуда выйти. Возможно, к осознанию этого его толкает понимание, что тот с завидной скоростью перехватывает контроль над служащими тюрьмы, и, скорее всего, вскоре просто помашет рукой и отправится вместе с ними в открытое плаванье. В любом случае, из Рафта Земо выпускают по какой-то мутной программе реабилитации злодеев на основе остатков Мстителей. Это значит, что Джеймс теперь пересекается с ним на миссиях. Не то, чтобы он против, конечно. Несмотря на то, что ему явно не сдалось ни освобождение, ни мнимое искупление, Земо удивительно послушен и соглашается на все условия - ну, по крайней мере, до какого-то момента. Это никак не исправляет его абсолютно поганого характера, но заметно, что он пытается косить под прилежного и беспроблемного. Для своих целей, разумеется. Все это понимают. Предпринимает ли кто-то хоть какие-то действия на этот счет? Ответ очевиден. Баки на тот момент испытывает к Земо крайне спорные чувства, ведь их расставание у соковийского мемориала оказалось куда более личным, даже интимным, и, увидев бездну под оболочкой из мягких черт, он не мог просто отбросить это теперь. Еще до первого официального столкновения ему довелось мониторить пару миссий из тех, куда Земо был привлечен, и было бы неправдой сказать, что увиденное не впечатляло. В абсолютном большинстве ситуаций тот ожидаемо предпочитает не идти напролом, а, с согласия командира и, реже, без него, потому что суть крайне быстро просекают даже самые упертые и высокомерные, просчитывает всю миссию наперед и заготавливает те инструменты, что позволят ему быть должно полезным и при этом не выступать на передовой. В один раз он берет с собой прилично пластида, и, позволив сокомандникам расчистить путь, взрывает бронированную дверь бункера и оставляет в голове основной цели аккуратную дырку прямо меж глаз. А в другой собственноручно взламывает - отговорившись фразами про нанятых русских хакеров, разумеется - внутренний сервер очередных борцов за несправедливость и натравливает их друг на друга, после чего остается только брать нужных кадров тепленькими. Вместе с этим в ситуациях, когда Земо все же вынужден выступать в роли боевика, он перетекает в совершенно иной модус, отдающий чем-то предельно незнакомым, возвращающим ему почти утерянную за время тюрьмы сталь. Их небольшое приключение во время поисков воссозданной сыворотки было слишком взбалмошным, чтобы давать время рассмотреть стиль боя Земо, и теперь он, прокручивая запись с миссии, с явным удовлетворением отмечает выверенные движения, неуловимую грацию и точные выстрелы, выступая с качественно новой неожиданной стороны. Он возмутительно хорош для человека, долгие годы лишенного практики, хорош близко к грани того, что в целом можно ждать от оперативника, и Баки позволяет себе задержать взгляд на сцене, где Гельмут со знакомой улыбкой в одиночку расстреливает с полдюжины вражеских стрелков, при внешней схожестью с иным собой будучи совершенно иным человеком. Это привычно, привычно наблюдать со стороны: Баки оценивает Гельмута как оперативника на испытательном сроке, делая выводы насчет его пригодности к командной работы и общей ценности, пишет отчеты Фьюри, рассказывая, что при полном нежелании подчиняться без веской на то причины Земо остается крайне ценным одиночным кадром, при должной реализации способным внести огромный вклад в любую операцию. И засматривается на то, как тот с непонятным умиротворением расстреливает каждого из нападающих, целясь каждому в лоб. Баки, семьдесят с лишним лет занимавшийся убийствами, общается на языке войны, и ему кажется, что это позволяет понять ложно простого в вопросах мотивации Земо хотя бы немного лучше. В последний раз он наблюдает за тем, как Земо пускает в герметичное пространство газ, и, оставив ошарашенных товарищей позади, натягивает навороченный респиратор, чтобы беспрепятственно пройти к пульту управления, перекопировать требуемую информацию и беспрепятственно вернуться к успевшей привыкнуть к беспределу поддержке. А потом - Баки смутно представляет, почему - Земо командируют к его команде.

