Ловушка для родителей

Roxette – Joyride Первый день осени переливался в воздушных петельках берета бабушки Уизли, возвращая седым волосам былой рыжий цвет. От количества рыжего на платформе рябило в глазах. Ветер играл рыжими занавесками Хогвартс-экспресса и тонким рыжим шарфиком Гермионы Уизли, из подвесных кашпо к колоннам тянулись рыжие петунии, а ярко-рыжий кругляш солнца сверкал на рыжем берете и, казалось даже, немного подпрыгивал на каждом шагу, как помпон. Молли Уизли носила берет интенсивно персикового цвета фасона «прощай, молодость». Дядя Джордж говорил, что он был в какой-то моде в каком-то году, когда дамы еще носили «шантеклер» и только начинали танцевать аргентинский танец танго. Роза не имела никакого представления о том, что такое «шантеклер». Это, впрочем, нисколько не мешало ей утвердительно кивать при каждом слове дяди Джорджа. Этот берет был таким логичным дополнением к рыжим волосам Доминик Уизли, Луи Уизли, Люси Уизли, Роксаны Уизли, Фреда Уизли и даже рыжему пучку, выглядывающему из-под чепчика новорожденной Молли Уизли, что Розе хотелось выскочить вперед семейства, раскрыть руки и ловить их, как бабочек-апельсинниц, выкрикивая всему вокзалу: «Прячьте женщин и детей! Рыжие люди наступают!». Фамилия Поттер вместе с такими же рыжими волосами Джеймса и Лили выглядела как ошибка природы, а каштановая грива Розы и воронье гнездо Альбуса посреди хохочущего, волосатого, буйного рыжего моря – как ошибка целой вселенной. — Фред Уизли, вылези из тележки! Что ты придумал?! — Люси Уизли, не отставай! — Роксана Уизли, немедленно отпусти своего брата! — Роза, проследишь за Лили? Роза меланхолически толкала свою тележку и была совсем не готова к новым неприятностям, когда ее путь вдруг перегородила Джинни Поттер, похожая в кепке «Холихедских гарпий» на спешащую на поезд юную семикурсницу. Роза растерянно моргнула. Если честно, она думала, что мир на сегодня достаточно над ней поиздевался, когда прямо посреди зала ожидания Кингс-кросс явил ее глазами изучающую график отправки поездов Доминик Уизли. — В Ша’гмбатон п’гедложили год учиться по обмену, и я выб’гать Хо’гва’гтс! — сия белоснежными зубами, оповестила французская кузина, как только закончились шумные приветствия, объятия и поцелуи. Она широко улыбалась, скромно водила маленьким голым плечиком, словно стыдясь всеобщего внимания, а потом невинно отметила: — О, Розетт, какой милый са’гафанчик! Ти начала следить за собой? Роза мгновенно записала себя в полные дуры, а свой джинсовый сарафан на металлических пуговицах – в коллекцию самых уродских творений всей отрасли пошива одежды. Еще какой-то час назад она долго вертелась перед зеркалом, гладила себя руками за оформившуюся талию и радовалась, что у нее наконец-то появилась какая-никакая грудь. Теперь же она чувствовала себя настолько глупо, что хотела развернуть прямо на платформе безразмерную школьную мантию и спрятаться в ней ото всех, как в плащ-палатке. Четырнадцатилетняя Доминик Уизли в тоненьком летнем платьице выглядела так, что какой-то когтевранец с пятого курса, оборачиваясь, вмазался лбом в стену. Она была на голову выше Розы, и ей пришлось немного присесть, чтобы чмокнуть губами воздух у Розиного лица. Лицо самой Доминик было таким гладким и сладким, что его можно было не чмокать, а вылизывать, как леденец. Доминик как будто спешила в Хогвартс прямиком с обложки каталога Victoria’s Secret и при этом даже не ковыляла на каблуках – в каждом шаге обнаруживалась тягучая грация вейлы и лебедя, о которой Роза уже и забыла с тех пор, как распрощалась с Мари-Виктуар, сестрой Доминик, на ее выпускном в Хогвартсе. Следующее первое сентября без старшей кузины-вейлы было одним из самых счастливых дней в жизни Розы. И вот она получила еще одну Уизли. И эта Уизли вдобавок ко всему умела красиво краситься. Если Роза красилась, получалось… интересно. — Братья порассказали ей всяких страшных и абсолютно неправдивых вещей про распределение, что она теперь волнуется, — пока тетя Джинни говорила, Лили, держащая ее за руку, изучала тротуарную плитку у себя под ногами и выглядела так, как будто была напугана всем миром. — Когда-нибудь я переломаю ваши метлы, негодники! — миссис Поттер коротко обернулась за плечо, гневно полыхая глазами. — Мерлин, ма, она боится всего на свете! — Джеймс поднял голову, выглядывая из-за выставленной на платформе очереди сумок, и тут же сощурился от яркого солнца. Он сидел на бордюре и чистил влажными салфетками полосы на кедах. Джинсы у него сползли куда-то на задницу, и поэтому из-под не до конца застегнутой рубашки выглядывала темная дорожка волос на животе. — Неправда! — тонким голосом закричала Лили, и ее бровки сошлись на переносице. Старший брат только показал ей язык. — Прекрати задирать сестру и подтяни штаны, Джеймс, — закатила глаза миссис Поттер и потому не заметила, как ее племянник Фред аккуратно выбрался из-за кустов привокзального кизильника позади Джеймса и прицепил к его мотне зубастую жабу. — Святая Цирцея, это невозможно. Я закончу свои дни в Мунго. Гермиона, которая стояла рядом и то и дело вытягивала шею, как будто кого-то искала, примирительно вмешалась: — Роза поможет Лили освоиться. Правда, Роза? — Да, конечно, — Роза перевела абсолютно безразличный взгляд с жабы на маленькую первокурсницу. Это не было чем-то новым. Роза помогала освоиться всем. Луи, Люси, Роксане, Фреду, Джеймсу, Альбусу – кому-то в большей, кому-то в меньшей степени. Теперь будет еще Лили. Для нее не было особой разницы. Требовалось только помнить имена и курсы, на которых каждый учился. — Это было бы замечательно, — просияла тетя Джинни и присела на колени рядом с дочерью. — Не теряй из виду Роуз, запомнила? Она староста и всегда тебе поможет. Раскрасневшаяся Лили робко кивнула и покосилась на Розу. Та попыталась ободряюще улыбнуться. — Гарри так и не вернулся, Джин? — вдруг поверх всех детских голов спросила Гермиона. — О, молчи. У него новая конспирологическая теория, — поморщившись, отмахнулась тетя Джинни прежде чем направиться отчитывать Джеймса. Шпилька Гермионы застряла в швах плитки, и она рассерженно зашипела. Роза мгновенно ускользнула в хвост рыжей процессии, подальше от всеобщего сумасшествия и от маминого недовольства. Гермиона вернулась из Ирландии еще более нервной, чем обычно. Ходила так, будто боялась, что на нее кто-то выскочит из-за угла. Или сразу из унитаза. Из рук все валилось, в микроволновке взорвалась кружка, потому что она слишком много раз нажала на кнопку, выставляющую время. Этим утром у нее никак не получались ровными стрелки, а волосы у лица как-то не так завивались – она переделывала и переделывала, так что в конце концов от них пошел жженый пар. Мать собиралась на вокзал, как на свидание. В итоге ее белоснежная рубашка хрустела, закатанные рукава пиджака открывали тонкие предплечья, и, изредка поправляя свои самые длинные сережки из шкатулки у кровати, она еще больше демонстрировала оголенные руки, которые могли составить конкуренцию и самым изящным, самым свежим и самым маленьким рукам юной Доминик Уизли. Рыжий шарфик, развиваясь на ветру, плыл позади нее, как мантия королевы, а ноги в черных выглаженных брюках были просто бесконечными. — Джеймс, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. — Ага, мам. — Джеймс, не заставляй меня ругаться с тобой при людях. И отправлять тебе вопилки в этом году тоже. — Да, мам, я понял, не дурак. Никаких вопил-ай!.. — Мерлин, ты что, делаешь? Прекрати там чесаться! Ярко-красный паровоз Хогвартс-экспресса предупредил об отбытии через тридцать минут