Ловушка для родителей

Roxette — Crash! Boom! Bang! — То, что нужно! — мамин голос полнился энтузиазмом: видимо, она наткнулась на оставленные в коридоре коробки. — Спасибо, Гарри! — крикнула она на тон выше. Удивительно, но мистер Поттер услышал – даже пробурчал что-то в ответ из кухни. При желании это можно было принять за «не стоит благодарности». Роза поднялась чисто механически, неожиданно почувствовав, как резко выпрямляется ее расслабленная спина. Она присела на корточки и автоматическими, годами натренированными, движениями принялась собирать бумажный мусор в общую кучу. В отношении дочери Гермиона свято верила в чудеса трудотерапии и учила делать руками все что только можно, не прибегая к помощи магии или помощи того, кто владел магией. Внутри у Розы что-то сжалось. Обида на мать была привычна. Она была такой же частью ее жизни, как утреннее умывание. Роза уже едва ее чувствовала. Скорее, даже не чувствовала, чем чувствовала. Обида напоминала о себе только странным, почти не поддающимся описанию ощущением – как будто иногда у нее вытягивают что-то из-за ребер. Роза тихо чертыхнулась, обрезавшись о край листа, и пососала палец. Концентрация. Она взбила одну из пострадавших подушек и, поднявшись, положила на диван. Концентрация. Гермиона появилась не сразу. Вначале в зал ворвалась стопка книг. Немного покачнулась, верхняя книжка даже съехала и едва не плюхнулась на пол – благо, ею вовремя успели упереться в стену, – следом из-за дверного косяка выплыла мать. Каштановые волосы Гермионы, чуть темнее, чем у дочери, и раза в два длиннее, были закручены в пучок, небрежно скрепленный ястребиным пером для письма. Наряд состоял из заляпанного чернилами светлого пиджака, надетого поверх красной блузки, и тоненьких туфелек на каблуках; их она сжимала в свободной руке. Все эти признаки за милю вопили о крайне тяжелом и утомительном рабочем дне. Розе часто говорили, что она похожа на мать. Наверное, со стороны виднее. В одном Роза не сомневалась – фигурой она и вправду пошла в мать: обе стройные, с узкими бедрами и маленькой грудью. Только мама по-настоящему красивая – высокая и гибкая, а Роза – метр с кепкой, симпатичная, но не более того. Со своей копной темных волос, похожих на воронье гнездо, и безликими серыми глазами, Роза видела себя тряпичной куклой рядом с Барби – Гермионой. А чего только стоила мамина походка! На нее до сих пор оборачиваются на улице. Роза же вечно шаркает ногами. Однажды, правда, она тоже привлекла к себе внимание окружающих – когда свалилась с лестницы. Слизеринец Скорпиус Малфой, который до этого исторического момента, называл ее «ходячим недоразумением», быстренько переименовал ее в недоразумение падучее. Конечно, было обидно, но Роза старалась не подавать виду. «Наверно, я просто пошла в отца, — успокаивала она себя. — Разве в том, что мы похожи, есть что-то плохое? Наоборот!» Девочка застыла, вглядываясь в родное лицо. Роза часто видела, как все ее кузены — да и просто посторонние дети — висли на своих матерях, как на деревьях, обнимались, кричали. Она на секундочку представила, как виснет на Гермионе, и тут же испуганно тряхнула головой. Сама мысль об этом казалось абсурдной, лишенной логики и здравого смысла. Даже в раннем детстве Роза никогда не позволяла себе выходить за границы в присутствии матери. Она стыдилась своего поведения и боялась, что мама, ее во всем идеальная мама, разочаруется в бестолковой дочке. Желудок Розы сжался в тугой комок. Только сейчас она осознала, что все это время тетя Джинни внимательно наблюдала за ней, а вернее – за целым калейдоскопом эмоций, вспыхнувшем на ее лице. — Ну же, Роза, помоги мне! — нетерпеливо поторопила ее мама. Девочка резко дернулась и пришла в себя. — Да, конечно! — пожалуй, вышло немного громче, чем следовало бы. Она вихрем метнулась к Гермионе и подхватила верхние книжки. Мама тут же облегченно выдохнула и облокотилась спиной о стену. — Мерлин, как я устала, — она зафинтила туфельки в угол и провела освободившейся рукой по кудрявым чуть влажным от пота волосам. Ее теплые золотисто-карие глаза немного прикрылись, гримаса напряжения на лице треснула, уголки губ приподнялись. — Джинни, это ад, — выговорила она задушенным голосом. — Знаю, милая, — миссис Поттер отвечала с дружелюбной насмешкой. — Я жена главного аврора. Не поверишь, но фразу «Джинни, это ад» я слышу в формате двадцать четыре на семь. Роза усмехнулась, складывая мамины талмуды на стол и попутно заталкивая ногой под диван порванный учебник Альбуса — потом достанет, без бесконечных лекций об уважительном отношении к книгам. Ее взгляд метнулся к притащенному мамой добру. «Специфика поведения оборотней-переярок в рамках колониального образа жизни». Только Гермиона Уизли могла выбрать такую книгу. Роза бросила очередной быстрый взгляд на мать. Та, казалось, совершенно не услышала слов Джинни: продолжала свои сентенции тем же обессиленным, но оттого не менее возмущенным тоном: — И еще этот соплохвостов Дрейк! — мать сильнее откинула голову, по-прежнему не открывая глаз. — Он ворвался в мой кабинет буквально за сорок минут до конца рабочего дня и потребовал – слышишь, потребовал! – что бы к завтрашнему дню у него на столе лежал подробный отчет о всех, цитирую, «изученных и неизученных» особенностях Юго-Восточной колонии оборотней! Какого черта?! Он – глава Сообщений, а не мой непосредственный начальник! Мало того, что это форменное превышение должностных полномочий, так он еще едва не смёл с моего стола всю документацию! Я не понимаю, как в такие-то годы он может скакать по кабинетам, как горный козел! — Он просто козел, — вставила свои пять кнатов Джинни, принимаясь подбирать с пола игрушки Лили. Роза послала ей благодарный взгляд. — Именно, — согласилась Гермиона, отлипая от стены. Она была до такой степени занята своим рассказом о работе, что совсем не замечала окружающего беспорядка. — Я лично закажу выпивку на оба наши Отдела, когда его наконец сместят, — последние слова она произнесла таким твердым тоном, что, казалось, гвозди вколачивала. Одновременно с этим оставшиеся в ее руках книги с мощным хлопком опустились на тот же столик. Удивительно, что он до сих пор не треснул, оскорбившись. Но эффект вышел сильным. Миссис Поттер даже на какое-то время потеряла нить разговора. — На твоем месте, я бы первом делом снабдил дипломатов, — заговорщицки произнес дядя Гарри. Роза повернула голову и увидела его самого – с сонной Лили на руках. Он стоял прямо под тусклым плафоном бра, сделанного «под старину», исходящий от лампочки слабый свет серебром подсвечивал его виски. Ранняя седина. Пораженная Роза внезапно поняла, что до этого момента никогда не замечала, каким седым он был. До такой степени она привыкла к его похожей на воронье гнездо черной шевелюре. — У них там настоящая Третья Магическая. Готов биться об заклад, что Малфой потребует сделать день отставки Матиаса Дрейка национальным праздником. Ну или хотя бы объявит своим выходной. Так что, дорогая, винишко – это к ним. Гермиона натянула улыбку. Джинни наигранно стукнула себя по лбу: — Кто вы такие и куда вы дели моего мужа и мою невестку – главных инициаторов ненавидимой всеми антиалкогольной кампании? Дядя Гарри хмыкнул и убрал несколько непослушный рыжих прядей дочке за ушко. Маленькая Лили издала полуфыркнье-получиханье и безрезультатно попыталась разлепить глаза, но, когда отец аккуратно чмокнул ее в висок, тут же расслабилась и окончательно обмякла. Роза краем глаза наблюдала за ними, попутно выдергивая из ворса ковра крохотные перышки. И почему ей нельзя пользоваться магией?! Она была твердо уверена, что промежуток от шестнадцати до семнадцати самый отвратительный в жизни любого волшебника. Вроде бы вот-вот, еще совсем чуть-чуть и ты свободен – свободен от всех дурацких ограничений в виде периметра школы, от осуждающих взглядов взрослых, от почти маггловской беспомощности… Но нет! Не сегодня, не завтра, не даже послезавтра… Иногда Розе казалось, что она скорее засунет свою гордость в одно место и пойдет засосется с уже упоминаемым Скорпиусом Малфоем где-нибудь в мужском туалете, чем станет наконец совершеннолетней. И плевать, что у него такое высокомерно-брезгливое лицо! Испуганная ходом своих мыслей Роза резко помотала головой и напомнила себе: Скорпиус Малфой похож на гигантскую