***

Все начинается так: будучи точнее, это не совсем его команда. Его не так часто отправляют на миссии, оставляя только на особо секретные и сложные, потому что демонстрация Зимнего Солдата в поле в случае, если он где-то проколется в процессе, имела бы крайне сложные последствия. Но в те случаи, когда Баки все же идет в поле, команда у него есть - всего шесть человек, все - оперативники-одиночки, обычно работавшие в иных составах или вовсе без них. Набранные лично Баки вследствие привилегии Мстителя. И - Земо. Баки давит тяжелый вздох, прекрасно понимая, что его ждет, но не видит смысла пытаться спорить. Если аж Фьюри придавило, то причины должно серьезные, чтобы это было совершенно бессмысленно. Поэтому он успокаивающе касается спрятанного под курткой ножа и выходит в залу на брифинг, готовый ко всему и даже немного больше. И, разумеется, получает и сказанное почти с придыханием "Джеймс", и лукавую улыбку, и неожиданно тяжелый взгляд. И, разумеется, в том, чтобы вновь говорить с ним после месяцев наблюдения через монитор, тяжело. Он лишь тяжело вздыхает, раскладывает каждому его роль, не пытаясь скрыть, что даже не допускает, что все будет именно так, перепроверяет магазины в своих пушках и командует на взлет. И... Все на самом деле проходит по плану. Это становится главным шоком для Баки: Земо действует в рамках оговоренного - и, честно говоря, справляется на грани идеала - и не говорит ни слова против, проявляя чудеса послушания. Делая для него исключение. Готовый слушать - но лишь его. Нет смысла уточнять, что Земо становится постоянным членом команды, и в честь этого они проводят аж три миссии за месяц - тяжелые и выверенные, они проходят безукоснительно идеально. Он хорош настолько, что ощущается продолжением его самого, и Баки мучительно не понимает, как тот способен понимать его настолько хорошо. Это контраст - того, насколько ироничным и лукавым остается Земо перед миссиями, и того, сколь собранным и послушным он становится во время них. Как и того, что он не говорит ни слова не по делу в поле, когда во все остальное время явственно пытается вывести его на диалог. Баки одновременно понимает и совершенно нет. Проблема заключается в том, что на самом деле ему нравится Земо - возможно, намного сильнее, чем он готов себе признать. Тот Земо, которого ему позволили узнать за те несколько дней попыток решить проблему Разрушителей Флагов. Тот, который даже с фирменно-солдатской выдержкой остается по-кошачьи гибким и почти рисуется, но это никак не влияет на его эффективность. Невозможный, абсолютно невозможный. Как Клинт - обычный человек безо всяких суперсил, который просто не может существовать, но на деле существует. И Земо говорит ему: "Джеймс, читал ли ты Евгения Онегина? Мой отдых в Рафте позволил ознакомиться. Крайне интересное в своей манере повествования произведение..." Говорит: "Готов поспорить, что все они недооценивают тебя, полагая, что четыре километра - твой предел. Я бы хотел знать, на что ты действительно способен, но, думаю, сведений об этом нет даже у восьмого уровня допуска. Это почти печально, ведь в ином случае я бы мог принять меры. Но даже чудесно от того, что это значит, что никто в итоге не знает, насколько ты потрясающ. Это не так плохо..." И Баки знает: и о том, что Земо здесь из-за него, и что он сделал все, чтобы быть рядом, и что будет говорить с ним все равно, и что что-то делает самого Баки в его глазах невероятно важным. И что он будет придерживаться дистанции и ни в коем случае не сократит ее, потому что в нем есть представление об уважении к избранным людям. Баки молчит, но всегда слушает. Иногда ему хочется заговорить. Иногда ему хочется подойти ближе. Иногда ему хочется спросить: ты на самом деле сделал все это просто чтобы стоять вон там и уважать мое право на личное пространство? Но так и происходит. И Земо улыбается, демонстрируя, что его верх мечтаний - просто быть здесь. Просто стрелять, когда можешь взорвать всех к чертям. Просто смотреть. Баки ищет подвох