(Не) позволь мне стать свободным

…молчание друга казалось красноречивым и объемным. Таким, каким оно может быть только сейчас, только в это мгновение, на рассвете. Сейчас, когда два самых счастливых человека сидят на холме и смотрят вниз, на прокаленных от пекла людей, бронзовая кожа которых красива, словно само воплощение юности. Между ними не было слов, но было это «сейчас» — как гарант стабильности, был бьющий потоком шёпот их мыслей, не выключавшийся никогда. В таком вакууме ему всегда трудно было дышать и двигаться. Всегда казалось, что небо падает на плечи, а линия горизонта сходится к одной точке, сдавливая тело и лопая сосуды внутри. Но будет ошибкой, если он решит, что ему это никогда не нравилось. Это чудное, сумасводящее ощущение. Ощущение счастья, свежести, и сил, что бьют по разуму, пьяня и дурманя, наводят на размышления — чувство жизни, бурлящей где-то внутри. Он не насладился видом, не успел. Да и если бы это длилось вечно, он бы подумал о том же. Ноги ныли от приятного утомления, но его обязывало какое-то мутное, скрытое от памяти обещание, не дававшее сидеть на месте. И Шисуи пошёл — пошёл на встречу солнечным зайчикам, скакавшим по тропе перед ним. Он по привычке глубоко втянул в себя воздух, промозглый и чистый — воздух родной земли, влажной от мелкого дождя, любимых улочек, полных истертых лавок; истоптанной травы, пожелтевшей от жаркого лета. Под фарфором маски растянулась улыбка, полная неги… …Розовласка — шумная девчонка из нового набора Академии, бежала, не смотря под ноги, и любовалась фенечками на своих руках. Лиловые и яркие, из бисера и тонких нитей, в тон новому платью — малявки на соседней улице все губы искусают от зависти. Она частенько мелькала перед ним и раньше, притягивая взгляд необычной внешностью. Но глазами все же не сталкивалась, девочкам её возраста редко есть дело до взрослых — петляла, в припрыжку вечно куда-то спеша. Искристая до жути, своенравная — сейчас она привлекала не только его внимание, но и всей улицы… …Под вечер испортилось настроение — тот, кто был рядом, исчез; досада щипала за уставшие глаза. Миссия выполнена, пора домой. Но что это, такое яркое, промелькнуло между домов? — сонные глаза мгновенно сфокусировались… …Духота маски раздражала. Или это была горькая обида её, что искажала лицо красными пятнами? Она прошмыгнула под крышей одного из домов, Шисуи проскачил следом… …Почему её платье изодрано, а губы, розовые и невинные, по обыкновению своему, искусаны до алых отметин? Сердце совершает очередной кульбит, играясь с пульсом, больно в груди от его колящего напора… …Поднял взгляд на окна многоэтажного дома, зацепился за каждое, надеясь, что тот миг окажется лишь наваждением. Он запнулся, замедлил шаг, поймав обеспокоенным взглядом сахарно-розовые ямочки щёк, глаза-бездны, блестящие на лучистом солнце волосы… …Как они пахнут? Какие на ощупь?.. …Грустный, потускневший взгляд встречает его. Она жмурится ласково, улыбается ему, человеку в маске, чуть не потерявшему над собой контроль при неспешном беге, зашторивает окна… …На её руке фиолетовой вспышкой горит синяк, он вздрагивает, заметив… …Маска. Трудно дышать, жжет кожу в районе поясницы проступающий рисунок. Но она ведь ещё совсем ребенок! Абсурд. Его соулмейт не может быть ребёнком! Или может?.. Мысли спутались окончательно, сон рассеялся, Учиха подорвался, чтобы сесть — перед глазами снова мрак. Склизкий, как глазницы, измазанные только выступившей кровью, но чёрствый, непроглядный. Пустой. Он задыхается, путаясь в веренице собственных мыслей. И разлепляет навечно скованные веки по наитию, мечтая встретить её в реальности, ухватиться пальцами — за девушку ли, а, быть может, и за виденье.