тремя короткими гудками, но ни они, ни болтовня школьников и родителей на платформе 9 и ¾ оказались не способны заглушить полного боли вопля: — БЛЯТЬ, МОЯ ЖОПА! Стояло ранее по-летнему теплое и по-осеннему свежее утро, но Роза уже чувствовала себя так, будто пробежала марафон. Сумка тянула ее куда-то под землю, ученики смеялись, некоторые из их родителей, прикрывая лица ладонями, тоже. А она смотрела пустым взглядом, как бабушка Уизли спешит на помощь, все семейство, как горох, рассыпается в разные стороны от нее, а тем временем жаба, свершив свое темное дело, уверенно хреначит вверх по путям, и вымученно выдохнула: — Боже, зачем я вообще родилась? — Часто задаю себе тот же вопрос, — проговорил прямо над ее ухом знакомый голос. — Зачем ты родилась? — растянул он после секундной паузы таким тоном, будто один факт ее рождения является преступлением, которому нет оправдания. Роза обернулась. Сузила глаза. — Малфой. Этот день не мог быть хуже. — Единственная-не-рыжая-Уизли, — парировал парень, качнув головой, и белая челка упала на его глаза. Медленно оглядел Розу с головы до ног, не убирая с лица волос, и добавил: — Смею предположить, что ты выполняешь мечту всех Уизли. Шестнадцать лет, а уже мать целого выводка. Роза крепче сжала сумку. Он бил в цель. Черт, он всегда бил в цель! — Но твой старшенький конченый, если ты еще не заметила, — продолжил Малфой с наигранным сочувствием. — Тебе надо было утопить его в детстве. — Ты отвратителен, — не разжимая зубов, поделилась с ним Роза. Тот факт, что на него приходилось смотреть, задрав голову, раздражал ее еще больше, чем все, что он говорил. Кажется, мерзавец стал еще выше за лето. — А ты зануда, — он чуть-чуть наклонился к ней, сообщая это как большой и страшный секрет, и Роза заметила у него за ухом сигарету. Это неожиданно покоробило ее. Она никогда еще не видела курящим кого-то своего возраста. — Замечательно, Малфой. Мы обменялись приветствиями. А теперь уберись с моей дороги! — под конец Роза потеряла хладнокровие и рывком выставила между ними свою сумку. Скорее даже шлепнула ею о плитку. — Это ты уберись с моей дороги, Уизли, — с насмешливой улыбкой Малфой поставил рядом чемодан. Миг – и Розина сумка врезалась в ее ноги, отправленная туда коротким, но резким пинком. — Ты спятил?! — ее так и подбросило от подобной наглости. — Не смей трогать мои вещи! — Что ты так переживаешь, как будто они у тебя единственные… Ой! — тут Малфой испуганно зажал рот рукой. — Прости, кажется, я угадал. Все. Это было выше ее сил. — Придурок! — Идиотка! — Неандерталец! — Уродина! — Ты! Ты, ты!.. — Роза захлебывалась собственной слюной и гневом. В конце концов она что есть силы пихнула его кулаком и охарактеризовала свое состояние максимально емко: — Ненавижу! Несколько мгновений ничего не происходило. Потом Малфой медленно опустил взгляд на ее руку на своей груди, а, когда снова посмотрел на Розу, по его лицу немедленно расползлась премерзкая ухмылочка: — Потому что очень хочешь секса со мной, да, девочка? Она дернулась от него так, как будто он был ядовитым и распространял смертельное заболевание. — Ты совсем озабоченный?! Роза отвела пылающее лицо и вдруг ошпарилась еще больше, на секунду натолкнувшись на прямой взгляд Драко Малфоя поверх плеча его сыночка-придурка. Снова это чувство. Как перед прыжком аппарации. Мистер Малфой стоял где-то в ста шагах от них и о чем-то разговаривал с родителями Забини. Скорпиус Малфой снова к ней наклонился, совсем немного, но выразительно: — Уизли, да ты краснеешь… Теряя терпение, Роза выхватила палочку. — О, Мерлин, только не это! — Малфой отпрыгнул от нее в притворном ужасе. — Это же волшебная палочка! Осторожнее, занозу получишь! — и он опять улыбнулся, причем так, что у Розы невольно что-то дрогнуло внутри. В конце концов она – девочка и все такое. Но сейчас было не до сантиментов. Она крепче сжала рукоять. — Если ты сейчас же не провалишь, я… — Что, заразишь меня болезнью длинной шеи и девственностью? — ехидно поинтересовался он. — Сам напросился! — Роза, ты возьмешь Лили с собой в купе? Роза так и застыла с вскинутой палочкой. Утвердительная интонация в вопросительном предложении обычно появлялась в речи только одно человека. Девушка оглянулась. Гермиона в самом деле смотрела в их сторону, но, что странно, не на нее, а больше на Малфоя, причем так внимательно, как будто хотела запомнить каждую деталь – от шнуровки на ботинках до разлета темных бровей. Сам Малфой ее не замечал: третировать Розу ему нравилось куда больше, чем смотреть по сторонам. — Мне показалось, или только что какую-то малышку звала мамочка? Усилием воли Роза подавила готовый вырваться из груди рык. Вместо этого она вскинула подбородок, сунула палочку в карман и с достоинством взяла сумку. На ее руках был козырь, который ничто не могло перебить. — Я понимаю, это необычно, Малфой, — она поджала губы и впервые посмотрела на него сверху вниз. — Что кого-то матери не бросают. Разворачиваясь, она успела заметить, как он дернулся. Возможно, это было подло. Нет, это было просто жестоко. Но – дементор! – он сам вынудил ее! Роза досадливо кусала губы и, пока шла, всеми силами уговаривала себя не оглядываться. Пожалуй, она слишком усердно изучала сбитые носки своих кед. Всегда чувствительное кольцо на груди горело огнем. — Да, мам, конечно, — голос Розы звучал преувеличенно весело, когда она приблизилась к Гермионе. Мать с нечитаемой улыбкой покивала и разгладила на ней джинсовую лямку, поправив одной ей видимый изъян у сарафана дочери. Роза почувствовала, как на спине что-то резко натянулось и – отпустило. — Что у тебя только что произошло с мальчиком Малфоев? — Мы просто разговаривали, — Роза неопределенно качнула головой, внутренне радуясь, что ее внешний вид оставили без комментариев. Если по-хорошему, она даже не врала. Обмен колкостями – ее обычное общение со Скорпиусом Малфоем. Ритуал с первого курса. Какое-то время мать въедливо изучала ее лицо, как будто обнаружила там что-то новое, а потом отстраненно кивнула: — Я сделаю вид, что поверила, — она вдруг посмотрела куда-то за спину дочери, наверное, опять на Малфоя, а потом добавила, очень аккуратно: — Держись от него подальше. Это не лучшая компания. Мне есть, о чем беспокоиться? Роза приподняла брови на мгновение. В последний раз Гермиона так активно интересовалась ее личной жизнью, когда она получила «Выше ожидаемого» по травологии. — Конечно, нет. Остальным родителям Малфой продемонстрировал, что не является лучшей компанией для их детей, буквально тут же, когда подошел к скоплению Уизли-Поттеров и, проигнорировав всех от мала до велика, бесцеремонно выдернул из семейных соплей Альбуса. — Поттер. — Д-да? Кузен вынырнул из горы чемоданов и натуральным образом растерялся. — Почему ты стоишь? — отчего-то шепотом спросила у Розы малышка Лили из темного тамбура вагона. Роза не отвечала и не шевелилась. Она думала только о том, что, если бы уже не стояла на подножке, увешанная сумками, натянула бы Альбусу футболку со снитчами на голову – чтобы не видеть это блаженно-идиотское выражение лица. — Давай помогу, — маленький горячий нос ткнулся ей куда-то в лопатку, когда девочка попыталась перехватить свой рюкзак Vans, но Роза снова никак не прореагировала. Чертов Малфой стоял на чертовом перроне, засунув свои чертовы руки в чертовы карманы, так что только его чертовы часы, по которым сходила с ума ее чертова соседка по чертовой комнате Полли Чэпмен, торчали наружу. А Альбус отвис и сам пошел к нему! Как чертов карманный пекинес! С этим миром было что-то не так, раз сын