почти целый квартал, когда осознает, что его нет. Земо лишь смотрит - не поедая, не придавливая, лишь смотрит мерцающим взглядом, словно бы видя насквозь, и Баки ощущает, как под кожей оглаживает мягким теплом, и как хочется - сократить дистанцию. Коснуться. Земо - нарушает директиву лишь единожды для того, чтобы снять нацелившегося на Баки неучтенного снайпера, и тем вечером уходит молча, непривычно тихий и столь же непривычно взбудораженный. Земо - не предпринимает ничего для того, чтобы сблизиться, и поэтому Баки приходится делать первый шаг самому. Он изучает его рутину - тот живет на своей квартире, и, в целом, даже вполне свободен в передвижениях, пока не покидает Большое Яблоко, что, впрочем, не мешает ему проводить время активно и с пользой. Отслеживает передвижения и привычки. Вторым его профилем всегда была разведка, но почти все благополучно об этом забывают. Чем он, впрочем, пользуется. Так, когда Земо привычно посещает кофейню, где обычно проводит минимум час за чтением литературы, Баки салютует ему полупустой чашкой с двойным карамельным рафом. Тот, впрочем, не выглядит ни капли удивленным, скользнув на стул напротив. - Здравствуй, Джеймс, - умеренная вежливость, привычная улыбка, кивок, - рад видеть тебя. Ты хотел обсудить что-то, связанное с нашей совместной работой? Баки воззрился на него с нечитаемым удивлением. Сделал глоток. - Нет. Я здесь для того, чтобы поговорить о тебе. Выражение лица Земо, несмотря на сказанное, осталось прежним, и это, учитывая его крайне живую мимику в обыденности, лучше всего отразило замешательство. - Как пожелаешь, - отвечает он спокойно, справившись с собой, - о чем именно тебе хочется поговорить? Мое нахождение в твоей опергруппе? Условия нахождения на свободе? Уход от следования приказам на последнем задании, быть может? - он словно бы вежливо интересуется, как обсуждает виды животных, а не самого себя. На самом деле, язык войны - единственный, на котором Джеймс изъясняется действительно хорошо. Он ощущает затруднение, пытаясь подобрать ответ, и это отдается дискомфортом в районе солнечного сплетения. - Я, - он облизывает пересохшие губы, - тебе нравлюсь? И в этот раз он ловит эмоцию - эмоции - в его взгляде: в основном там удивление, но он замечает и каплю ужаса, и непонятного восхищения. Но, разумеется, Земо безмятежно улыбается, словно бы обсуждал это каждый день, когда он, несомненно, этого не делал. - Я свято уверен, что любой человек, знающий тебя, но не находящий привлекательным и притягивающим, неимоверно слеп, - явственно дистанцируясь, иронизирует он, но Баки отчего-то кажется, что он искренен, - ты не можешь осуждать меня за то, что я в числе тех, кто оказался зряч. Баки покачал головой. - Никто другой не имеет значения. Я нравлюсь лично тебе, Земо? Истинные эмоции приходится считывать полунамеками - то, как Земо нервно сглатывает, и непонятная боль в его взгляде. Во всем прочем он остается примером того, как одновременно можно быть собранным и расслабленным, как будто ситуация полностью под его контролем. Она не была. - Несомненно! - с непонятно горячей полунасмешкой отвечает, все еще выглядя приветливым, - наша совместная работа позволила переосмыслить мое отношение к тебе. Осознать тебя как интересную и многогранную личность. Мне нечего стесняться в том, что я нахожу тебя замечательным. Греховно было бы стыдиться подобного, не находишь? Маска за маской. Истина за иронией. Смысл за смыслом. Земо говорил околоправду, но подачей выворачивал ее столь искусно, словно бы на самом деле она не имела ни малейшего значения. Баки сделал глоток, ощущая вязкость и сладость на языке. - Чудесно, - резюмировал он деланно-легко, - я в тебе заинтересован. Хочу узнать тебя получше. Что скажешь? Словно бы все на самом деле было столь несложно и понятно. Ну, он был хорош в подмене понятий. И отказался распознавать то, какие эмоции мелькнули во взгляде Земо в этот раз. Лишь проследил, как тот поднял уголки губ выше, делая улыбку более уверенной. - Конечно, Джеймс.

