Партия

Эхом по сырой комнате, пропахшей керосином, разносится ходьба Дракона — отвесив вальяжный поклон Разумовскому, он ставит на стол массивный сундук и делает точно пять шагов назад. — Поиграем, Сереж? — Хриплый голос Алтана настолько фальшиво-дружелюбный, что слушать его невыносимо, нереально, однако в ответ он получает лишь такую же ненастоящую улыбку от Разумовского. Один стол, два игрока и столько пешек, столько судеб в руках обоих, но лишь две из них действительно имеют значение. — Ты же так любишь игры. Пальцы с ядовито-черными ногтями подцепляют крышку сундука, открывают его брезгливо, с отвращением, а черные глаза искрят алой кровью и внимательно все перемены в лице Разумовского подмечают. Быть бесстрастным, равнодушным, даже когда все становится ясно после первого и единственного скользкого взгляда на пистолет и одну пулю в шкатулке — вот и вся стратегия Сережи в попытках совладать с ситуацией и своими демонами. — Русская рулетка. Слышал о такой? — Вновь кровавые искры в бездонной тьме глаз стараются пролезть прямо в душу и вывернуть ее наизнанку, окутать все мысли, прочесть их, как открытую книгу. — Говорят, вся наша жизнь является русской рулеткой. Ведь одна только неудача, скажем, случайный проезд к Площади Восстания в четырнадцатом году, и жизнь так круто может измениться, не правда ли? — Узкое холодное лицо становится еще более мертвым, теряя свою напускную любезность. — Барабан на шесть патронов. Одна пуля. Флегматичный кивок прячет за собой животный ужас и настоящий страх. Главное — быть спокойным, пока пальцы тянутся к пистолету и заряжают его. Малейшая лишняя эмоция, и Алтан поймет все, а значит, не выживет никто. Ни Олег, ни Лера, ни сам Сережа. И поразительно, как в данный момент ему плевать больше всего на свою жизнь. — Ну-ну, Сереж, — Алтан цокает с таким выражением, будто является матерью, отчитывающей своего сына после полученной двойки, когда Разумовский неправильно дергает рукой, выдает себя и свои мысли, желания, намерения, — ты же понимаешь, что, убив меня, ты подставишь своих друзей под удар, и у них совсем не будет шансов выжить? Сжимающая пистолет рука застывает в воздухе — и снова в яблочко. Уже и не приходится просчитывать свои ходы в шахматной партии наперед, потому что здесь гибкий ум гроссмейстера не играет никакой роли: Алтан сам показывает свои дальнейшие действия, зная, что исход давно предрешен. Он чертов психопат, хладнокровный палач, мечтающий отомстить Разумовскому больше, чем жить, но далеко не самоубийца, на что так рассчитывал Сережа, нет. Пусть он и знает, что у бывшего Чумного Доктора появились люди, ради которых он хочет жить, давить он будет не на эту жажду выживания, а на самые слабые точки в его неприступной броне. — Ты же не думал, что мы будем по очереди стрелять в себя? — Каждая озвученная догадка набатом бьет по голове, но на бледном лице в обрамлении сальных рыжих волос не дрожит ни один мускул. Нельзя сорваться. Нельзя даже на секунду показать свой страх. — Не-е-ет, это неинтересно, понимаешь? Лучше мы символично повторим то, что некогда делал ты сам — будем играть своими друзьями. Вот и все. Бумеранг из прошлого, который Сережа ожидал так давно, возвращается слишком не вовремя и задевает не только его самого, но и Леру с Олегом, мучительно ожидающих свою судьбу в клетке, охраняемой Драконом. Разумовский знал, что ошибки давних времен когда-нибудь его настигнут, он готовился к этому, принимал, что от крови руки окончательно отмыть не получится, но… Только не Игра. Только не снова. Только не хуже. Ведь это даже не шахматы. Это чертова рулетка, проверяющая лишь удачу русского дьявола, ничего больше. Здесь нельзя повлиять на ход событий — остается только мучительно наблюдать, как кто-то умрет. Да, Алтан чертов гений. Слишком очевидная параллель между двумя ситуациями, двумя жизнями, двумя исходами. — Даже не думай. — Ложное добродушие в миг испаряется, уступая место холодным строгим ноткам в высоком голосе, едва Сережа порывается все-таки приставить пистолет к своему виску. — Неверное движение — твои друзья умрут вслед за тобой. Сейчас у тебя есть возможность спасти как минимум одного из них. Видишь ли, — вновь возвращается плавная, текучая манера растягивать гласные и играться с дифтонгами на языке, — у тебя их двое, а у меня — один только Вадик. Хочу уравнять наши шансы, поэтому тебе придется самостоятельно выбрать, кого из них, — небрежный, почти презрительный взмах руки в сторону клетки, — ты окрестишь своей мишенью. Быстрый взгляд на Дракона-Вадика — тот, обычно насмешливый и иронизирующий над всем подряд, уже не улыбается, пусть и не спешит бежать. Не