Героя идет на поклон к сыну Пожирателя. И со Скорпиусом Малфоем было что-то не так. На нем даже скучная школьная форма смотрелась неправильно привлекательно. И брови были неправильно темные. И глаза. И он весь был какой-то неправильный. А Роза больше всего не выносила неправильность. В любом месте, где он появлялся, он никогда не здоровался первым: все парни, даже семикурсники, сами подходили к нему и жали руку. Почти так же, как сейчас третьекурсник Альбус Поттер. Стоит отдать тем семикурсникам должное, они никогда не поглядывали с таким счастливым недоверием на протянутую им ладонь, как будто получали признание самого Мерлина. Слизеринский Мерлин даже не думал вынимать из кармана вторую руку. Достал, только для того, чтобы покровительственно похлопать Ала по плечу и мигом вернул обратно, а потом с важным видом понес какой-то бред про место в команде по квиддичу, чем привел Ала в состояние близкое к восторгу девочки-группи на концерте Hurts. Еще немного и полетят лифчики. Если Джеймс даст под глаз своему брату, Роза даже не будет его ругать. Она никогда не видела насмешливого и не по годам сдержанного Альбуса таким. И это было невыносимо. — Уизли, ты чего там застряла?! Загорелая, увешанная фенечками Алиса Лонгботтом ждала у подножки, нелюбезно чмокала жвачкой и, кажется, совсем не понимала, что сейчас происходит за ее спиной. Роза сконфуженно попятилась, пропуская ее и ее гигантскую сумку в вагон. Но глаза не слушались: на мгновение Роза их подняла. И этого оказалось достаточно, чтобы столкнуться взглядами с Малфоем. Привлеченный громким возмущением Алисы слизеринец посмотрел на их вагон, и в черных, как капли кипящей смолы, глазах сверкнуло торжество. Взгляд Забини, который Роза ненароком перехватила следом, был мрачным. Он стоял там же, рядом с Малфоем, и равнодушно созерцал устроенный на платформе спектакль. Староста Слизерина, он был даже ничего – когда ходил без своего мерзкого выбеленного друга. Кирнан Вуд до сих пор показывала всем девочкам Гриффиндора плюшевого низзла, которого Забини подарил ей на четвертом курсе, и говорила, что когда-нибудь наберется смелости шлепнуть его по заднице в коридоре, а потом еще посмотреть на выражение лица Розье. Гермиона, в числе многих других родителей, тем временем взялась размашисто махать рукой, и Роза поняла, что вот, новый учебный год действительно начался. Ей удавалось успешно скрывать это осознание от себя в зале ожидания, когда ее выбило из колеи появление Доминик Уизли, и даже на платформе, когда она решила наслать Летучемышиный сглаз на Скорпиуса Малфоя, но не сейчас, когда Гермиона Уизли беззвучно шептала ей: «До свидания», а Роза также одними губами отвечала: «Пока». Наверное, они никогда не бывали так близки, как первого сентября. Мать не говорила о русалочьих бунтах, улыбалась, высматривала вокруг знакомые лица и волновалась так, как будто ей самой предстоит сесть на поезд и уехать на полгода в Шотландию. А все нервы Розы были оголены от затаенного страха, как высоковольтные провода, и она могла ее чувствовать – полностью, от тонких шпилек на ногах до чуть пушащихся волосков на макушке. Кто-то из малышей захныкал, и Роза отмерла. Она бросила последний взгляд на перрон, нашла свободное купе, плюхнула сумку на нижнюю полку и вжикнула молнией. — Я думаю, тебе лучше найти кого-нибудь из первокурсников, — не глядя на Лили сказала она, когда девочка вслед за ней положила свою сумку и рюкзак на противоположную полку. — Но твоя мама сказала… — Моя мама не всегда говорит умные вещи. Лили замерла. Роза неловко поморщилась. Вопреки расхожему мнению она никогда не умела находить общий язык с детьми. А Лили была очень маленьким ребенком. Ей исполнилось одиннадцать чуть больше недели назад, а ростом она оставалась с семилетнюю. Даже рядом с низкой Розой Лили Поттер выглядела не как живая девочка, а скорее как высокая кукла. Сходство еще больше усилял белый сарафанчик с вышивкой ришелье и волосы, лежащие волосок к волоску, – их тетя Джинни заплела в праздничную «мальвину». — Тебе нужно подружиться с первокурсниками, — Роза старалась говорить мягко. — Я итак буду тебе помогать. Я же обещала. И она снова стала копаться в сумке, чтобы найти наушники и чтобы заодно не видеть реакцию маленькой кузины. Какое-то время в купе было слышно только шуршание от Розиной возни и приглушенный смех вперемешку с топотом, доносившийся из коридора. — Ты не хочешь со мной дружить, да? — вдруг тихо проговорила Лили, и Роза вскинула брови. Она закинула найденные наушники обратно и резко обернулась. — Мерлин, Лилу, с чего ты взяла? — она боялась, что девочка расплачется, так убито звучал ее голос. Но Лили сидела на полке, плотно прислонившись к спинке, и выглядела абсолютно спокойной. Она была еще более маленькой, чем казалось раньше: носки ее босоножек даже близко не доставали до пола. — Мы уже с тобой дружим. — Роза подошла к ней и, вспомнив, как присела на платформе Джинни, сделала также. — Правда? — Да, конечно, — Роза кивнула. — Но ты будешь учиться и жить в комнате не со мной, а с ребятами своего возраста. Лили немного наклонила голову на бок, словно сомневалась в ее словах. — А я смогу приходить к тебе в гости? — аккуратно спросила она. Роза подумала, что это она переживет. Точно так же, как сейчас – неудобно натянутую на коленях джинсу. — Да, — снова кивок. — Даже если буду учиться на другом факультете? Этой мелкой нужно проводить допросы в Аврорате. У нее еще были такие круглые наивные глаза, говорила она таким милым голосочком, что, даже в мыслях отказав ей, сразу чувствуешь себя последней тварью. — Ты не хочешь на Гриффиндор? — с пониманием спросила Роза. — Хочу, но… — Лили замялась, причем так по-детски, что Роза поймала себя на том, что улыбается. Девочка, избегая ее лица, уставилась на свои голые коленки, выглянувшие из-под белых кружев. Одна была сбита, и Лили поковыряла пальцем засохшую на ней капельку крови. Ее щеки стремительно краснели. — Но навряд ли я туда попаду, — смело выпалила она. — Почему? Лили пожала плечами. — Я не подхожу. — Кто тебе это сказал? — Джеймс. «О, Мерлиновы панталоны». Роза закатила глаза к лампочкам на потолке. Можно было сразу догадаться. Лили восприняла этот жест по-своему и зачистила, все усерднее водя пальцем по коленке: — Джеймс говорит, что я слишком трусливая для дочери Гарри Поттера и что, когда все вокруг это заметят, они будут надо мной смеяться, и что, — она зажмурилась, — наверное, меня просто подбросили… — Джеймс – бесчувственный чурбан, — оборвала ее Роза, поднимаясь на ноги, и Лили инстинктивно проследила глазами это движение. Роза вернулась к сумке, достала наушники и принялась их распутывать, то и дело бросая взгляд на девочку. — Ему пятнадцать, а это возраст самых тупых шуток, просто запомни это. Важно, что ты не дочь Гарри Поттера, а что ты Лили. Ты просто Лили, и у тебя есть свои интересы, и все нормальные люди это понимают, — она почесала носком кеды лодыжку. Если бы кто-то только сказал ей тоже самое, пока она превращала себя в маленькую занудную копию Гермионы Грейнджер. — И если ты уж очень сильно хочешь поступить на Гриффиндор, ты всегда можешь попросить Шляпу об этом. Она тебя послушает, — Роза смешно выпучила глаза, и Лили хмыкнула. — Знай я, что окажусь в одной гостиной с твоим братом, попросила бы зачислить меня на Пуффендуй. — На Пуффендуй? — ухнула Лили с сомнением. Роза цокнула языком, одаривая ее заговорщицким взглядом и раскручивая в воздухе провод с наушником. — У них классные черные гетры. Без шуток. Щеки Лили снова покраснели, но в этот раз от веселья.