***

Все начинается странно - так, как и должно было начаться у Джеймса. Это одновременно до боли типично и слишком странно. Они много говорят. Или нет. Баки не самый разговорчивый собеседник, да и Земо далеко не всегда настроен на размазывание мыслей тонким слоем, но в конце концов они все равно говорят. И Земо улыбается Баки своей кошачьей улыбкой, и этого достаточно, чтобы он тратил на это время. Это всегда нейтральные места. Кафе, парки, библиотеки. Вне работы и вне личного. Бумажные кофейные стаканчики и обертки от уличной еды. Это медленный процесс - они оба слишком закрыты, слишком отстранены. Слишком многое потеряли. Слишком многое могли потерять теперь. Поэтому они вьются вокруг скрипяще-обыденных тем, танцуя, но не касаясь друг друга. У них очень много общего. Но столько разного, что местами Баки кажется, что у него нет ни шанса. Но Земо не говорит ни слова о его малообразованности или непрофилированности, лишь смотрит на него своим мерцающим взглядом и слизывает с губ пенку. Не сказать, что Баки глуп, но у него никогда не было возможности получить образование или пройти курсы. Казалось, что он начал жить войной намного раньше, чем ушел на фронт - еще тогда, когда мощным хуком выносил очередного идиота с ринга, а по венам текло расплавленное железо. Баки Барнс быстро привыкает к снайперке, учится занимать места сверху, и никогда не испытывает проблем с тем, чтобы жать на курок. Возможно, это дается ему слишком легко - достаточно, чтобы для него не было мира там, где нет войны. Солдат был соответствующе обучен. Знал десять языков, ориентировался на местности, имел в голове огромное количество всевозможных справок и мог вслепую собрать и разобрать любую модель. Возможно, он умудрился быть умнее бруклинского Баки, даже оставаясь безвольной марионеткой. - Спасибо за чудесный вечер, Джеймс, - кивает ему Земо, и его улыбка едва доходит до глаз. Он всегда говорит: Джеймс. И Баки в этом видит отражение того, на чье именно приглашение он отозвался согласием. Его до странного греет, что не: Солдат. Он давно не Солдат. Еще дольше - не тот самый Баки Барнс. А Земо смотрит так, словно понимает. На работе ничего не меняется - взгляд Земо не становится менее внимательным, он не перестает улыбаться, и все еще говорит с ним. Или все же меняется - потому что он теперь не выглядит столь вожделеющим, и потому что Джеймс начинает ему отвечать. Иногда. Иногда сокомандники, знающие их общую историю, удивленно на это смотрят, до того момента уверенные, что подобное развитие событий остается где-то на грани фантастики. А Джеймс - отмечает полезность наличия у них с Земо немалого полевого опыта, благодаря которому им удается пересекаться вне работы, оставляя это в тайне. Щ.И.Т. хорош в том, чтобы разведывать все обо всех, но есть моменты, где он все еще предпочитает меньшую информацию большим затратам. Они сходятся в интересах там, где не ожидается - британские криминальные детективы, португальская кухня, музыка. Не сходятся там, где ожидается - Джеймс куда больше любит фантастическую литературу и современный научпоп, а Земо совершенно равнодушен к винтовкам, получая удовольствие лишь от работы с инстинным короткостволом, не пренебрегая в том числе и откровенно устаревшими позициями. Они не обсуждают работу. Иногда они вовсе не говорят, лишь сидят рядом и молчат. Иногда эта тишина кажется Джеймсу приятной. Они водят друг друга в кино, чтобы обоюдно молча - и не очень - плеваться от вкусов друг друга. Когда Земо водит Джеймса на артхаусное кино, в первые разы ему кажется, что тот где-то над ним издевается. Земо, однако- - Гельмут, - он произносит это, что парадоксально, одновременно мягко и уверенно, как если бы силится донести истинное значение этого момента, - меня зовут Гельмут, Джеймс. Я все понимаю, но мы забираем субботы друг друга уже третий месяц. Меня зовут Гельмут. "Земо" - это моя фамилия, мой род. То, что я, к моему глубочайшему сожалению, на сей момент являюсь их единственным членом, вовсе не значит, что это преподносит меня как его олицетворение. ...Гельмут очень осторожен в том, как именно называть их встречи. Возможно, он намеренно избегает слова "свидание". Возможно, он не воспринимает их таковыми. Возможно, он считает, что их не воспринимает таковыми Джеймс. Ему нравится проводить время рядом с Гельмутом даже тогда, когда они совершенно не сходятся в понятиях. Ему нравится видеть его - красивого, такого светлого, улыбающегося, смеющегося. Это стоит того, чтобы он не рассказывал о том, что не так с моментами, когда Гельмут надевает очки. Ему очень идет, в них он выглядит еще мягче и невинней - хотя таковым, несомненно, не является - но Джеймс не может не вспоминать камеру, аварийный свет и красную книжку. Гельмут в целом выглядит обманчиво-мягко. Почти беззащитно, особенно когда опускает официоз и приходит в бледных рубашках и мягких футболках, выглядя скорее очаровательным студентом из филфака, нежели статным бароном мертвой страны. Защищать его, впрочем, желания нет. К счастью, думает Джеймс. но, косясь на Гельмута, думает, что, возможно, тому бы понравилось. Ведь не обязательно быть беспомощным для того, чтобы желать иметь защитника, как не обязательно быть сильным, чтобы стать защитником. Но Джеймсу нравится быть рядом с кем-то, кто сам может дать отпор. Гельмут может казаться слабым - но на практике он слаб лишь в сравнении со сверхлюдьми. К уничтожению которых как вида сам приложил руку, чтобы потом играть в игру без каких бы то явных правил с одним из немногих оставшихся. Джеймс старается не додумывать эту мысль. Потому что она напоминает ему про Стива. Джеймс не думает про Стива. Больше нет. Он продумывает встречи с Гельмутом с той же тщательностью, с которой продумывает миссии. Находит в Нью-Йорке нечто новое, интересное в первую очередь ему самому. И учится улыбаться - не вспоминает, но учится. Он знает, как улыбался Баки Барнс, зовя на свидание очередную девушку. Знает, как именно тот изгибал губы, чтобы казаться обольстительным. Но в улыбке этой самого Джеймса ни грамма, ведь то, что когда-то делало его Баки, давно истерлось в пыль, а на останках родился сначала Зимний Солдат, а потом и он. Поэтому он учится заново, и однажды, ощущая, как в груди зажигается маленькое солнце, улыбается в ответ. В этот день Гельмут на прощание с незыблемой галантностью целует ему костяшки пальцев живой руки, и Джеймс отчего-то ощущает себя бесконечно живым.

