Попутчица

      Поезд Кисловодск-Москва нёсся между полей. Плотно покрытые травой, с раскатившими далеко друг от друга шарами-деревьями.       Во втором вагоне не слышалось даже храпа. К окну прижалась носом девушка в розовой полосатой пижаме, с одною длинною, тонкою, растрёпанною косой. В самом же углу на противоположной нижней полке сидела женщина в широком, белом, с изображёнными на нём розовыми цветами платье и качалась, держась руками за лицо.       Не спали только они. На той полке, на которой сидела женщина, спала лицом к стене другая, укутанная по самый подбородок одеялом. Из-под него торчало только плечо, одетое в светлую розовую кофту. На верхней полке, которая над девушкою, спал, развалясь, широко расставив руки, мужчина.       Ирина, а так звали неспящую женщину, мучилась глубоко внутри себя. Чтобы никто не увидел и не услышал этого, она закрылась руками, прикрылась светлыми, жёсткими волосами.       Ночью ещё она пришла в вагон. Приоткрыла дверь, и сразу ей в глаза бросился белый, яркий свет ночника, висящего над головою девушки. Девушка же сама приподнялась, шевельнула губами, испугалась, наверное. Ирина и ушла, шепнула проводнице: «Нельзя ли в другое купе? А то я стесняюсь, не хочу людям мешать». Проводница же, такая, как и Ирина, крепкая, высокая, только рыжеволосая, чуть ли не за руку отвела её к купе, сама приоткрыла дверь и, под качку, провела инструктаж: туалеты там, кипяток там; бельё уже в купе, так что идите и спите.       Ирина вошла на цыпочках. Всё та же девушка приподнялась опять, закрылась одеялом до самой шеи и одними глазами, светлыми, большими, наблюдала за Ириной. Мать же её, женщина в розовой, с серыми полосами пижаме, сонная, толком не продрав глаза, сдвинула все их чемоданы в одну кучу, подала постельное бельё и опять завалилась спать, сказав только дочери, чтоб та недолго сидела. Девушка же, чуть Ирина влезла наверх, выключила свет. Ирина наблюдала за ней снизу: укуталась в одеяло по самый лоб, шмыгнула туда с телефоном, просвечивающим сквозь одеяло, потом вынырнула, взяла банан и стала тихо его жевать.       А у Ирины, как назло, засветился телефон. Она его всяко пыталась отключить, боясь, что её по нему могут выследить. Да и телефон был не её – сестрин. Сестра дала, чтобы обезопасить. Да всё равно не вышло – выследили.       Ирина попросила девушку помочь ей телефон выключить; та тихонько, почти неслышно пискнула, включила подсветку у своего телефона, он всё гас, гас, а Иринин никак не отключался. Наконец и его протянула ей девушка, в ответ на благодарность опять так же тихо пискнула и юркнула с головой под одеяло, утянув с собою телефон.       И Ирина тоже уснула. Покойно, крепко, ни о чём не задумываясь. Только слышала сквозь дрёму, как отъехала дверь, видела узкую светлую полоску, тень, выскользнувшую из купе… Потом всё опять смолкло, и Ирина проспала до утра. Она и стеснялась их, и боялась за себя, что даже не стала далеко убирать платье – свернула, сунула под подушку, одеяло тоже сунула под неё и спала в широкой белой майке, босая, чувствуя ногами, как дует кондиционер.       А потом наступило утро. Встали белые, дымчатые облака, посинели, оголилось солнце на миг, потом его опять затянуло тугими, как резина, серыми облаками. Так и глядело утро в эту тонкую полосу.       Проснулась Ирина рано – от тревоги. Та её разом усадила, стоило чуть увидеть качающийся, с дырками кондиционера потолок. Ирина провела руками по волосам, убрала со лба слипшиеся, вздохнула и, сама не веря в случившееся, выдохнула, почти упала телом на согнутые колени. Она осторожно, перегибаясь через бортик, поглядела, на месте ли её сумка. И уронила голову на грудь, улыбаясь – на месте. Спортивная, с торчащею из бока бутылкою она показывалась из-под нижней полки.       Ирина надела платье, расправила широкие, вольно, как птицы, разлетевшиеся складки и выскользнула в коридор. Они неслись, стуча по шпалам, вдоль полей. Её не арестовали. Даже никто не поинтересовался ею. Ни проводники, ни соседи по купе.       