* * *

Щеки Роуз по цвету догоняли губы. Скорпиус так и не узнал, сравнялись ли они, потому что она ткнулась лицом куда-то в его плечо, глуша стоны. Она поскуливала, когда поезд подскакивал вверх. В какой-то момент Скорпиус почувствовал зубы и заулыбался сквозь рваный выдох. Горячее прерывистое дыхание щекотало его, он сжимал ладонями мягкие бедра Роуз, она ногами сжимала его талию, рукой сжимала плечо, а другой – цеплялась за держатель бумажных полотенец, царапая зелеными ноготками металлическую поверхность, потом, ища опору, – за стену, потом – за Скорпиуса, а зеркало с фацетом позади бесстыдно фиксировало акт быстрого совокупления в кабинке туалета Хогвартс-экспресса. В какой-то момент она уперлась прямо в зеркало босой ступней. За спиной Скорпиуса опасно задребезжало, разгоняя по крови новую порцию адреналина, и ему стало особенно хорошо. Мерлин, он и не думал, что сегодня ему может быть так хорошо. Все, о чем он вообще мог думать на вокзале, – как сильно его бесит Уизли. А в ней его бесило все. Бесило, как она разгуливает по школе с видом самой умной, хотя у самой из перспектив в реальной жизни, наверное, только плешивый низзл и танцы для одиноких по воскресеньям. Бесило, что у нее всегда все получается делать хорошо и правильно, как будто ее гребаные предки-герои не рожали ее, а из золота отливали. Бесили ее топорщащиеся волосы. И глаза, напоминающие о папашиных. Бесило, что она все равно была симпатичнее, чем ему хотелось бы. Бесило, что она смотрела на него не как на настоящие шесть фунтов мужского обаяния, а как на хорька, танцующего в балетной пачке. Бесило, наконец, что она лезла туда, куда просто не имела права. Она не имела права лезть туда, куда боялся лезть сам Скорпиус. Туда, где он находил, вопреки традициям, жалящее чувство стыда, а не фамильную гордость. Малфои всегда считали себя победителями: это чувство передавалось из поколения в поколение, как белые волосы или ячейка в Гринготтсе. Быть Малфоем – значит владеть. Владеть золотом. Женщиной. Ситуацией. Всем. Наверное, однажды сама планета увидела в Малфоях угрозу своей свободе и решила наказать. Они прогневили мироздание пресыщенностью и безграничной верой в собственную безнаказанность. Их сказка о чистой крови закончилась, наградив терновым венцом тех, кто возомнил себя высшим звеном эволюции. В поместье оседает пыль былого величия, Нарцисса все больше сходит с ума, Драко лижет жопу Министру магии, а Скорпиус ворует сигареты из придорожного автомата. Их семья была уникальна в своей ущербности и существовала где-то в мире грязных слов и вещей, которым Скорпиус окружил себя, чтобы табуировать любое о ней упоминание. А Уизли туда лезла. Нет, не просто Уизли – полукровка-Уизли. Будь она парнем, он бы ее избил. Серьезно. Так же, как в том клубе. До розовых слюней, соплей и полного отключения контроля. Вернулся бы в ту камеру с жирным магглом с круассанами и тупыми шутками и точно не сожалел бы об этом. Скорпиус вообще редко о чем-то сожалел. Он размышлял таким образом, пока скрывался от посторонних глаз в нише, которую облюбовал еще с прошлого года. Отличное место: ты видишь всех – тебя не видит никто. За ржавой банкой из-под пива какая-то добрая душа оставила зажигалку. Скорпиус щелкнул, прокручивая колесико, положил зажигалку обратно и, прикрывая веки, уютно расположился прямо у похабно нацарапанной надписи: «Все тлен». Разновозрастные студенты накатывали к составу, как прибой, так что поезд казался игрушкой, проезжающей через лужу в их саду, напоминая о тех счастливых временах, когда у Скорпиуса была мать и красная железная дорога, которую она ему подарила. Скорпиус, отказываясь принимать, что Уизли смогла сильно его задеть, раздраженно стряхнул пепел в общую кучу. Высотой она была где-то в сантиметр. Наверное, последний раз в этом месте убирались еще в молодости Слизнорта. Впрочем, это ему не мешало горячо любить эту нишу, эту банку, эту зажигалку и даже эту надпись. Первое сентября на самом деле он тоже любил, так же, как и развязную волну голых девчоночьих ножек и глубоких вырезов, которые в школе застегивались сами от одного только грозного взгляда Макгонагалл. Но сейчас ему просто отчаянно хотелось, чтобы его оставили в покое и дали хотя бы немножко времени выкурить из себя весь тот бред, которым он жил три месяца, и прийти наконец в норму. Снова стать тем Скорпиусом Малфоем, у которого нет проблем, времени на зануд и совести. Совесть внезапно обнаружилась застегнутой в пиджак и обхваченной горлом тонкого черного свитера. В таком виде Драко смотрелся почти по-домашнему. Скорпиус остановил руку на полпути ко рту и, подавив первый порыв спрятать сигарету за спиной, решил, что скрываться нет смысла. Он независимо тряхнул головой и, глубже затягиваясь, краем глаза проследил, как Драко достает свою пачку, берет зажигалку из-за банки и становится рядом. Оба курили, молчали и смотрели, как какая-то чувствительная мамаша у вагона давит объятиями двоих детей. Так продолжалось минуту. Две. Отец ничего не говорил, а у Скорпиуса начали выгорать предохранители. Он был бы не прочь и дальше изображать, что у них в порядке вещей так идиллически проводить время друг с другом, да вот только нервы разыгрались ни к черту и требовали немедленно ускакать отсюда вприпрыжку. — Я начал курить в восемнадцать лет, когда сидел в тюрьме, — неожиданно сказал Драко, и Скорпиус не выдержал и изумленно обернулся на него. Драко продолжал смотреть перед собой, и он мог видеть, как мелко подрагивают у отца ресницы. Прежде он никогда не говорил о войне. — Напротив была камера Рабастана Лестрейнджа. Но я едва его видел, я пялился в темноту и различал только едкий дым, который тянулся в коридор из-за его решетки. Мне было страшно-о, — под