***

Шисуи чувствовал босыми ногами приятный гул, тот отдавался эхом. Для человека привычного он — не бессмысленный рокот земли, а странный, если не эльфийский, то точно иноземный, извечный язык обрыва. Учиха представлял его молодым и задорным парнишкой, в глазах которого ютилась и мудрость, прошедшая закалку лет, и резвая юность, уверенная и пылкая. Он жил в сердце Шисуи, так же ухмылялся и останавливался на самом краю, босыми ногами щупая острые края земли. Им обоим не нужно было видеть то, что их окружает, чтобы знать насколько вокруг прекрасно. Водопад, выказывая людям всю свою природную силу, громыхал потоками воды, и звук тот, горделивый и оглушительный, разливался звоном по пропасти. Шисуи давно не замечал, чтобы природа так буйствовала. Но оно и понятно, после нападения Нагато Узумаки на Коноху весь мир словно синхронно всполошился. И природа просто полыхала желанием идти в такт со своим творением — человеком. Ей отчаянно не хотелось уступать. Шисуи рассмеялся, беззвучно и глухо, растерянно даже, и грудь охватило чувство нелепости. Такие мысли он привык высказывать вслух, Итачи, чтобы хотя бы изредка не чувствовать себя умалишенным. За другом он следовал несколько лет, тенью, пока не наскучило. Всё это время вязкое чувство опутывало грудь, плечи и шею, в тягость ему было то, что он не имел права участвовать. Ему не осталось в этом мире места. Не осталось роли. Не было для него и обязанностей, правил, ограничений, места в вечной суматохе. Но он почему-то продолжал существовать. От скуки он сходил с ума медленно, незаметно, как будто наблюдая за самим собой издалека; туда же, сам того не подозревая, тащил он и наследника клана — шатался за Итачи тенью, говорил с ним, не ожидая ответа. А что в итоге — вот он следит за тем, как парень, вырезавший клан, боится собственной тени и шорохов, бьется вприпадке молча, сцепив зубы, и изредка хрипит его имя. Вот устало усмехается — перед сном тот молится, хотя безбожник, каких поискать. Молится не о спасении и не о прощении, это уж точно, — о том, чтобы дожить до момента, когда Саске повзрослеет. Удивительно, ведь Итачи решил, что они по разные стороны баррикад, и Шисуи тут, чтобы отомстить. Смешной. Он был там лишь, чтобы узреть парад абсурда, узнать, чем кончится представление. А противится этому парнишке он никогда не желал. Но и сам Шисуи стал бояться. Ему было тошно от постоянного движения времени — от тиканья часов он становился взбаумошным, агрессивным и вспыльчивым. Он приноровился слышать их за огромное расстояние. В нем проснулась какая-то особенная, острая жалость к детям, потому что он осознал, каким будет их конец. Ему было мерзко от самого себя каждую секунду его существования: неожиданно посреди ночи хотелось смеяться; когда стоило бояться, было плевать, а когда все смеялись, в груди разрывалось сердце. Он развлекал себя бессмысленнейшим занятием — проработкой действий Итачи. Он пытался предугадать каждое малейшеее решение и любую мысль друга, но к однозначный выводам так и не пришёл ни разу. И, честно говоря, понял он только одно. Все-таки клану Шисуи предпочитал отдавать предпочтение. И будь он на месте друга, все провернул бы по-другому. Хотя выбор и вправду был не из лёгких. Жалко, что разгребать проблемы почему-то всегда достаётся тем, кто сражается за мир, честность и настоящую (ну, может совсем немного инфантильную и эфемерную, но) правду. Шисуи шептал себе под нос мысли, по наитию щурился. Яркий блеск звезды бил по глазам, болезненно облизывая пустые глазницы. Сегодня было как-то слишком жарко. Шисуи уже давно перестал переживать за