белобрысую змеюку, в клыках которой хватит яду отравить целый город! А целоваться с ним вообще не безопасно для жизни: не дай Мерлин, еще травонешься, да так, что простым промыванием не отделаешься – может даже концы потом двинешь!.. Интересно, а какое у него будет лицо, если она прямо перед ним откинется? Злорадное? Или… Да ну, бред – наверняка совершенное равнодушное. Ему нет дела не до какой-либо конкретной полукровки, но и до всех полукровок в этом чертовом мире в целом. Словом, ортодоксальный расист! Из ее груди вырвался нервный смешок. «И о чем я думаю?» Роза, конечно, уже давно установила, что она дура. Но то, что она дура абсолютная и стопроцентная – это все-таки открытие. —…ты сможешь поймать леприкона и загадать ему один выходной день! — Судя по тому, как Гермиона готовится, сразу после этого выходного Магическая Британия рухнет! Квартира заполнилась смехом. Роза подняла голову. Так, наверное, выглядело Золотое трио в школьные годы, если бы на месте Джинни стоял ее отец, – склонив к друг другу головы, на фоне бордовой стены, немного растрепанные и с такими лицами, будто что-то замышляют. Не хватало только мантий и герба Гриффиндора за плечами вместо рисунков тушью, которые висели на стенах гостиной. Гермиона прижимала к груди книгу, Гарри откидывал со лба назойливые волосы и то и дело задевал локтем рамку, заставляя нарисованный Розой Тауэрский мост опасно покачиваться. Интересно, что бы делал Рон?.. Роза заправила кудрявую прядку волос за ухо и откусила пирожок. — Юго-Восточная колония оборотней уникальна, Гарри. — Я знаю. — Она располагается на территории сразу двух государств. Это не просто потенциальный конфликт с автономным образованием – это потенциальный конфликт с другой страной! — Я знаю. — Туда лучше не соваться, тем более такой толпой, если у вас нет достаточного количества доказательств того, что, как ты говоришь, эти оборотни занимаются контрабандой маггловского оружия. — Я знаю это, Гермиона. Так же, как я знаю и то, что три дня назад в Ирландии был теракт. И это не утечка газа, и не возвращение ИРА.(1) Наши оборотни засветились. — Пока что это только догадки, улик нет. Или вам удалось что-то раскопать? — Нет. Именно поэтому мы готовим не план перехват, а всего лишь безобидное лесное барбекю… — Нет-нет-нет, Гарри, даже не думай начинать снова! Я лично ни за что не буду принимать в этом участие! Я подготовлю вам всю нужную информацию, все документы, выделю сотрудника из своего отдела, Мерлин, даже накачаю успокоительным Дрейка, но, пожалуйста, без личного присутствия. У меня слишком много работы. — А теперь подумай еще раз. На территории магического заповедника «Розовый лес», к слову, уникального природного заповедника, аналога которому нет в мире, уже продолжительное время фиксируются миграции оборотней Юго-Восточной колонии – к слову, уникальной магической колонии, аналога которой нет в мире. Параллельно в прилежащих к заповеднику маленьких городках начинает всплывать незарегистрированное маггловское оружие, причем в больших объемах. От пистолетов до минометов. Неужели у умнейшей ведьмы столетия сейчас не возникла хотя бы капелька желания увидеть все своими глазами и разгадать неразрешимую загадку? — У умнейшей ведьмы столетия запланирован благотворительный вечер в рамках Г.А.В.Н.Э. И я уже отправила все приглашения. Твое, в том числе. При этих словах на лице дяди Гарри появилась настолько дипломатически тонкая улыбка, что Роза даже перестала меланхолически жевать пирожок. Да-а… Г.А.В.Н.Э. Самое забавное, что оно продолжало существовать парадоксальным образом. Гермиона до такой степени была увлечена идеей спасения «жестоко эксплуатируемых» и так вдохновенно вещала об этом, что это мешало собирать ей членские взносы. Отсутствие членских взносов в корню подрывало ее деятельность. Ей приходилось работать усерднее – усерднее печатать плакаты, усерднее собирать подписи по знакомым, усерднее обрабатывать меценатов, так что в конечном итоге ее переставали пускать дальше приемной и стола секретаря. Это был порочный круг. Кстати говоря, Роза втайне подозревала, что именно из-за Г.А.В.Н.Э. маме не давали главу отдела.