***

Начинается все так: их свидания - теперь это совершенно определенно именно они - выглядят так, словно им обоим нет и двадцати. В этом есть свое очарование. Это очарование удваивается, когда Джеймс осознает, что вовсе не хотел бы проводить это время как-то иначе. Возможно, он слишком устал от тяжести. Возможно, даже Щ.И.Т.а для него теперь слишком много, но в итоге он не жалуется. Гельмут кратким кивком принимает неизменное нежелание Джеймса пускать его на личную территорию, словно бы в этом нет ничего странного или даже оскорбительного, и взамен приводит его к себе домой. В его нью-йоркской квартире света больше, чем мебели, но здесь все еще есть шторы, телевизор и мягкий диван, который Джеймс мигом оккупирует, на мгновение задумавшись, что вполне готов на таком жить. Они залипают в передачи от National Geographic, в глупые реалити-шоу и в марафоны кино, давая себе краткий миг передышки между внезапно ставшими слишком частыми заданиями. Гельмут очевидно наглеет, после чего с ногами влезает на тот же диван, игнорируя протянутые ноги и недовольный взгляд, и, устроившись, смотрит на Джеймса так, словно совершил невероятный поступок, пока Джеймс думает, что иногда тот ведет себя хуже ребенка. Гельмут, оказавшись на своей территории, внезапно раскрывается как потрясающий повар, способный сбацать как что-то совершенно незамысловатое, так и изыск уровня лучших ресторанов, не столкнувшись с какими-то особыми проблемами. Джеймс морщится, вспоминая еще русскую пословицу про то, что путь к сердцу лежит через желудок, но еда действительно потрясающая, да и не имеет он ничего против. Гельмут явно отслеживает, что ему понравилось больше, а что меньше, чтобы корректировать расписание, хотя, видит Бог, у него потрясающим выходит абсолютно все. Как следует распробовав плоды его гения, Джеймс лишь дивится, как ему могло быть достаточно простого перекуса в кафе. И Гельмут, явно получающий удовольствие от процесса, с измазанной в соусе лопаткой, улыбающийся и смеющийся, словно нет ничего более естественного, чем создавать на своей кухне маленькие шедевры. Так, выходные превратились в маленькие уголки спокойствия, когда они могли просто лениво переговариваться, смотреть передачи, есть что-то, гулять и обсуждать все, что хочется обсудить. Они краткие и тайные, но Джеймс неумолимо тяготеет к тому, чтобы возвращаться к ним. Но вне них из раза в раз Щ.И.Т вспоминал про их существование, дабы выдать очередную задачу, словно бы Гельмут рядом с Джеймсом априори является гарантией, что его инкогнито раскрыто не будет - и это почти смешно, если не задумываться, что ему неизвестны вторые и третьи смыслы и мотивации, что подобно блужданию в тумане. Очередная миссия кажется даже слишком обычной, уровнем знатно ниже, чем те, что они выполняли обычно, оппоненты не вызывали ни малейших опасений. Несмотря на это, Джеймс принял нужные меры предосторожности, и был прав: мощный взрыв электрического пола разом обрубил всю связь, оставив их на позициях в полном одиночестве, связанных лишь выданными заранее командами. Джеймс продолжил двигаться вперед, уповая на то, что команда соответствовала плану, и его ожидания, по всей видимости, оправдались: вражеская подмога никак не появлялась, нужные двери были вскрыты дистанционно. Даже теперь все шло согласно плану, несмотря ни на что. Это отдавалось гулом мрачного удовлетворения - по крайней мере, им удалось сработаться. Но- Там, где была запланирована точка сбора, оказалась чертова мясорубка - ошибка прогнозирования? Джеймс мигом отыскал взглядом в толпе своих людей, желая убедиться, что все под контролем, и едва успел отправить пулю в голову парню, подошедшему к Гельмуту со спины. И больше не останавливался, пока залитая кровью зала не опустела. Дав потрепанным сокомандникам жестом команду подождать, он совершенно нелитературно схватил Гельмута за шкирку - привыкшие к его подходу люди, впрочем, даже глазом не повели - и оттащил его, не упирающегося, но вполне литературно объясняющегося, в одно из прилегающих помещений. - Погоди, Джеймс, на самом деле, должно быть, нам дали некорректные оперативные данные, проблемы которых проявились только на подступах к центральным помещениям, - спокойно уточнил Гельмут, точно не был облачен в тактическое облачение и перемазан кровью, а посещал какой-нибудь светский раут, - до определенного момента никаких нареканий не было, все оставалось в пределах прогноза, я полностью уложился в рамки плана- Джеймс поцеловал его. И искренняя ошарашенность у Гельмута во взгляде, и понимание, что у него в этот раз нет ни капли контроля, и жар в венах- Он силился передать: я, черт побери, волновался за тебя, ты не имеешь права умереть вот так, в рядовой миссии, у нас еще долгая дорога вперед, и ты не можешь сойти на полпути из-за пули в спину. Жалкое мгновение потерянности - и Гельмут вновь сориентировался, притягивая Джеймса еще ближе и целуя, пока в легких вовсе не остается воздуха. Они оторвались друг от друга с явным нежеланием, тяжело дышащие, с искрами безумия во взглядах, и - застряли во взглядах друг друга, словно бы силясь передать через них все то, что затруднительно озвучить. - Неожиданное развитие событий, - отметил Гельмут с нервным смешком, явно силясь вернуть себе контроль над ситуацией. Он неловко, в чем-то неверяще улыбался, - но... спасибо, Джеймс. Спасибо. И он нахмурился, уловив в его интонации и выражении лица что-то фундаментально неправильное. Как если бы он все неправильно понял, и с каждым мгновением лишь пуще в этом убедился. - Это не было первым и последним поцелуем, - наконец понял Джеймс, и выражение лица Гельмута заметно дрогнуло, - да, на эмоциях, но это не ошибка и не извинение. Я поцелую тебя вновь. Но не здесь. Улыбка его стала тверже, словно бы обрела действительный фундамент. - Конечно, Джеймс, - Гельмут благосклонно кивнул, ощутив, что вновь контролирует ситуацию, - это было бы чудесно.