Напившись кипятку целый стакан, она вернулась в купе и увидела – вчерашняя девушка уже не спит; сидит, прижавшись через тонкую подушку плечом к стене, то ёрзает, то замирает и смотрит всё, смотрит в окно. В Ирине разгорелась уже затухшая было тревога. Ноги похолодели; она с трудом порывисто вздохнула, уселась на ходуном ходящую полку, нашла в сумке валерьянки баночку, выпила и, закрыв лицо руками, так и сидела.       А перед глазами всё вспыхивал огонь, быстро пролетающий вдоль всего дома и объявший его. Вскинулись огни до крыши, раскачали её на своих руках и откинули, далеко откинули. Раздался крик. Внутри у ней всё содрогнулось, слёзы выступили на глазах. Шелестели, как в ураган, липы над головою. От дома пахнуло, жаром – и дома как не стало. Весь выгорел, дотла, мигом.       И она, не чувствуя рук, ног, чувствуя один только холод, объявший всю её, побежала в свой дом. Взбежала, хлопнула дверью, швырнула сумку под кровать, схватилась за голова и, дрожа, вначале булькнула, потом разревелась. Всё внутри тлело. Тлело, как подымался дымок на домом.       Потом она, почти уже сонная, ватными руками стянула платье, кинула его за печку, вытерла с носа, со щёк следы сажи и поглядела сквозь зеркало в свои глаза – огромные, водянистые, с расширившимися зрачками. И повалилась в постель.       Потом всё прошло, как рукой все страхи сняло. На пепелище приезжала полиция, натянули эту полосатую ленту, исходили там всё вдоль и поперёк, почесали головы, походили, расспросили, даже в дом Ирины заходили. Она встретила их, поёжилась будто бы от сожаления, помотала головою: «Нет, ничего не знаю» – и выпроводила их, попотчевав чаем и вареньями со своего огорода.       Тогда всё и началось.       Муж, ласковый, тихий старичок, всё больше времени проводил на огороде, копался в огурцах, накрывал их плёнкой, по утрам снимал, с леечкой ходил поливал, собирал яблоки в большие берестяные корзины, таскал коробки помидор; зимою же они пили чай, смеясь, спали на широкой пуховой перине, ходили в платках да в ватниках, ходили с работы вместе под бледнеющим небом, под зажигающимися фонарями…       А потом муж умер и остался только памятник из черного камня с высеченными на нём портретом, эпитафией и годами жизни. Вокруг всё порастёт теперь травою, ведь Ирина даже к могилке его не сможет ходить, далеко будет. Только солнце, может быть, будет светить и блестеть сквозь листву.       Поезд понёсся тарахтя, подскакивая на шпалах.       Девушка сползла с подушки, дёрнула несколько раз за жалюзи, так их и не закрыла и, укутываясь одеялом, сжалась вся да и задремала.       Ирина осталась одна.       Муж её так и останется в памяти станичников мягким, помятым старичком с полностью седой головой. Все бабы ходили к ней, сидели подолгу, обнимали за плечи и говорили ей, что жизнь продолжается, что Серёженька был очень хорошим человеком, царствие ему небесное, но всё же… Ирина отворачивалась, не слушала их слова и в один момент огорошила соседей – свой сад с двадцатью сотками она продаёт и уезжает в Ростов. Как бы ни вздыхали соседки, жалея её бедную, отговаривать не стали.       Но её отъезд был не просто так, не только по смерти Серёжи решён. Она чувствовала мокрое, горячее, псиное дыхание в спину и предчувствовала, что скоро вся череда их преступлений будет раскрыта.       Не так просто они были, Ирина и Сергей, скромные работящие ставропольцы. Ограбления, поджоги. Только не убийства. Лишь тот первый раз, когда дом вспыхнул, в нём погибли люди. Больше Ирина на это не решалась.       В своей спортивной синей сумке она везла деньги, прежде хранящиеся в сундуке. Сундук тот стоял в углу их гостиной ещё с незапамятных времён. Большой, дубовый, застеленный белою с красною вышивкою салфеткой, он никому никогда не мешал и никто на него никогда внимания не обращал. Стоит и стоит. Над ним ещё и полки, заставленные книгами и своими цветами.       