* * *

Драко дали главу отдела, а для Малфой-мэнора в общем-то ничего не изменилось. Когда-то эти резные двери распахивались и впускали в огромный сверкающий холл толпы гостей – таких же сверкающих, надушенных, в бриллиантах и мантиях за сотни галеонов, с родословными длиной в Темзу. Они были сливками сливок, и белые стены Малфой-мэнора как ничто иное подчеркивали их статус. За приглашение сюда готовы были отдать последние деньги, фамильное кольцо бабушки и девственность дочери. Поместье купалось в шампанском, укрывалось шелками юбок хихикающих длинноногих ведьм, тонуло в дыму, когда аристократы за закрытыми дверями курили тентакулу, – оно жило своей особой, лишенной забот жизнью, наслаждаясь каждым днем, каждым балом, каждым суаре, каждым обедом и приемом, пока эльфы шныряли туда-сюда с подносами виски, переливающегося на свету как расплавленные драгоценные камни. Малфой-мэнор сам был главной драгоценностью в диадеме на зеленых лесных волосах спящей красотки Англии, в платье в клетку, с вечно заплаканным лицом и туманом в заспанных глазах, которые наверняка были такого же серого, как у отца, цвета. Так продолжалось до тех пор, пока война не перевернула все с ног на голову. У Англии по-прежнему было заплаканное лицо и серые отцовские глаза, но Малфой-мэнор теперь собирал не дорогих гостей, а паутину, нити которой тянулись по всему особняку как боевые, оставшиеся от войны шрамы. Кэролайн смахивала ее, когда доходили руки, потому что на самом деле это было никому не нужно. Даже Драко, который цеплялся за остатки родовой гордости, как младенец за ночной горшок. Редкие приемы, сотрясающие особняк от крыши до фундамента, были похожи на предсмертные судороги, поместью требовался ремонт, а по широкой парадной лестнице из белоснежного мрамора обычно поднимался всего один человек. Сам Драко Малфой, который с громким хлопком аппарировал на порог и заклинанием распахивал двери. Скорпиус соскочил на ступеньку ниже, когда отец наконец соизволил появиться, и нахмурился. Он ничем не отличался от себя, поднимающегося по лестнице вчера, или позавчера, или пять лет назад. Сколько Скорпиус себя помнил, Драко поднимался по лестнице в черном наглухо застегнутом пальто, приглашал журналистов, отравлял окружающий мир недовольством, трахался с женщинами, давал взятки и ругался с Матиасом Дрейком. Иногда ему казалось, что это все, что Драко делает. —…пришло сообщение: министерство Замбии готово передать Лондонскому музею магической артефакторики найденную на раскопках печать Сигил, — частил светящийся гусь, быстро-быстро перебирая полупрозрачными крыльями, чтобы не отставать от отца. Тот стремительно преодолевал ступени и, казалось, совсем не обращал внимания на тянущийся за ним Патронус секретаря. Замыкал процессию саквояж, который летел чуть в отдалении. — Вышлите им корреспондента «Пророка», кого-нибудь из моих замов, кто лучше смотрится на колдографиях, с письмом, полным моих самых искренних благодарностей, в зубах. Неужели вас нужно учить всему, Стюарт? — Драко даже не повернул головы. Несмотря на раздражение в голосе, его лицо оставалось безразличным. — Нет, мистер Малфой! Считайте, что уже сделано, сэр. — Дальше. — Италия пока что не готова присоединиться к санкциям, принц Монако снова замечен в клубе «Ре-эм», — как заученное стихотворение вещал гусь, — Франция предоставила личные дела своих студентов по обмену, Япония отказывается поставлять шерсть кицунэ по закупочной цене прошлого года. Они ссылаются на сезон цунами и просят плюс пятнадцать процентов… — Завтра, завтра, все завтра! Есть что-то действительно срочное? — Ирландское министерство грозится выслать наших дипломатов, если вы лично не принесете официальные извинения, мистер Малфой, — голос гуся затихал с каждым словом, — после вчерашнего инцидента с их пресс-секретарем, — закончил он совсем задушено. Драко стал подниматься медленнее, закуривая прямо на ходу. Он достал из-за полы пальто дорогой портсигар, раскурил сигарету палочкой. Только замерший под потолком саквояж и едва приподнятые брови выдавали в нем сосредоточенную мыслительную деятельность. — Ну что ж, мы поможем отвести душу нашим уважаемым ирландским друзьям, — тут Драко поравнялся с сыном, два раза похлопал его по плечу и пошел дальше, как будто Скорпиус был новобранцем в корпусе дипломатов, а Драко был слишком занят, чтобы спросить его имя. Не то что бы отец вел себя с подчиненными как ублюдок… обычно он просто вел себя как ублюдок. — Свяжитесь с Финниганом и остальными. Пусть они аппарируют с международной площадки завтра в час – нет, в два дня, когда все уже вернутся с обеда. На мгновение на бесстрастном лице отца очертилась такая страшная улыбка, словно на том обеде должны подавать сердце, душу и почку его злейшего врага. Серебристо-голубая