такие мелочи, потому что его они редко касались. Но факт остаётся фактом, все его тело покрывалось испариной с самого утра, даже несмотря на прохладу, что обычно исходила от водопада. Холодок предчувствия подкашивал колени. В мимолетное мгновение произошёл ряд изменений, и все они, как назло, были неожиданными. Сенсорика или то, что от неё осталось, ощутило приближение быстрого существа. Всё тело обожгло от пота, будто он прикоснулся к раскаленному, плавленному железу всем телом сразу. Шисуи глубоко задышал, чувствуя, как жгучее ощущение лозой распространяется по лёгким. Дежавю охватило его — он смутно понимал, что примерно это и чувствуют младенцы, являясь на свет впервые; рыбы, выброшенные на берег; и люди, лёгкие которых поражены хворью. Все в голове на секунду расплылось, но что-то на грани сознания щелкнуло, что надо бы защититься. Мысль поблекла на фоне звуков и мгновенного удара грудью и животом об землю. — Саске-кун? — ему почудился удивлённый женский голосок. Саске, Саске, Саске?.. Брат Итачи что ли? Где? Слишком быстро это произошло, у него не было и шанса что-либо сделать, хотя боль забылась быстро — буквально секунда прошла после того, как девушка его коснулась. Она придавила его к земле своим телом, усевшись прямо на спину и скрутив руки за спиной. К горлу приставила кунай и что-то протараторила едва слышно. Голову вскружил и тут же обескуражил букет сумбурных запахов: полевые цветы, мокрые от росы, что прятались в тени лесных зарослей и деревьев; свежая выпечка, чуть пряная, мятная конфета. Эта мысль зацепилась за сознание, и ему вдруг подумалось, что он снова жив, снова чувствует, а его снова видят, слышат, ощущают. «Умалишенный», — он едва сдержался, чтобы не застонать от досады. — «Я ведь только наблюдатель в этом мире, ведь так?.. Хотя если наблюдатели за миром живых все слепые, что не удивительно вообще-то, значит этот мир явно в ненадежных руках». Учиха вынырнул из омута, только осознав, что тело, притянувшее его к себе, принадлежало девушке. Пришлось вгрызться в эту мысль зубами, лишь бы не упустить из виду как остальные. — Что ты такое, черт возьми?! Шаннаро! — она испуганно отшатнулась, устроившись где-то около дерева и, как он понял по лязгу железа, держа наготове кунаи и сюрикены. Шисуи сильно сжал зубы, чтобы не выдать свою боль. Места, которых она касалась, болели с такой демонической силой, что даже не дали шевельнуться, не то что подняться. Спина, кажется, напрочь разодранная, отдавала резью по всему телу, словно оголенные концы нервных окончаний. Будто огрубевшая и мозолистая кожа, словно у ящерицы, в мгновение обросла новым младенчески розоватым слоем, а потому любое касание и надавливание вызывало озноб и боль. — Ты маньяк с бешеной регенерацией что ли? — первый шок отошёл, и теперь её голос звучал удивлённо и любопытно, а угроза была скорее напускной, просто чтобы он осозновал свое низкое положение. Она нетерпеливо ходила из стороны в сторону, явно разглядывая его и то, что находится вокруг. — Твое тело бледное, будто искусственное, а на местах, которых я коснулась мгновенно начала наростать кожа естественного оттенка. Ты высосал из меня чакру, пользуясь какой-то техникой? Хм, или где-то в кустах прячется опытный кукловод? Любое твоё слово может и будет использоваться в докладе для Хокаге. Шисуи повернул к ней лицо и натянул на губы усмешку, заставив её увидеть свои пустые глазницы. Она не взвизгнула, рассматривая перекошенное от увечий лицо. Не удивилась, не испугалась. Ничего не сказала. Словно видела такое каждый божий день. — Ты похож на мертвеца со скрученной шеей, когда