конец Драко вытянул губы, и из его рта выскользнуло почти идеально ровное кольцо дыма. Его голос был негромким и вкрадчивым. Скорпиус старался не коситься на него. Не получалось. — От меня воняло так, что запах чувствовался за десять футов, мне было тошно от самого себя. Когда дементор тянул свои клешни ко мне сквозь решетку, я забивался в дальний угол и утыкался лицом в колени, представляя, что мне снова десять и я проснулся ночью в своей комнате. Дементору как будто это и было надо… — Драко усмехнулся и, стряхивая пепел, впервые обратил стеклянный взгляд к Скорпиусу. Он был не здесь. Не на этой проклятой платформе. Это пугало. Самую малость. — Меня выворачивало наизнанку под смех Лестрейнджа. Я кричал под смех Лестрейнджа. Я швырял камни в камеру напротив под смех Лестрейнджа. В какой-то день его вытащили в коридор двое министерских, — тут он немного нахмурился, как будто пытался вспомнить их лица, и в воздухе обрисовал рукой с тлеющей сигаретой условные фигуры. — Он больше не смеялся. Кинул мне в камеру смятую пачку и крикнул, пока его уводили: «Они будут жрать тебя, пока ты не отвлечешься». В пачке лежала одна сигарета и дешевая треснутая зажигалка. Я словно бы видел, как ее сжимали его желтые пальцы. Желтые пальцы – это все, что я запомнил из его облика, — отец немного помолчал. Скорпиус смотрел, как на подножку запрыгивает мелкий Поттер. — На следующий день его камеру прибрали. Только когда из нее вымели горку окурков «Кэмела» без фильтра, я осознал, что Лестрейндж правда сюда больше не вернется. Он не будет сидеть напротив меня и отвратительно кашлять. Не будет больше надо мной смеяться. Он не вернется больше в эту камеру, где будет курить одну сигарету за другой, пока не уснет, — отец повернулся к банке и выкинул в нее окурок. — Я решил сделать это за него. Выкурить сигарету ему на память. Даже мудак заслуживает, чтобы о нем помнили, решил я. И я отвлекся. Видишь, Скорпиус, в отличие от тебя у меня была причина, — Драко внезапно схватил его за шиворот и заставил наклонить голову, как котенка, нагадившего в новую пару туфель. Рот Драко оказался четко на одном уровне с его ухом. К своему стыду, Скорпиус обжегся и выронил сигарету под ноги. Его челюсти сжались так сильно, что зубы заныли. — А если я еще раз почувствую от тебя этот мерзкий запах, я заставлю тебя скурить при мне целую пачку. Ты меня понял, сын? — громче и резче закончил он, выпуская его. Скорпиус машинально отступил на шаг, потирая шею. Он ответил не сразу. — Понял, — выплюнул он куда-то в плитку, не глядя на отца. Тот, кажется, и не думал останавливаться: — Если ты думаешь, что все твои косяки, в целом твое поведение – это такой крутой бунт против семьи… О, нет. Заткнись уже. — Семьи? — переспросил Скорпиус, наигранно нахмурившись. — А что это такое, Драко? Драко переменился в лице, а потом посмотрел на него так, когда будто похоронил его здесь же, в вокзальной нише, под надписью: «Все тлен» и еще пеплом сверху присыпал. Скорпиус заулыбался. — Я напишу тебе, папа, — он отступал спиной вперед, широко и неестественно растянув тонкие губы, и еще умудрялся энергично махать сразу двумя ладонями. — Если будет время, — добавил он, подхватив чемодан, рывком развернулся и побрел прочь. Скорпиус так и видел эти заголовки: «Глава ММС Малфой не может договориться с собственным сыном. Чем тогда закончатся переговоры с Японией?» и прочая журналистская поебота. Забавно, если Драко сейчас представляет нечто подобное. Они оба знали, что у Скорпиуса не будет времени писать. Впрочем, и у Драко навряд ли будет время читать. Скорпиус мог бы гордиться тем, что так красиво обстроил семейное прощание, вот только теперь он почему-то нарывал еще сильнее. В поезде он дернул дверь первого попавшегося купе. Там сидел зашкваренный на солнце прыщавый пуффендуец, один из тех, кого Скорпиус со скуки подвешивал за полосатые трусы летать над лестницей. Пуффендуец поднял голову от стола и испуганно вытаращился на Скорпиуса. У Скорпиуса даже бровь не дрогнула. — Съебал. Мальчишку ветром сдуло. Только сандали в коридоре и сверкали. — С каждым годом, мой друг, ты все более устрашающий, — прокомментировал Забини, забрасывая вслед за Скорпиусом свои сумки. — В следующий раз кто-нибудь наложит в штаны. Может быть, пора уже прекратить так делать? — Я освободил купе для своего любимого старосты, Мерлиновы сандали, что я сделал не так? — Скорпиус оскорбленно положил обе ладони на грудь, разворачиваясь к другу. Александр Забини носил прическу шторы, как у крутых парней из маггловских фильмов 90-х, которые иногда крутили в Выручай-комнате, серебристый значок старосты и отпечаток итальянского происхождения в смуглом лице и активной жестикуляции. — Если ты думаешь, что я теку на плохих мальчиков, проверь зрение, старик, — сочувственно хмыкнул он, распахнув окно. — У тебя бабская прическа, — не моргнув и глазом, отбил Скорпиус и плюхнулся на полку. — Как у Мейси Эзенхауэр с седьмого курса. Алекс высунул голову наружу, осмотрел платформу, а потом снова обернулся к нему с ироничной улыбкой: — Мерлин, ты запомнил, как ее зовут? — в тот же момент подул ветер, и его волосы растрепались не хуже, чем у нудной Уизли. — Мерлин, они у тебя еще и вьются? — Скорпиус сделал страшные глаза. Забини коротко рассмеялся, сверкнув белоснежными зубами и тоже сел, напротив. — Если серьезно, да, я ее запомнил, — добавил и свел брови не переносице. — Она забавно мяукает, когда делаешь ей, — и он изобразил процесс пальцами. — Да-а, — протянул Забини согласно, сделав вид, будто вспоминает что-то приятное. — Только ее зовут Нэнси. И он заржал. Потом заржал еще сильнее, когда увернулся от летящего в него журнала «WWW»(1) – они появлялись на столах в школьном поезде так