дымка вокруг Патронуса стала тревожно-белой. — Вы хотите отозвать дипломатов? Сами? Без предупреждения за двадцать четыре часа? Но ситуация на ирландской границе… Мракоборческий отдел воспротивится! Они требуют от нас участия в расследовании! — Гусь, неловко хлопая крыльями, завис перед дверью рабочего кабинета мистера Малфоя и перекрыл путь. Драко, не моргнув и глазом, прошел сквозь него. — Может быть, мы не будем делать этого хотя бы так демонстративно?.. — почти пропищал секретарь, как только разорванные энергетические клочки снова собрались в фигуру птицы. Отец тем временем стягивал пальто. — Мы уже установили, что вы больны, Стюарт? Свет, исходящий от Патронуса, невыгодно оттенял мешки под глазами Драко, пока он проворачивал ключ в замке дубового секретера. Кабинет заполнял дым, гуся – неловкость. — Д-да, мистер М-малфой… — Организационным бессилием, — скучающе заключил отец и оперся ладонями в стол, склоняясь над какими-то бумагами. — Передайте мое распоряжение в Дублин. — Мне стоит оповестить мистера Дрейка? — Завтра я скажу ему сам. Скорпиус почесал шею, наблюдая за отцом с верхних ступенек лестницы. До чего спокойно он звучал! Даже для себя – человека, привыкшего держать лицо да попивать кофе и перед стаей голодных аллигаторов. Издержки профессии. Все Министерство, от последней прыщавой практикантки до самого Министра, знало о том, что Драко Малфой и Матиас Дрейк яро ненавидят друг друга. Драко Малфой считал, что Матиас Дрейк непозволительно стар, а Матиас Дрейк считал, что Драко Малфой непозволительно молод. Словом, они дружно (это было единственное, что они делали дружно) сошлись на мнении о том, что возраст друг друга их категорически не устраивает. Ситуация осложнялась тем, что по долгу службы они должны были видеться чаще, чем все остальные главы отделов: как ни крути, внешняя политика и пути сообщений уж слишком сильно связаны. Еще больше ситуация осложнялась тем, что Дрейк во всеуслышание заявлял о своих радикальных взглядах времен войн с Гриндевальдом. Согласно его убеждениям – то есть, убеждениям военного времени, в котором старик бессовестно застрял, – «таких ПСов, как этот ваш Малфой, надо к стенке ставить и Аваду в лоб! А вы ставите его во главе дипломатического корпуса!». Скорпиус не представлял, каких титанических усилий стоило отцу не сделать наоборот и не запустить Аваду в дрейковский лоб. «Продолжать жить для этого старого маразматика будет большим наказанием», — всякий раз говорил Драко Малфой. И Матиас Дрейк продолжал жить. А пока он продолжал жить, двое руководителей министерских отделов продолжали мелочно, как школьники, пакостить друг другу. Наверное, в прошлой жизни Дрейка звали Уизли. Роза Уизли. — Вы свободны, Стюарт. Гусь рассыпался прямо в воздухе как разорванная нитка жемчужных бус. Пучки света запрыгали по гладкому паркету, отполированному настолько, что по нему можно было кататься на коньках, пока окончательно не растаяли у самых ног Скорпиуса. Поразительно, как Патронус Стюарта оставался ярким, как он вообще не исчез, после такого времени работы с Драко. Драко Малфой был дементором. Он носил только черное и высасывал из людей счастье и радость жизни одним лишь взглядом. — Кэролайн просила нанять кровельщиков, — Скорпиус выступил из тени, закладывая руки в карманы брюк. Он независимо перекатился с пяток на носки, смотря на серебристые, отделанные галунами портьеры кабинета. Мэнор был пуст, огромен и тонул в полумраке. Мальчик слышал эхо своего голоса. — В Западном крыле потекла крыша. Отец поднял голову и моргнул. — Я оставлю ей чек, — после паузы сказал он. — Хорошо, Драко. — Тебе вовсе необязательно называть меня… — Я скажу ей, Драко, — надавил Скорпиус без капли выражения. У него был хороший учитель. — Хорошо, — выдохнул отец вместе с облаком сигаретного дыма. В потемках его белые волосы казались одного с ним цвета. Драко Малфой поморщился, когда ослабил на шее галстук, потом он расстегнул запонки, снял часы, положил их рядом с пепельницей. Затушил окурок. Все его движения, лаконичные, точные, пусть и усталые, смотрелись настолько правильном в темном кабинете, среди мебели из зеленой кожи и графитовых штор, что аж скулы сводило. — На следующей неделе приезжает французский посол с дочерью, — Драко откупорил бутылку. — Ты будешь нужен мне в своем самом обходительном виде. В ответ только хлопнула дверь. Не заругались портреты предков на стенах; их рамы были пусты. Не вздрогнул испуганно проходивший мимо домовой эльф с подносом; много лет никого из них уже не было в поместье. Не раздалось и звука после того, как Драко неспешно налил себе виски. Он как никто понимал: древний род умирал, и никакие должности, никакие достижения и никакие взятки не могли его спасти. Наследие Малфоев лежало в руинах.