***

Все начинается так: они встречаются, и Джеймс познает Гельмута - Хеля, он начинает звать его Хелем, потому что "Гельмут" разит официозом - с качественно новой, крайне интимной стороны, где тот мил до невозможного. Он сталкивается с тем, что Хель: - Невероятно любит целоваться и обниматься, пусть даже в первое время, словно бы еще не уверовав в собственное счастье, очевидно зажимался. Джеймсу потребовалось время, чтобы убедить его в том, что все в порядке, чтобы в итоге получить невероятно тактильное чудовище, вознамерившееся вылизать его полностью. - Будучи в комфорте, беззастенчиво носит все, что только пожелает, от тяжелых пальто и плащей в пол, до викторианских или лолита-стайл платьев, заставляющих его выглядеть чем-то невероятно возвышенным, до розового кигуруми в виде единорога, которое стало для него полной неожиданностью. И никакое из облачений не могло помешать ему залезть Джеймсу на колени и начать обниматься. - Радуется даже простым касаниям - как с его, так и со своей стороны. Джеймс заставляет его плавиться под прикосновениями, ощущая взрыв ощущений на грани сенсорного перегруза, но и сам любит трогать, и осторожно гладит по коже, и непонятно-сильно любит задерживаться на шрамах, особенно на стыке, лишь немного надавливая подушечками пальцев на них, дабы ощутить твердость рубцов. - По сути, тот еще тролль: однажды он собрал ему бенто для перекуса на миссии, и Джеймс, открыв его уже на месте, обнаружил издевательски-идеально свернутых сосисочных кальмаров с глазами, мультяшных рисовых котиков с элементами из нори, и - по центру всей композиции, разумеется - свернутый в овал золотистый омлет, на котором кетчупом выведено сердечко. Возможно, Джеймсу и понравилась сама еда, но сокомандникам внезапно стало очень интересно, какую такую девушку он себе подцепил, а Хель стоял в стороне и явно смеялся где-то внутри. Он заглядывает в квартиру Хеля или спит в ней почти каждый день, когда паранойя-в-вакууме наконец дает свою трещину, и он ведет его к себе. Максимально спорная по эмоциям ситуация: Хель знакомится с Альпин. Альпин большую часть времени в силу вечных разъездов живет у престарелой соседки Джеймса, но, будучи умной и потрясающей кошкой, еще не послала его к черту, зато водит нос от простых катышков и требует только элитный корм. Ленивая, грациозная - кажется, что Хель встретил свое кошачье воплощение. К его удивлению, Альпин и Хель не сходятся, и регулярно шипят друг на друга, отвоевывая территорию. Территория пролегает через него самого, и иногда это несколько ошарашивает. Но Хель в целом сейчас открывается с иной стороны - в открытую делает глупости, явно ощущая непонятное удовольствие с того, что имеет права не быть вечно рациональным и последовательным, не смущается ничего. Как некто, кем он мог быть когда-то раньше, когда жизнь еще не перемолола его в труху и заставила самому собраться обратно. Пит подсовывает Джеймсу однажды, явно подгадав, статью и передачу с соковийского телевидения, где есть Хель, и он в потрясающем винно-фиолетовом с белым платье, и с ним под руку Хайке - та, кого он знал до сего момента лишь по фотографиям, в темно-розовом, игнорирующая всех вокруг, кроме него, улыбающаяся и высоко поднявшая голову, невыносимо-красивая, как если бы ангел снизошел на землю, чтобы воплотиться в людском обличье. Где-то глубоко внутри Джеймс регистрирует желание расплакаться от осознания, насколько