так делаешь, — в её голосе не было ничего. Простая и нейтральная обыденность. Может немного напряжённая, но не более. Шисуи лежал, пытаясь примерить на свое лицо пустоту её голоса, потому что просто не мог сконцентрироваться на словах. Не понимал их, боль перекрывала все на свете. Но когда до него дошло, из горла вырвался хриплый смешок, а он позвал за собой истерический припадок. — Ты больной? — А как думаешь? — он с удивлением подметил, что голос его перестал сливаться с шуршанием листвы и ветра. Его слова были тихими, но уже не глухими. Хотя и болезненными. — Думаю, что тебе нужна помощь, — она медленно приблизилась, усаживаясь около него на колени. — Сейчас я вколю тебе обезболивающее, а после отведу в Коноху. Ты меня услышал?! Девушка не сомневалась в себе и была уверена на сто процентов, что справится с ним. Учиха же зашёлся в новой, сумасшедшей судороге от её приближения и совневался в том, что вообще что-то понял. Она попыталась коснуться его, но не успела. Благодаря развитым рефлексам он откатился в сторону, остервенело дыша. Хотелось скулить. Прямо по-собачьи. Но пока он не соображал, его тело не могло позволить коснуться его. — Ты… хочешь помочь? — Да, — она снова приблизилась, но не особо удачно, потому что парень одним рывком притянул её к себе на землю и сжал руками, чувствуя, как боль медленно отступает из-за близости её тела. А девушка между тем не оставляла попыток его покалечить, отчаянно пыталась вырваться из хватки всеми доступными способами, но при этом стараясь не прибегать к атакам с чакрой. Первое, за что зацепился её взгляд на нем — отсутствие какого-либо оружия, меток или накопителей чакры; мертвенная бедность, делавшая его едва ли не прозрачным, пустые глазницы, окровавленное лицо; истощение, причём как физическое, так и в плане резерва, и повязка с символом Конохи на плече. Это не было достаточным аргументом, но она не хотела его убивать, ведь даже если это и шпион, он нужен Конохе, особенно в этот момент, когда от деревни осталось малое. Пока она что-то мычала, стараясь прокусить его ладонь, Шисуи усиленно (но не очень, если честно) думал. Девушка своими неугомонными локтями по-любому оставляла на его коже синяки. Но боль притупилась, а мысли разгладились. — Помолчи немного, — дружелюбно пробормотал Шисуи. Задумчиво облизнул пересохшие губы, чуть слышно шикнув после очередного укуса. Скорее просто оскорбленного, чем сопротивляющегося. Он едва слышно рассмеялся от такой дерзости, тыльной стороной свободной руки накрыв свой лоб. — И не кусайся. Если он чувствует что-то, значит, чётко выверенная система вселенной дала откровенный сбой. Где же это видано, чтобы обычный человек мог трогать призрака? Может она тоже?.. Как и он… её так же не существует? Или он просто начал медленно сходить с ума? Девушка что-то шипела и зло фырчала, видимо, ей было не совсем комфортно лежать на его груди головой. Опасается? «Какой же я дурак… Она же шиноби! Черт-чер-рт, как же глупо. Сейчас бы снова умереть, так ещё и от её рук, только этого и не хватает, да… для счастья… стоп, снова?..» Но почему-то прижимать к себе незнакомку было так… приятно, а мыслить скучно и тошнотворно до брезгливости. Руку, что охватила левое плечо, мягко покалывало от тепла. Он снова начал чувствовать, потому все вокруг стало ощущаться, как ненастоящее. — Ты реально какой-то безпринципный урод?! — Ты тоже не прекрасная дочка Дай… — он не успел съязвить, отпуская её из импровизированных объятий, и содрогаясь от возобновившихся потоков рези по всей коже. Девушка несильно ткнула его в грудь указательным пальцем, отталкивая