* * *

Книги лежали аккуратными стопками на столе, игрушки теснились в пакете у стены, обклеенной фотообоями с каким-то городским пейзажем, горка перьев в углу совсем не портила бежевый ковролин, и только снующий в опасной близости от стеклянных дверей шкафа снитч заставлял Розу напрягаться. Она возблагодарила Мерлина и Моргану, когда Альбус сунул его в карман джинсов и гостиная, вся такая теплая, бордовая и гриффиндорская, окончательно успокоилась. — Годрик, Роза, почему учебник валяется под диваном? Это была первая фраза, которую сказала Гермиона Уизли, в девичестве Грейнджер, после того как ее убедили-таки посетить Ирландию. Она держала толстовку Джинни, пока миссис Поттер обувалась, и сканировала Розу от косматой головы до пят. — И тебе привет, мам, — вдруг огрызнулась девочка. — Роза Цисса Уизли, что за тон! Роза и не думала отвечать. Она молча давила в себе приступ раздражения. Ее отвратительное второе имя являлось самым большим наказанием в жизни. Наверное, поэтому она всегда возвращалась домой не позже девяти вечера: просто не вынесла бы, если бы мама стала звать ее на всю улицу ночью, когда все точно всё услышат, от первой до последней буквы. А мама точно бы так сделала. В этом «Цисса» между «Ц» и «А» затаилась кошачья кличка, причем какой-то вредной жеманной кошки из рекламы дорогущего паштета, которая спит на расшитой подушке и носит на шее колокольчик. Насколько кровь отлила от умнейшего мозга Гермионы Уизли во время родов, что она решила так назвать собственного ребенка? Не говоря ни слова, Роза выдернула книжку из-под дивана и всучила Альбусу. — Что за тон? У кого-то эти дни? — попытался поддеть ее кузен, не глядя засовывая учебник в рюкзак и поигрывая бровями, но Роза запечатала его, не разжимая зубов: — Заткнись. Гермиона поджала губы. Гарри и Джинни были той семейной парой, которая стоит в прихожей, натягивая уличную обувь, и спрашивает не то у друг друга, не то у хозяев дома: «А мы со всеми попрощались?» или… — А мы все взяли? — Мерлинова борода, женщина! Ты уже спрашивала пять минут назад! — Джеймс высунулся в дверной проем с лестничной площадки. Альбус, не останавливаясь, впечатал ему ладонь в лицо и вытолкал обратно. — Это не значит, что я ничего не забыла, — бросила Джинни, вытянув шею и вглядываясь вглубь квартиры. Под сдавленное «Придурок!» она снова шагнула к Гермионе в прихожую. — Спускайтесь вниз, я вас догоню, — Джинни улыбнулась мужу через плечо и на мгновение придержала рукав его иссиня-черной формы. В этом жесте чувствовалась какая-то непонятная щемящая нежность, так что Роза резко отвернулась и невежливо ретировалась. — Пока, девочки, Роза, увидимся на Кингс-кросс, Гермиона, с нетерпением жду тебя в Ирландии, — Гарри весело качнул пакетом с игрушками Лили и обернулся к лифту. — Дети, что нужно сказать? — До свидания! — выдали три голоса с абсолютно разными смысловыми оттенками. Наверное, одна малышка Лили прощалась так, как это принято у нормальных людей. Голос Альбуса был бесцветным, в голосе Джеймса так и звучало «До свидания, вашу мать!». Джинни только качала головой и иронично улыбалась. Она остановилась у входной двери на коричневом коврике с глупой надписью «Стой на своем» и, как ни странно, совсем не думала возвращаться в квартиру. Вместо того, чтобы разыскивать по комнатам сумку или забытый телефон, миссис Поттер внезапно посмотрела прямо в глаза миссис Уизли и спросила тихо (чтобы больше никто не расслышал), но внушительно: — Когда у тебя в последний раз был мужчина? Гермиона вначале недоуменно дернула бровями, а потом отмахнулась – с видом ну-не-на-пороге-же. Этот вопрос она предпочитала оставлять для ведерка с мороженым, для просмотра «Дневника Бриджит Джонс», для бутылки вина на двоих, для домашней пижамы и мягких тапочек, которые надевала в последний раз, наверное, в прошлой жизни. Она прятала от себя этот вопрос, загоняла в самый дальний, самый темный свой тайник и делала вид, что так и должно быть. Что все нормально и нет ничего страшного в том, что сама она уже давно старше Бриджит Джонс, что теперь она может пить одна и засыпать в министерской блузке и колготках. Гермиона бы с радостью и дальше избегала неудобных мыслей, если бы Джинни так противно не хмурилась и не смотрела на нее как на слепого котенка. Ей