быстро, что их не успевали убирать и в какой-то момент просто отпустили ситуацию. — Мне лучше не поднимать в твоем присутствии задницу, да? — Тебе лучше пойти нахуй. Мобильный Алекса звякнул, и он вытащил его из кармана. — Кто-то сегодня нервный? — не отрывая взгляда от экрана, осведомился он. — Да, Мейси Эзенхауер, — с каменным лицом обмолвился Скорпиус. — Нэнси. — Поэтому она и нервная. — Написать Яксли, где мы? — Алекс посмотрел на него поверх телефона. — Да как хочешь, — Скорпиус прикрыл глаза, чувствуя, как в купе ворвался легкий щекочущий ветерок. Колыхались занавески, весь волосатый кошмар на голове Алекса, челка Скорпиуса и ворох несвязанных мыслей в его голове. Поезд затрещал, зафырчал, и картинка за окном стронулась с места. — Яксли не отвечает. Ха, — Алекс хмыкнул, — он слишком занят: засирает кошачью страницу в Facebook. Салазар, год еще не начался. — Он тоже может идти нахуй, — сегодня Скорпиус не отличался оригинальностью. Соседняя дверь громыхнула, и в купе на мгновение ворвались громкие девчоночьи голоса и тут же утихли. — Мне показалось, или вы с отцом устроили перекур на платформе? Это, конечно, максимально странный способ сближения родителя и ребенка, но я подумал, мне есть с чем тебя поздравить, — открыв глаза, Скорпиус увидел, что Алекс, пока говорил, отложил телефон на стол и поправил его рукой, чтобы лежал ровно. Скорпиус развалился на полке, вытягивая длинные ноги в любимых оксфордах. На его лице расписалась фантастически мерзкая ухмылочка. — Драко вспоминал счастливые молодые годы, — проникновенно начал он и вдруг вспомнил рисунок гриффиндорской девчонки. — Рассказывал, как дрочил на портрет Толстой дамы в туалете. Это было так сильно. Я почти расплакался, — Скорпиус выводил носком туфли круги на стене. — Ясно. Тебя не вдохновило, — проницательно заключил друг. — Я не комиссия МАК, — раздраженно дернул головой он, указывая на телефон. Лента новостей сплошь была заполнена грядущим чемпионатом Европы по квиддичу и всеми этими до тошноты официальными фотками, где Драко жмет руки одинаковым мужчинам в костюмах и строит из себя всесильного чувака, у которого надо отпрашиваться даже для того, чтобы поссать. — Лучше скажи, где сам пропадал? Ты игнорил мои сообщения дня три, черт. — Я был на свадьбе бабки, — Алекс присвистнул и чуть наклонился вперед, как всегда делал, когда что-то рассказывал. Он ухватился ладонями за сидение по бокам от себя. — Старушка совсем сбрендила. Она затянулась так, что отцу пришлось дернуть ей шнуровку на спине, чтобы она смогла проблеять у алтаря «Согласна». Хотя, возможно, это ангел-хранитель жениха давал ему последний шанс. Скорпиус заливисто засмеялся. Алекс продолжал также сдержанно и непринужденно: — Ты бы видел ма. Она подавилась шампанским прямо во время венчания. Это был звук на два соседних графства, — тут Скорпиус чуть не завизжал, как маленькая девочка, и, сдерживаясь, согнулся над столом. В голосе Алекса начал пробиваться легкий смех: — Я думал, она ревет. Твоя тетка Дафна даже полезла в сумку за платками. Ма еще так смотрела на небо, точно лично знала того ангела. Я пригляделся – оказалось, она ржет до слез. Скорпиус закинул голову к верхней полке. — Тетушка Пэнс волшебна, — просмеявшись, сказал он. — Правда теперь ей лучше ничего не есть и не пить ближайшие полгода. Алекс пренебрежительно фыркнул: — Она будет в безопасности ровно до тех пор, пока бабка не заподозрит у нее член. Для женщин это чудо безвредно, как самка богомола. Мне начинает казаться, что она даже не хочет всего этого. У нее банально инстинкт убийства. «Зависть к пенису», я не знаю, — он вскинул руки, словно сдаваясь, и машинально улыбнулся. Скорпиус смотрел перед собой без улыбки. — Я всегда хотел прочитать мысли всех тех мужчин, которые ведут к алтарю бабулю Забини, — Скорпиус прищурился, уперев ладонь в стол и делая акцент. — Вот именно в день свадьбы. За какую мысль они держатся? Прости, брат, ничего личного, — торопливо добавил он, остерегаясь, что залез на запретную территорию. Сам Скорпиус мог сколько угодно поносить свою семью, но никогда не позволил бы делать это кому-то другому. Это было глубокое иррациональное чувство, основанное на отвращении к дому и бессознательному желанию вернуться домой. У Алекса, очевидно, все было проще. Он и бровью не повел: — С этим у тебя бы точно ничего не вышло. Он венгр. — Бабуля вознамерилась собрать бинго из всех стран Европы! — на веселой ноте закончил тему Скорпиус. Они еще немного посмеялись, обмениваясь шутками. Алекс показывал ему фотки из Италии. Разные дни можно было отмерить фотографиями ног, с которых друг невольно начинал фиксировать историю своих пьяных похождений. На большинстве фоток Алекс был в говно, его волосы были собраны от жары в хвостик на макушке, а лицо было как у ебланища. Такие серии снимков прерывались редкими кадрами фотосета Пэнси Забини, похожие на рекламу ювелирных украшений или женского белья ценой в яхту, когда девушка сидит на этой самой яхте, целомудренно завернутая в шелковый халатик, и мечтательными глазами смотрит вдаль. Алекс предпочитал быстро пролистывать эти фотографии и показывать другу свои глаза ебланища. Скорпиус вышел в коридор за кофе, когда они досмотрели видео на YouTube с чуваком в таких же дебильных очках в роговой оправе, как у Теодора Нотта. Он порол какую-то чушь на камеру и вообще вел себя как настоящий Теодор Нотт. И они, глядя на него, громко и противно смеялись, как две гиены. Ничего не предвещало беды, когда Скорпиус прошел в туалет, закатал рукава и протер лицо прохладной водой. Дверь за его спиной вдруг распахнулась, и сухой женский голос хлестанул куда-то между лопаток: — Ты не позвонил мне. Не написал. Не отправил сову. Скорпиус замер не