и попутно пытаясь сохранять между ними хоть какое-то подобие приемлемой дистанции, опрокинула на него обвинения. — Дурной что ли? Ты хоть думай, что творишь, шаннаро! — Шисуи примирительно улыбнулся, словно заведомо сдаваясь. Девушка поднялась, отряхнулась. И кажется, даже начала наливаться злостью, удаляясь от него к дереву. Учиха же не спешил следовать за ней, спина слишком сильно ныла от противной боли. И Шисуи даже на секунду задумался, почему он вообще хотел жить. «Глупая мысль», — подметил, после чего просто переполз на бок, обернувшись лицом с закрытыми веками в сторону девушки. — Кто… ты такая? — Шисуи выговаривал слова медленно, ни капли не смущенный. Положил почему-то все более непослушную с каждой секундой руку под щеку, согнув её в локте, улыбнулся тепло и приветливо в ответ на её хмурые движения. Взбудораженную и кипящую от негодования ауру девушки даже непробиваемая скала бы уловила, особо не напрягаясь. Учиха передернул плечами, разминая их — засевшее под кожей напряжение мышц было болезненным донельзя. Его хотелось снять в первую очередь. Все его тело ломило с каждой секундой все сильнее от острой боли. Содранная ли спина тому виной? Он вполне мог повредить себе позвоночник, в таком случае по телу и вправду стала бы разливаться сильная резь. Но это значит, что тело стало осязаемым, или наоборот, он наконец умер и все это загробный мир? Тогда понятно, почему так больно — самоубийц не поощряют, это да. И девушка… проводница наверное, а может ангел? От её прикосновений и боль исчезает… — Имя. Клан. Деревня. Кто подослал? — требовательно, неоспоримо, властно, с огромной концентрацией чакры в руках. — Кх-кх, Коноха, — Шисуи хрипло прокашлялся и с трудом говорил. Или искусно притворялся, девушке было невдамек. — Повтори. — Ты ответь первая. — Ты явно не в том положении, чтобы условия свои ставить, придурок. Я спутала тебя с одним отступником и все ещё не уверена в твоих словах. Так что, если тебе нечего скрывать, говори прямо, или я тебя препарирую прямо тут, нечего юлить. Но у меня есть вопрос поинтереснее обычного определения личности, — все так же хмуро отозвалась она, с угрозой хрустя костяшками пальцев. Он почувствовал её пристальный взгляд на себе, когда она села напротив, согнув колени. — Какого черта ты полез на край обрыва в таком состоянии?.. Ты самоубийца, шаннаро, да… или все-таки отступник?.. Лучше признайся сразу, это смягчит твоё наказание и ответственность перед деревней. — Так и будем дальше задавать друг другу вопросы? Я первый вообще-то спроси-ил. Ответь, — Шисуи чуть капризно надул щеки — почувствовал, как она скукожилась и насупилась. И даже возможно закатила глаза. — Слушай, может эти вопросы моя последняя радость в жизни… Вдруг я реально самоубийца, — неожиданно, он про себя подметил, что все она почему-то делала неожиданно, девушка замолчала, и он ощутил, как она расслабила мышцы, явно снисходительно улыбаясь в кулак. Этим она вызывала в Шисуи волну удовлетворения и капельку взаимной радости. Но мирная атмосфера разрушилась о волнами распространившееся недовольное сопение, она явно себя корила за несдержанность. И ему до ужаса не понравилось, что она заставляет себя подавлять эмоции. Все-таки, она не ангел. Шиноби-медик, так и не осознавший свою смерть? Очень может быть. Он тяжело вздохнул, приподнимаясь, чтобы полноценно сесть. Действовать на нервы милым девушкам не было у него в привычках. А вот мазохизм — очень даже. Издержки профессии, что сказать. — Может и будем, — тихо пробурчала она. — Я — Мей, куноичи Скрытого Листа. Теперь ты. — Ясно. Тогда я просто проверял