явно требовался внятный ответ. Гермиона перехватила свое же предплечье. — У меня вот-вот повышение в Министерстве, у меня Роза… — Ей в октябре исполняется семнадцать, Гермиона. Гермиона осеклась, потом с сомнением посмотрела на дочь, как будто не была до конца уверена в том, что той семнадцать, что она вообще достигла сознательного возраста. Роза сидела на пресловутом диване в гостиной и листала книжку. Причем Гермиона была уверена: не «Ведьмополитен», не роман в мягкой обложке, а правильную сознательную книжку. С удивлением она обнаружила, что к босым ступням дочери прилипло несколько пуховых перьев. — Тем более, такой возраст, — Гермиона хмыкнула, немного нервно. — Представь, как она отреагирует, если увидит со мной незнакомого дядю! — Когда ей было семь, ты говорила также, — Джинни Поттер была неумолима. Казалось, даже каждая веснушка на ее носу была настроена критически по отношению к подруге. — Будешь ждать до семидесяти, ее хватит инфаркт. И я нефигурально. У Гермионы озябли ноги. От холодной плитки ее отделяли только капроновые колготки. Она поджала пальцы и думала – да, черт возьми, думала! – о том, как озябли ее чертовы ноги. — Мы обе знаем, что проб… дело не в Розе, — не отставала Джинни, вертя в наманикюренных пальцах ключи. — Ты себя гробишь. И во имя чего? Чтобы первой выносить ночной горшок Министру магии? — Я… — Гермиона мотнула головой, на секунду прикрывая глаза. Из пучка высвободилась кудрявая прядь и прилипла к помаде на губах. — Последнего раза еще не было, Джин. Она давилась волосами, которые не думала убирать, и улыбалась. Настолько естественно, насколько могла – так, что даже Джинни, знающая почти все, если не все ее самые страшные тайны, поверила. Ну или сделала вид, что поверила. — Я напомню тебе эти слова через неделю, — она чмокнула Гермиону в щеку на прощание и заговорщицки подмигнула. Пока Джинни Поттер увозил лифт, Гермиона вытерла тыльной стороной ладони красный след на своем лице, закрыла дверь, отряхнула со ступней песок и прошла в гостиную, стараясь игнорировать покалывание в ногах и накатывающую волну неожиданной слабости. Дочь косилась на нее поверх страниц. — Почему ты не можешь разговаривать со своей матерью уважительно? — Гермиона встала напротив дивана, сложив руки на груди. — Это был учебник Ала! — вскинулась Роза, и, глядя в ее серые глаза, Гермиона Уизли почему-то сразу поняла, что совсем не хочет ничего выяснять, не хочет говорить, что дело не в учебнике, не хочет узнавать, с чего вдруг именно сегодня дочь решила грубить. Она даже не хотела знать, почему не хочет. — Иди спать, Роза, — без сил выдохнула она и, больше ничего не говоря, проследила, как девочка послушно уходит в свою комнату. — Спокойной ночи. Часы на микроволновке показывали двенадцать ночи. На кухне была почти полная темнота. Гермиона хотела налить себе стакан воды, но вместо этого вдруг расплескала половину графина, а вместо того, чтобы убрать лужу, вдруг умчалась в ванную. Там она долго смотрела на свое отражение, стоя перед зеркалом в лифчике и юбке. Порывисто выдернула перо из пучка и не глядя бросила его на стиральную машинку. Волосы свободно рассыпались по плечам, снова полезли в губы. У нее всегда были тонкие губы, вот только теперь уголки еще начали опускаться. Гермиона медленно стерла помаду, умыла лицо, заправила волосы за краснеющие уши. Сняла длинные сережки, неотрывно наблюдая, как ловко и быстро ее руки справляются с замочками. Она еще была привлекательна? В области отношений между людьми Гермиона во многом оставалась маленькой девочкой и, совсем как маленькая девочка, боялась кого-то пускать в свой мир – продуманный, проанализированный до последней мелочи, разложенный по стопочкам на ее рабочем столе, расчерченный на идеально ровные квадратики календарного плана, украшенный редкими праздниками в кругу семьи. Она сняла с руки дезиллюминационные чары, и в очередной раз за двадцать лет увидела, как буква за буквой проявляется ее шрам. Вечное напоминание о том, кем она родилась и кем умрет. Вечная надпись, которую она не была готова кому-либо показывать. Ей было даже неприятно ее трогать. Страшно представить, что с ней будет, если до этих рубцов дотронутся чужие пальцы… а, вероятно, они все же дотронутся. Никакая иллюзия, даже самая