потрясающей была жизнь Хеля до случившегося в Соковии, но он, наверное, уже давным давно разучился плакать. Вместо этого он лишний раз, будучи непривычно тихим, обнял Хеля, и тот молча гладил его, оставаясь вполне умиротворенным до момента, пока не решил, что траур подзатянулся, и не укусил его куда-то под челюстью, уже сотый, пожалуй, раз обновляя постоянно заживающий след. Однажды Хель сделал Джеймсу ванную, залив туда с полдюжины разных бутыльков и оставив бомбочку, которая на какое-то время окрасила воду вокруг цветными струями под би-флаг. Это все, что действительно стоит знать конкретно об этой ситуации. Когда у Альпин закончилась еда, а ее любимая игрушка в виде розового осьминога уже выглядела так, словно ее кто-то переварил, они вместе пошли в зоомагазин... Хель очевидно очаровался, разглядывая анкетки продающихся животных, и все пошло не по плану настолько, насколько должно было. В итоге он обратился к заводчикам, отстегнул приличную сумму... Джеймс даже не удивился, когда узнал, что он взял себе корги. В конце концов, ему давно пора было перестать удивляться идиотичности происходящего вокруг. Корги, по неизвестным ему причинам, носил теперь имя Генерал и был несносным комком безумия, при этом неглупым, но таким говнюком. Еще и резвым - на меру корги уж точно. Марафоны по квартире были чем-то незабываемым. А потом как-то вышло, что у Генерала в квартире Джеймса и тарелка, и поилка, и туалет, и две трети его игрушек, а Альпин, отнесясь к парню очевидно благосклонно, даже не пытается отогнать его, словно бы вовсе не считая за угрозу это вечно улыбающееся нечто. В целом, можно сказать, что эти двое даже подружились, и подружились достаточно, чтобы сидеть впритык вдвоем на подоконнике и задумчиво разглядывать виды, разве что не обсуждая мимо проходящих людей. При этом сам Хель от Генерала в чистом восторге и готов его на руках носить, и тот регулярно посещает кучу каких-то крутых процедур, и от случая к случаю во время миссий остается на попечении специально обученного человека. Джеймс на то лишь закатывает глаза, хотя ему, по правде говоря, хочется улыбаться. В избранные дни они вдвоем занимают пресловутый диван и часами лежат в обнимку, смотря сериалы, пока Альпин и Генерал либо лежат под боком, либо пытаются разворотить квартиру. Хотя, по правде говоря, смотреть сериалы с Хелем затея крайне сомнительная: он либо спойлерит повороты, которые знал заранее, даже если вы договорились о том, что включать, уже на месте, либо предугадывает их, после явственно довольно улыбаясь, когда все происходит именно так. Это невыносимо и предельно очаровательно одновременно. И Хель, уже совершенно точно не издеваясь, относится к нему, как к принцессе. Если, конечно, в принцессам можно лезть лизаться и кусаться, чтобы потом наслаждаться твердой хваткой. Но он целует ему костяшки пальцев так, словно бы в мире нет ничего более ценного, и это настолько интимно, что от осознания его сердце проваливается куда-то в желудок. А еще Хель готовит ему вкуснейший чай каждое утро. И желает добрых снов, даже если на улице уже рассвело. И... Они настолько привыкают целоваться, что Джеймс с адового недосыпа чмокает Хеля прямо на очередном митинге, и еще минуту не замечает странных взглядов и одного крайне довольного. Так что в итоге Щ.И.Т. и Мстители все же поголовно узнают про их отношения. И, несомненно, обсуждают их весь следующий месяц.