берег на стойкость. И никакой я не отступник, боже. А самоубийство… хм, никогда не хотел этого, даже не смотря на нашу профессию, — лукаво улыбнулся, мечтая подмигнуть глазом, но вспомнил в каком тот состоянии и решил поберечь психику девушки. Все-таки давно он с кем-то адекватно не говорил. Он с трудом поднялся, ворча себе под нос проклятия будто столетний старик, и небрежно отряхнулся, в миг изменив градус непосредственности. Это от неё явно не укрылось. Он постоянно пытался подавить боль, скрывая её за усмешкой. Но больше приступов не было, и это ее заставляло за ним следить очень пристально. Один приступ, и она уже давно вырубила бы его снотворным и унесла бы в Коноху. — Это ещё почему? Точнее, что с нашей профессией не так? — Шиноби — убийцы, — улыбка сползла с его лица окончательно. А обострившиеся органы чувств заставили насторожиться — сенсорика зацепилась за неё, уверенно шагающую ему за спину. Это было максимумом допустимого дискомфорта для него, ведь за себя, как известно, пускать можно только проверенных боевых товарищей и близкий круг общения, и то не во всех случаях. Так сейчас он был ещё и потенциально ранен, а это очень уж напрягало. — Нет, стоять, — он осткочил на ватных ногах, и ещё раз, и ещё. Даже с больным телом, после множества лет призрачества, он оставался Шисуи Телесного Мерцания. Потому шуншин в любой непонятной ситуации — уже давно перешёл из приобретённых рефлексов в условные. Но уверенная непоколебимость девушки шептала ему на ухо холодным и жёстким ветром, что та добьётся своего, чего бы не хотела. Он не желал, чтобы она видела герб клана, даже изодранный в клочья. Не хотел, чтобы она смотрела на его спину, с младенческой кожей. Не имел никакого желания доверяться ей. — Стой ты, шаннаро, — она остановилась и сама, пытаясь отдышаться после их догонялок в стиле они-гокко, аккуратно положила руку на его плечо, проняв до озноба. Её руки были тёплыми. — Не переживай, ты можешь мне довериться. Ага, как же. Но было в этой девушке что-то родное и притягательное, заставившее его на секунду засомневаться. Ей и этого хватило. — Да я, честно, просто спину твою осмотреть, ты же её стесал, когда падал. — Ты медик? — он сколнил голову на бок, щуря по-лисьи лукаво прикрытые веки. Стало больно. — А что, не похожа? Ой, только не говори, что сам не догадался, — она удивлённо моргнула, шутливо толкнув его плечом. Пыталась усыпить его бдительность. Подойти к парню поближе её словно магнитом тянуло, хотя от него и веяло за версту смертью. Она подсознательно что-то понимала, чувствовала, что нужно словить рядом с ним какой-то момент, и шестое чувство, как правило, её не обманывало. — Ну, хороший вопрос, — Шисуи хмыкнул, в тон ей, шутливо качая головой. Но не стал дожидаться дальнейших её действий, поэтому быстро стянул с себя кофту с гербом, настороженно и очень аккуратно поворачиваясь спиной. Девушка на секунду обомлела — не укрылось от обостренного восприятия — но действовала, как профессионал, мгновенно сосредоточилась, опуская чуть более горячие и влажные, чем пару минут назад, ладони ему на спину — видимо, ей тоже было жарко. Не то чтобы пара фраз принесла ему хотя бы что-нибудь… Просто даже если при её близости он чувствовал себя легче настолько, что мог применять пару минут шуншин, то надеялся, что она и вправду поможет или отправит его на тот свет безболезненно и быстро, так чтобы уже наверняка. — Не боишься меня? — удивлённо спросил Учиха, сминая в руках свою кофту. — С чего бы это? Но на твоём месте боялась бы. — А вдруг я вражеский шиноби под качественным хенге? — Не боюсь. Я не пальцем