секунду, потом, не торопясь, закрыл кран и поднял голову. Старая-добрая школьная жизнь настигла его в виде Элиссы Розье, изящно привалившейся к дверному косяку со сложенными руками на груди и окаменевшим лицом. Она была похожа на обертку рождественского подарка, красивая и яркая настолько, что слепит, не хватало только бантика. Или на куст смородины – в зеленом платье на одно плечо, с алыми губами, зелеными, как листва, большими глазами и струящимися по плечам блестящими рыжими волосами, такими рыжими, что они казались почти красными. Скорпиус не любил кислятину, но в какой-нибудь жаркий день, измученный жаждой, он мог в один присест съесть целую миску красной смородины. — Здравствуй, Роуз, — он поднял уголок губ. Девушка не оттаяла: — Прекрати коверкать мою фамилию. Ну конечно. Розье очень ценила свою фамилию. Может быть почти так же, как фамилию Скорпиуса. Ему не нужно было прилагать усилий, чтобы видеть, как одно слово «Малфой» заводит ход множества шестеренок в ее голове, прокручивая по часовой стрелке мысли одна другой краше: «международные связи», «куча денег», «древний род», «роскошное поместье» и «реабилитация». На вечеринке после сдачи С.О.В. она окончательно сложила паззл и пришла к выводу, что молодой Малфой – отличная партия для чистокровной принцессы в изгнании. Скорпиус же допивал седьмой стакан и просто хотел ее трахнуть. Очень сильно. — Ты даже не посмотрел ни одной моей сторис за все лето, — приобщила к его послужному списку Розье тем же невозмутимо спокойным голосом, но глаза ее гневно полыхали. Скорпиус подумал, что этот разговор ведет в тупик, а человека, который придумал сторис, надо было проклясть насмерть. — В мэноре не ловит связь, — сообщил он, непринужденно доставая из штанов пачку сигарет. — Мы бы все равно не увиделись, Роуз. — Малфой, — угрожающе понизила голос она, скрестив в лодыжках длиннющие голые ноги. — Лис. Так лучше? — лениво прищелкнул языком Скорпиус, откровенно их разглядывая. Розье перехватила его взгляд и слегка улыбнулась, по-прежнему с холодностью оскорбленной принцессы, перебирающей в голове все возможные виды казни. — Будет достаточно Элиссы, Малфой. — Как скажешь, — повел плечом он, про себя представляя, как она стонет и извивается под ним. — И ты не думаешь извиниться? — Прямо сейчас? У меня тут дела, знаешь ли, — интересно, оно опять черное? Розье передернуло. Ему показалось, что он увидел, как из ее ушей повалил пар – она начала задыхаться, отчего сиськи, которых у большинства ее сверстниц не было, поднялись в тугом лифе. Она кипела, как чайник, но сдерживала себя. Скорпиус даже невольно зауважал ее, что, впрочем, не помешало ему демонстративно покрутить пачкой и скрыться в туалете. Розье, почти не задумываясь, качнулась следом, но Скорпиус закрылся в тесной кабинке и, устроившись на унитазе, закурил. Каблуки зло цокнули по плитке и резко остановились. — И долго тебя ждать?! — гаркнула она. Над кабинкой поднялось облачко дыма. — Тебя никто не держит, — равнодушно отозвался Скорпиус. — Да пошел ты, придурок! — судя по звуку, она долбанула по кабинке раскрытой ладонью. Вдруг дверная ручка входной двери повернулась, впуская внутрь словно целый посторонний мир – перемешанные голоса, грохот колес, запах свежей выпечки, высокую темную фигуру и отчетливое: — Профессор Лейси, буду ждать вас в купе. Розье даже испугаться не успела, как Скорпиус втащил ее внутрь, прижал к стене и зажал рот рукой, чтобы у нее не было возможности возмутиться. Они замерли, глядя друг другу прямо в глаза. В туалет кто-то вошел, открыл кран: было слышно, как плещется вода… Скорпиус медленно опустил руку и, не вынимая сигареты изо рта, тихо спросил: — Кто там? — Я не увидела, — у нее получилось слишком громко, он снова зажал ей рот. — Блять… — Скорпиус попытался свободной рукой разогнать сигаретный дым, потом ногой поднял крышку унитаза, швырнул туда окурок и еще успел прижать крышку, чтобы она не хлопнула. То самое чувство. Когда несколько мгновений кажутся часами. Шум воды стих. Послышались чьи-то тяжелые шаги. Остановились. Пошли снова. А потом громко захлопнулась дверь. Ребята, прижатые к друг другу в тесной кабинке, облегченно вздохнули. Скорпиус медленно убрал руку от ее лица, провел по шее, задержался на груди, скользнул ниже… на талию, на бедро. Кровь тяжело и гулко билась внизу живота, превращая Скорпиуса в камень. Он замер, вглядываясь в зеленющие глаза Розье, внимательно рассматривал отраженный в них изумрудно-зеленый мир и свое напряженное лицо на первом плане. Она хлопнула ресницами, и на секунду маленький Скорпиус в ее глазах пропал... чтобы тут же появиться вновь. Глаза Элиссы Розье казались нечеловеческими. Огромные, круглые, как блюдца, занимающие пол-лица, а главное – цвет. Словно радужку выложили из паркового газона. Там вот-вот должны были начать ходить белые павлины. С его языка так и норовило соскочить: «Твой дед правда трахался с нимфой?», и он бы спросил. Правда. Если бы она его не опередила: — Убери руку, — стальным голосом потребовала Розье. Скорпиус убрал на мгновение, но потом снова провел по ее бедру. — Нет. Розье взглянула на него сузившимися от злости глазами, вцепилась в его шею и чуть подалась вперед, остановившись, словно в нерешительности. Ему хватило и этого. Одним рывком Скорпиус преодолел разделяющие их сантиметры и крепко засосал, с остервенением кусая ее смородиновые губы. Она невольно всхлипнула и тут же ответила по полной, еще сильнее вжимаясь в него, как будто боялась, что он снова исчезнет. Его колено с готовностью развело эти невозможные длинные прекрасные голые ноги, и Скорпиус подсадил девушку на себя. Как-то так все и произошло. Скорпиус снова трахался с Элиссой Розье и совсем не подозревал, какой это будет пиздец.