***

Все начинается так: Мстители рассказывают Джеймсу, что Хель - плохой человек. По правде говоря, у них есть все причины так говорить. По правде говоря, Джеймс даже с ними согласен, ведь Хель осознанно шел на ужасные поступки, не будучи склонным к тому, чтобы как-либо себя оправдывать. Но это не мешало ему быть хорошим и осознанным партнером, который уважал его и, возможно, любил. А что негативные пятна на прошлом... Что же, Джеймс был самым разыскиваемым заказным киллером мира. Не ему говорить про мораль и праведность. Итак, Мстители - ладно, далеко не все, но их большинство - говорят: Бак, он тебя попользует и выкинет, ты сам потом пожалеешь. Говорят: Бак, он террорист, которому место за решеткой, он того не стоит. Они так и говорят: Бак. Как когда-то говорил Стив Роджерс. Джеймс лишь надеется, что однажды им надоест. И активно пользуется возможностью касаться Хеля теперь еще и на работе. А Хель, явно заметив его поползновения, на одном из митингов залез ему на колени с видом явившейся королевы, да там и просидел, игнорируя взгляды и просьбы поддерживать рабочую обстановку. Единственной причиной того, что их продолжали ставить в одну команду на миссиях, оставалось то, что Щ.И.Т. после собственного падения и воскрешения стал куда менее формальным, и в итоге Фьюри, явственно закатив свой единственный глаз, просто забил на это, заранее понимая, что вся это морока того не стоит. В конце концов, они эффективны. Эффективны достаточно, чтобы в итоге выбить себе отпуск. Проводят ли они его достаточно эффективно? Говоря об этом, стоит начать с того, что Хель купил краски. То, что он умеет рисовать, в какой-то момент стало для Джеймса чем-то крайне удивительным. Это потом он, оглядываясь назад, спрашивал себя, как мог даже не задумываться. В конце концов, Хель был аристократом. Было бы почти странно, если бы он не занимался искусством. Так, Хель кивает на стоящие на небольшом отдалении баночки с особой краской и неожиданно вежливо предлагает: - Я бы хотел разрисовать твою металлическую руку, Джеймс, - как если бы изначально был уверен в том, что тот согласится. Джеймс какое то время думает о том, чтобы отказаться просто назло, а потом осознает, насколько это инфантильный подход, и соглашается. Сидеть на месте неподвижно приходится довольно долго, но Зимний Солдат был приучен к тому, чтобы сохранять единое положение тела часами. А Хель все это время, даже не прерываясь, все говорит и говорит: он рассказывает про то, как обучался рисованию и как переживал первичное отторжение от него из-за того, что его заставляли очень много работать над академическим стилем, но смог перерасти его и найти собственное очарование в процессе, как рассказывает и про то, что у него было время обновить свои навыки сначала в немецкой тюрьме, а после и в Рафте, потому что у него никогда не было действительных проблем с тем, чтобы получить все требуемые инструменты. На последнее Джеймс лишь усмехнулся - кто бы, блин, сомневался. Он, несмотря на очевидную заинтересованность, не стал смотреть на сам процесс, будучи уверенным, что Хель сделает все потрясающим. Его бионическая рука не передавала всю полноту ощущений, но он все равно чувствовал - нажим мягкой кисточки, легкую щекотку, ложащуюся на вибраниум мокрым следом краску. Это было по-своему занимательно. Но и невероятно красиво тоже - когда Хель закончил, улыбаясь подобно сытому коту, и Джеймс взглянул на свою руку, он обнаружил искусно вырисованную сочетанием белого и золотого цветочную лозу, оплетающую черный металл плотными кольцами, змеясь от кисти вверх и оканчиваясь на стыках, уходя вниз, под кожу. И мысль о том, что теперь она выглядит чем угодно, но совершенно точно не оружием, до непонятного сильно согрела его сердце. Хель и сам посмотрел на результат с явственным восхищением - не к себе, но к итогу, к руке и к Джеймсу - во взгляде, после чего предельно осторожно погладил по руке от плеча вниз, а потом взял за пальцы и трогательно поцеловал костяшки, где золотые линии истончались и обрывались. - Ты - произведение искусства, Джеймс, - с улыбкой сказал он, выглядя до крайности влюбленным, - и я рад сделать таковым и твою важную часть. И как его можно было не поцеловать?

*

Хель представляет Джеймса никак иначе кроме как арт-объект и демонстрирует на выставках.

*

У недовольных он уточняет: "Вы хотите сказать, что Джеймс - не произведение искусства? Леди, пожалуйста, присмотритесь внимательнее, вы явно что-то упустили".

*

Джеймс привыкает и перестает закатывать глаза где-то через неделю.

***

Тридцатого июня они выходят на парад гордости. И если Джеймс просто одевается по погоде, то Хель выбирает элегантное коктейльное платье в розово-фиолетово-синих цветах и выглядит как принцесса. Парад - море из людей, шумное и гулкое, переливающееся на волнах, полное счастливых людей, желающих лишь любить. и Хель ведет его за собой в его эпицентр, улыбается и шутит, и искренне поздравляет, и это настолько светло и чисто- Хелю рисуют на щеках би-флаг, и он словно бы становится еще красивей, чем раньше, хотя, казалось бы, куда. И вся эта движуха делала его настолько моложе, словно бы он был совсем зеленым еще мальчишкой, только закончившим школу, еще не видевшим крови и боли. И вольно-невольно, но Джеймс тоже вливается в обстановку, и на душе отчего-то становится так легко, как до этого бывало только в квартире Хеля, и он, черт, не знает ни одного человека здесь, но паранойя молчит, словно бы решив сделать перерыв в бесконечной борьбе за безопасность. Словно бы желая сказать: так, теперь ты здесь, ты там, где должен быть, и теперь ты можешь позволить себе отпустить. И когда к ним подлетает лучащаяся счастьем девочка-репортерка, вся в радуге, и что-то щебечет, явственно желая узнать, что они тут забыли и кто они вообще такие, Джеймс с непонятным воодушевлением заявляет: - Я - Баки Барнс, и я здесь, потому что я люблю своего парня. И целует радостно-удивленного Хеля в улыбку, ощущая, как в теле селится бесконечное тепло.

***

Заканчивается все так: они любят друг друга. И в какой-то момент этого достаточно.