сильная, не способна обмануть тактильные ощущения. Навряд ли какой-нибудь волшебник, читая ежегодную статью о годовщине Победы, представляет, как Героиня Войны стоит в старом лифчике, потому что ей не для кого покупать новое белье, и медленно, морщась, как от боли, обводит пальцем каждую букву на своей руке. ГРЯЗНОКРОВКА. Иногда ей казалось, что однажды она посмотрит на свое предплечье и увидит его чистым. В сотне миль от Лондона, где-то в сердце Уилтширского леса, Драко Малфою казалось также. Он закатывал рукава рубашки, чего никогда не делал при людях, а сам смотрел в разожженный камин. Змея выползла на кожу словно бы откуда-то из манжеты. Как кролик из шляпы фокусника-маггла. Серая, побледневшая, старая, но неистребимая. Татуировку невозможно было перебить, вывести – тем более. Точно так же, как шрам от зачарованного оружия. Эта метка и этот шрам слишком много видели. Они несли зарубцевавшийся опыт, которым ни с кем невозможно было поделиться, потому что цена его – безмолвие. Шрамы и метки не уходят и не умирают, как не уходят призраки и не умирают отзвуки. Они знают тех, кто навеки застрял в прошлом, лучше, чем кто-либо живой. Живые не борются с реальностью своей жизни, не ищут в мыслях ночи напролет того, кто мог бы разделить с ними одиночество. А застрявшие в прошлом уникально ущербны, и именно шрамы и метки не отпускают их от того, что они есть. Гермиона еще в шестнадцать честно знала, что чем скорее научится принимать свою судьбу, тем лучше. «— Загляни поглубже, Грейнджер, и пожалей навсегда. Я знаю, что ты знаешь всю эту дрянь. Ты не встретишь равного себе, потому что у тебя его просто нет. Ты всегда будешь одна, Грейнджер, как и я». Драко и в тридцать шесть продолжал верить, что когда-нибудь он прекратит изводить себя и время пойдет легче. Но время не шло легче, ему просто отчаянно хотелось выспаться перед завтрашним тяжелым днем, и он не понимал, какого черта не спит, а швыряет в камин стакан с виски. Роза не спала. Она сидела с фонариком под одеялом и смотрела школьный альбом. Когда Скорпиус залез на подоконник и открыл окно, на небе из-за туч выглянул Сириус, Роза за сотню миль от Уилтширского леса добралась до середины альбома со школьными колдографиями, а Живоглот спрыгнул со стула к луже на полу, в которой отражалась полная луна. Скорпиус ей улыбался, как хорошему другу, доставая из-за шкафа метлу. Роза смотрела на гостиную Гриффиндора и понимала, что не хочет возвращаться в Хогвартс, потому что у нее нет там друзей. — Роза, ты спишь? — Гермиона стерла пальцем подтекающую тушь и выглянула из ванной. — Скорпиус, я… думаю, ты можешь никуда не ходить. — Драко опустил ручку двери, неслышно приоткрывая. Скорпиус на колдографии в альбоме Розы стряхивал невидимую пыль со школьной рубашки и поправлял стойку воротника, он попал на снимок случайно; Скорпиус в придорожном клубе рывком поднял воротник, удивляясь, как легко вписался в окружающую обстановку, это место точно не было случайным. Грохотом, шумом, криками и алкоголем оно мгновенно наполнило все до единой его мысли. Роза Уизли закрыла глаза, пытаясь заснуть, но тут же неудобно заворочалась с боку на бок. Скорпиус Малфой закрыл глаза, чтобы лучше чувствовать ритм, прыгая со всеми, вцепившись в плечи чужих, абсолютно незнакомых людей и подпевая:

«I beg to dream

and differ from the hollow lies

This is the dawning of

the rest of our lives

On holiday»(2)

У Розы был шрам на указательном пальце – тонкая белая ниточка, перечеркивающая две фаланги, такая прямая, словно ее чертили под линейку. Она точила карандаши ножом, когда ее рука соскочила. Роза хотела убрать шрам самостоятельно, без помощи матери или колдомедиков, но заклинание упорно не давалось. У Скорпиуса был шрам в уголке нижней губы – крохотный вертикальный рубец длиной в четыре миллиметра, напоминающий о том дне, когда отец его единственный раз ударил – рукой, наотмашь, по-маггловски. Скорпиус отказывался его сводить, как бы Кэролайн ни поджимала губы; в школе он говорил, что подрался за девчонку. Но ни одна статистика в мире никогда бы не поместила этих людей вместе. ____________________________       (1) ИРА – Ирландская Республиканская Армия – террористическая организация, борющаяся за независимость Ирландии.       (2) "Holiday", Green Day