* * *

Это происходило снова. Роза и пустое купе. Пантомима. Хогвартс-экспресс уносился в кудрявую зелень предместий, чуть покачиваясь на рельсах, а она с вокзала уносила с собой тоску, которая давила тем сильнее, чем быстрее поезд набирал ход. В такие минуты ее одиночество ощущалось еще сильнее, чем в лондонской квартире, когда она могла рисовать с утра до вечера, даже забывая про еду, или в Норе, где о еде не позволяла забыть бабушка Молли, но кузены предпочитали умчаться от нее играть во двор. Еще несколько лет назад она думала, что все изменится: кто-то из малышни подрастет, и к ней перестанут бегать только тогда, когда нужно прикрыть чей-то зад перед родителями. Но младшие смотрели на старших и ничего не менялось. Отличников любят только перед контрольными – пора бы ей уже навсегда усвоить этот урок. А найти своих Гарри и Рона, как матери, которые принимали бы энциклопедию в ее голове, наставительный тон и неумение вовремя заткнуться, у нее не вышло. Шесть лет назад Роза не заходила ни в чье купе – это к ней выстроилось целое паломничество, чтобы посмотреть на нее, как на зверушку в зоопарке. Кто-то ведь и правда прижался лбом к стеклянной двери купе, чтобы получше рассмотреть ее из коридора. Как же. Дочь сразу двух героев. Она была как золотая рыбка за стеклом. И это было мерзко. Чего все эти дети ожидали от нее? Исполнения желаний? Костюма супермена? Рыжих волос?.. Она не оправдала даже последнего. Видимо, поэтому уже через пару дней Роза Уизли не интересовала никого. Публика удовлетворила свой аппетит, откусив от нее по кусочку, и оставила только желание не упасть в грязь лицом. Роза поняла, что смотрит в зеркало на Гермиону Грейнджер, когда пути назад уже не было. Она стала ей, причем ее худшей версией. Она не искала единорогов в Запретном Лесу, не варила оборотное зелье, не танцевала на балу с звездой мирового квиддича, не спасала приговоренного к смерти гиппогрифа – она не могла это сделать так же, как не могла изменить ужасный цвет своих глаз. Роза слишком увлеклась учебой, слишком боялась лишить факультет драгоценных баллов, слишком залезла в себя, как в морскую раковину, где никто ее не трогал, не смотрел и не ждал от нее ничего, кроме высоких оценок. Получать высокие оценки у нее всегда получалось. Она бы выжгла каждое «Превосходно» из своих экзаменов, потому что они для нее слишком мало значили и слишком много стоили. Отказалась бы от значка старосты. Дернула стоп-кран и сошла бы с поезда. Скрылась среди столетних деревьев. Возможно, построила шалаш и показывала бы из него средний палец в окна поездов. Не вернулась бы в школу. Но это Роза, а не малышка Лили на самом деле была так не по-гриффиндорски труслива. Она только вставила в уши наушники и включила первую попавшуюся песню, внутренне боясь, что ее мать тоже когда-то так делала. Не просто так же в шкатулке у кровати лежала истертая кассета Metallica.

«You are the sun,

You are the only one,

My heart is blue,

My heart is blue for you»

Роза смотрела в окно и как обычно представляла, что она бежит рядом с Хогвартс-экспрессом, перепрыгивая через столбы, ямы и даже шотландские мельницы. В ушах гудело, почти до боли. Она слишком повысила громкость, а солист слишком надрывался.

«Be my, be my, be my little rock'n'roll queen!

Be my, be my, be my little rock'n'roll queen!»

Через себя она перепрыгнуть не могла, даже несмотря на то, что жила очень медленно, а не ускорялась с каждой секундой, как чудесный магический поезд.

«You are the sun,

You are the only one,

You are so cool,

You are so rock'n'roll»

Где-то в соседнем вагоне ускорялись стоны, обгоняя стук колес, и начали срываться на крики. Скорпиус сдавленно зарычал и задвигался быстрее, не позволяя себе отстать от них. Быстрее, быстрее, быстрее – так, что мышцы окаменели.

«Be my, be my, be my little rock'n'roll queen!

Be my, be my, be my little rock'n'roll queen!

Be my, be my, be my little rock'n'roll queen!

Be my, be my, be my little rock'n'roll queen!»

Наконец Розье крикнула так, что он чуть ее не выронил и был близок к тому, чтобы оглохнуть, откинула голову, ударившись о плитку на стене затылком, импульсивно вздрогнула, потянув его за собой за рубашку, и обмякла. И тут Скорпиус тоже не выдержал и всадился лбом прямо в ее спущенный лифчик. Оба тяжело дышали, прибитые к холодной влажной стене. Потом, когда она сидела на крышке унитаза, еще немного подрагивая, он хотел достать колдоаппарат – не эту плоскую мыльницу из кармана, а настоящий старинный колдоаппарат, чтобы повесить снимок над кроватью и смотреть, как картинка движется. Как в туалет прорывается солнечный луч, похожий на ручеек яблочного сидра, как скользит по раскрасневшейся шее точно по следам его языка, как у нее подгибаются пальцы на ногах, как она заправляет сиськи в лифчик и как на самом дне ее глаз, глубоко-глубоко, в самой настоящей чаще плескается страх, что Скорпиус снова исчезнет… — В Хогвартсе будешь делать вид, что меня не существует? — дерзко бросила Розье, постепенно все больше и больше возвращая себе вид оскорбленной аристократки. Скорпиус в ответ коротко рассмеялся, подошел к ней, бесцеремонно чмокнул ее в губы и подал кружевные трусы. Черные. Как он и думал. — Я подумаю, Лис. Она резко выхватила их, даже ладонь его слегка оцарапала, а зеленющие глаза, опоясанные тучками потекшей туши, отвернулись. В нос совсем не к месту вдруг ударил запах хлорки, а руки загудели. Скорпиус распахнул дверь, напоследок обернувшись с кривой улыбкой. И все-таки это была невозможно прекрасная картинка. Он, самая красивая девушка школы, туалет, ускользающее лето за окном и мчащийся поезд.

* * *

Поезд давно растворился вдали, но платформа до конца не опустела. Кто-то правда ушел, а кто-то сбивался в группы, обменивался новостями, успехами детей и старыми школьными шутками. Родители как будто снова на часок вернулись в далекую беззаботную жизнь и непонятно было, почему у Луны Лавгуд фамилия Скамандер и где она забыла свой сачок, почему первое сентября проходит без Гарри Поттера, Рона Уизли и Невилла Лонгботтома, как всего за лето Захария Смит отрастил волосы до плеч, как так вышло, что Блейз Забини сжимает подмышкой сумку с ноутбуком Apple, у Драко Малфоя на руке поблескивает циферблат Casio, а Гермиона Уже-не-Грейнджер не знает, что сказать. Ведь она могла сказать хотя бы: «У тебя невоспитанный сын, Малфой». Тогда он мог бы ответить: «А у тебя красивая дочь, Грейнджер». Но они молчали, стояли в отдалении от всех и только смотрели друг на друга. А пока Гермиона Уизли и Драко Малфой смотрели друг на друга, по адресу Лондон, улица Уайтхолл, дом 12, этаж 6 прогремел взрыв. Через десять минут все вагоны Хогвартс-экспресса наполнились звуками приходящих оповещений. Студенты смотрели в смартфоны и неверяще переглядывались. Кто-то зарыдал с криком: «Папа, нет!». В Отделе магических сообщений и транспорта было найдено двенадцать пострадавших сотрудников. «На место происшествия уже пребывают авроры», — заканчивалось сообщение c хэштегом HMM Government (2). _________________________ The Subways – Rock’n’Roll Queen       (1) Журнал «WWW» – Weasleys' Wizard Wheezes, «Волшебные Вредилки Уизли». Каталог товаров от Джорджа.       (2) H.M.M. Government (Her Majesty’s Magic Government) – производное от H.M. Government (Her Majesty’s Government – Правительство Ее Величества, так обозначаетcя Правительство Великобритании). Автор скромно добавил в аббревиатуру “Magic”.