деланная, знаешь ли, — она гордо вскинула подбородок, проведя рукой по спине. Это был просто предварительный осмотр — он знал. Но почему тогда полчища мурашек были такими… осязаемыми? — Мей, — он вдруг хрипло позвал её, сцепив руки в замок, когда она после минуты его колебаний, все же заставила его сесть на землю. Неровная поверхность приятно холодила примятой травой колени. Девушка, увлеченная делом, только заинтересованно хмыкнула. — А как ты выглядишь?.. Её смущение неожиданно повисло в воздухе. — Ну, это… ты, эм, не отвлекай, — пробурчала она, явно заливаясь краской, он почувствовал — она, по привычке видимо, застенчиво склонила голову, чтобы скрыть свое смущение, а более здоровые, по сравнению с остальными, участки его спины защекотали мягкие волосы. По телу снова разлилось тепло, нежное и топкое. Он улыбнулся вновь. И вдруг отметил, что от её прикосновений и вправду стало намного легче. — У меня зелёные глаза, — чуть слышно прошептала она, движения её стали более мягкими и плавными, словно девушка опустилась в задумчивость. — С чем их можно сравнить? — Ну, даже не знаю… с листвой, может, — она мило улыбнулась, а потому поспешила от него отвернуться. Наверняка. В его голове вертелся образ грустных глаз, что светились цветом сочной травы и кустов после дождя. — Ты так ничего не рассказал о себе, ходишь вокруг да около. Вроде и обо всем, но ни о чем говоришь, — Мей аккуратно коснулась его спины под лопатками, щекотно проведя по рёбрам ладонью. Вздрогнул. Она была с ним нежной, чуть ли не ласковой. И он чувствовал её фальшь, как собственную, словно они оба ходили по натянутой тетиве лука, задевая друг друга короткими фразами. — Я уже умер, мне нечего рассказать, — упер ладони в колени, чуть шипя от боли. Странной боли, движения девушки были приятными — даже слишком, — но резь отдавалась противно-жгучим чувством по всем нервным окончаниям. — Не глупи. Нет, может, у тебя все в жизни плохо, но не стоит так говорить. Один раз ведь живём, — Шисуи попытался улыбнуться, получилось лживо. — Ты права, один. Но я вообще-то серьёзно. Я умер, Мей. — Я тоже серьёзно. Вылечим. — Умер в физическом плане. — Глупости, — напряглась. Он промолчал, поджав губы. Её смятение пробежало воинственными мурашками по его коже. Он красноречиво и тяжело дышал ртом, думал. — Тогда почему я тебя вижу и могу трогать? Она усмехнулась, списав все на дурацкую шутку. Это и вправду было на неё похоже. На дурацкую шутку судьбы. Она коснулась его шеи иглой, планируя мгновенно ввести успокоительное, но пронзить так и не успела — шуншин и вот, он уже далеко, снова на краю обрыва, упирается в него босыми ногами, полуголый и красный, с открытыми пустыми глазницами и лицом, исполосанным старыми кровавыми подтеками. — Ты что, серьёзно? — он сглотнул вязкую слюну — хрустнули ветки, она поспешно пятилась. Он хотел окликнуть, позвать. Но решил, что не стоит, это будет опрометчиво. Пусть идёт, ей нужно обдумать. Всё или будет хорошо, или — всего лишь — станет ещё хуже, чем есть. Чего паниковать? Подумаешь, сюда припрется отряд АНБУ и его повяжут. Ну, со всеми бывает. Наверное. Мей ушла. Он озадаченно вертел перед собой свои руки, покрытые толстым слоем бледной кожи. Все нервные окончания: пальцы на руках, пальцы босых ног, да даже уши — словно током пронизывало, он буквально чувствовал, как выстраиваются под осязаемой кожей нейронные сети. И это пугало, потому что боль после её ухода стала совершенно нестерпимой. Она била по голове силой огромной, неистовой. Он потерял сознание также неожиданно и скоропостижно, как и почувствовал полчаса назад жару.