Ирина выгрузила оттуда рубашки, скатерти, аккуратно сложенное кружево, яркие платки и сарафаны, пуховые подушки – всё старое, сухое, холодное. И там, в отворот наволочки одной из подушек, были вложены перевязанные резинкой купюры. Другие лежали запелёнатые в платки. Ирина их аккуратно вынула, разложила на ковре и пересчитала. Всё верно, столько и должно быть. Потом, взяв жёлтую, от времени едва не проржавевшую майку Серёжи, она завернула их в неё и вложила на самое дно сумки, примяла руками и поверх сложила все свои платья, балетки.       Только всё сложив, она выдохнула. Присела отдохнуть на сундук, сложила руки на коленях и огляделась. Всё-таки не хотелось ей покидать родной дом. Синие, зелёные стены с шелушащейся краской, застеленный клеёнкой стол, с трещинами и двойною рамой окно – всё было близко. Но что-то, похожее на усталость, успокоило. И уехать оказалось гораздо легче, чем она думала.       Гораздо больше её раздражала жалость соседей. Глубоко внутри точил червячок. Не надо, недостойна, вы даже не знаете, что я делаю!       Под окнами маршрутки с нею прощались многие. Бабы в тёмных, с ярким узором халатах и с косынками на головах махали руками, кто-то смеялся и при этом утирал глаза платком. Маршрутка тронулась, в окно подуло, и вскоре родная станица скрылась за насыпью, покрытой травой и цветами.       Ирина и сама утёрла слёзы. Быстро, рукой. И стала глядеть в окно на исчезающие поля, коров и пастухов.       Она доехали до Невинномысска, до позднего вечера ждала на полустанке, в окружении одного заброшенного, изнутри поросшего травою и деревьями дома.       Ирина подняла голову, почувствовав шевеления рядом, и пересела в самый край полки. Женщина проснулась и глядела на неё. А девушка опять приникла головою к окну, но стоило только матери её шевельнуться, села, обхватила руками колени и смущённо улыбнулась.       Разговор пошёл на обычные темы: огород, погода, про то, что её попутчики ехали домой в Кострому, путешествовали по Минеральным водам.       Скоро и отец свалился с полки. Свалился, не иначе. Слез он весь красный, шмыгнул носом, вытер его.       Говорили они до самой Россоши. Но говорила по большей части женщина. Была она полная, в широкой, розовой, полосатой кофте с двумя хвостами волос – одним повыше, другим пониже.       И Ирина, хотя и побаивалась, почувствовала себя в своей тарелке. На вопросы отвечала бойко, со знанием дела и даже стала посмеиваться над девушкой. Началось с того, что девушка помотала головой на слова Ирины о том, что дома подружку ждут, чтобы все новости рассказать, и сказала, что её лучшие подружки – бабушки; а на слова, что такой возраст, когда бабушки уже уходят на второй план, помотала головой и стала по-прежнему молча глядеть в окно.       Остаток пути прошёл весело, но Ирина вдруг ни с того ни с сего перепугалась и за двадцать минут до остановки ушла стоять в тамбур вместе с сумкой.       Она вышла в Россоши. Шумный, полный ларьков и провожающих перрон впустил её в себя, она упала в него с облегчением, как выдохнула.       Стояли поезда серые, с красными узорами и тёмными надписями. Она шла и оглядывалась. Ей нужен был Егор, деверь её. Не с одним мужем они всё дело проворачивали, но и с ним тоже.       Она прошла газетный ларёк со стеклянными витринами, заклеенными журналами, и ларёк, где продавали сухофрукты, стоящие в пластиковых контейнерах на обозрение всей пыли, слетающейся от поездов, когда увидела Егора. Рубашка была ему широка, как и брюки. Очки он нацепил криво. Только и торчала что седая, тёмная голова.       Ирина подошла к нему с улыбкою, поставила сумку на перрон, и они разговорились, далеко не отходя от ларька с сухофруктами.       – Ну, всё привезла? – спросил он, сияя тёмными глазами из-под очков.       Она улыбнулась.       Они разговорились о всякой ерунде, о кабачках на огороде у его жены Марины, о времени, когда прибывает маршрутка. Он взял её сумку, взвалил на плечо, постучал по ней, покивал, широко улыбаясь и сияя, и пошёл через толпу. Она пошла за ним.       Теперь должно было сесть им всем на другой поезд в Москву.

29 июня - 1 июля 2021 года