ожидал, что, столько раз собственноручно подвергавший свою жизнь опасности ради Алтана, теперь он будет зависеть от воли случая и может погибнуть от его руки. Голубые глаза словно нехотя переводятся на Олега и Леру. Думать слишком долго непозволительно — осечка покажет Алтану, насколько нестерпимо тяжелым является этот выбор — и раздумья, лучше бы растянутые на вечность, занимают пару секунд. Лера. Храбрая и безумно сильная девочка, оказавшаяся жертвой обстоятельств. Олег. Вечно рядом, вечно готовый помочь и до ужаса любимый — о, как же хочется извиниться перед ним за все, что произошло, но сейчас Сережа может позволить себе лишь короткий умоляющий взгляд на его каменное суровое лицо… — Олег. Губы размыкаются, мягко оттолкнувшись друг от друга, язык ударяется о небо, прижимается к кромке зубов — имя самого дорогого человека разносится по комнате тяжелым вздохом, который не удается сдержать. Лера едва ли тонко всхлипывает, закрыв лицо руками, а Волков лишь кивает, когда Разумовский безразлично протягивает его имя. Он тоже страдает, тоже раздирает себя внутренней болью от сложившейся ситуации, тоже переживает все заново, но как обычно прячет эмоции за плотной маской отстраненности. Сейчас его выбрал не Птица. Сейчас это был благородный выбор Сережи, спасающего ни в чем не повинную Леру Макарову. Если бы обстоятельства были другими, то кого бы Разумовский выбрал на самом деле? — Что ж. — Алтан нарочито-медленно хлопает в ладоши, ничуть не удивленный таким исходом событий. Сережа все еще пытается его переиграть, удивить неожиданным ходом, но безжалостные глаза, поблескивающие красным, видят все наперед. — Твой ход будет первым. Непослушные пальцы сжимают пистолет, наводят дуло на Олега, стоящего в каких-то пяти шагах за решеткой и даже не думающего пошевелиться — они оба знают, что следует играть по правилам, любое нарушение которых может стоить жизни им всем. Это всегда была только их игра. Игра в любовь безумного гения и преданного наемника, в которой при равных шансах все равно бесповоротно проигрывает первый, кто сказал «люблю». Барабан, смазанный слишком обильно и много, быстро-быстро крутится тихими щелчками, замедляясь. Если раньше у Волкова были пять пуль, то сейчас — пять шансов выжить. Гребаная удача Олега обязана сработать. Просто обязана. Руки снова дрожат. Все повторяется. Жизнь циклична, вот только завивается она не знаком бесконечности, а лентой Мебиуса — поэтому в ту же самую ситуацию проживает совсем другой Сергей Разумовский. Теперь он сидит на месте Игоря, готовый молиться всем богам этого мира, чтобы Олег не пострадал, а хладнокровный Алтан бесчувственно лишает его самого дорогого, чтобы растоптать, раздавить, уничтожить до конца. Ведь они с Волковым существуют в связке, вместе, не могут друг без друга, живут друг другом… Сережа ловит взгляд Олега — тот безмолвно глядит в ответ, пока пистолет нацелен аккурат в его сильную грудь. Ему эмоции сдержать проще. Он делает это постоянно, выдавая себя лишь мельчайшими привычками: чуть кусает поджатую губу, слишком часто моргает, широко раскрывает ноздри, втягивая воздух… — Долго еще ждать? — лениво осведомляется Алтан, изящно скрестив руки на груди. — И, пожалуйста, — делает небольшую паузу, — целься в голову. Мы же не хотим, чтобы у господина стокгольмский синдром было больше шансов выжить? Чем выше смещается рука, тем больше напряжения скапливается в мышцах и грудной клетке. Одно нажатие. Отступать нельзя. Все должно закончиться здесь, в этом холодном мрачном подвале, пропитанном соленой унылой безысходностью… Р-раз! Палец нажимает на спусковой крючок, но происходит осечка. Сережа успевает заметить, как веки Олега прикрываются сильнее, чем раньше, на короткое мгновение, а потом снова распахиваются. Выстрела не происходит, но почему-то кажется, будто внутри Разумовского что-то взорвалось и проделало дырку. — Моя очередь, — безмятежно напоминает Алтан, протянув руку за пистолетом. Сережа все еще смотрит на вцепившегося в прутья решетки так сильно, будто сейчас ее сломает, Олега — поверить не может, что действительно мог всадить в него пулю. Снова. Уже шестую. Горящая лава ярости струится по венам и пробирает до дрожи, когда Разумовский с ненавистью передает пистолет Алтану. Он убьет его. Безжалостно и беспощадно, очень медленно, так, чтобы тот успел вдоволь намучиться перед смертью. — Что, Поварешкин, поделишься своей удачей, а? — раздается голос Вадика колючей иронией, сразу за которым следует щелчок. Алтан не ждал ни секунды — равнодушно наставил пистолет на наемника и тут же нажал на спусковой крючок. Выстрел вновь не происходит, но Дракон вздрагивает и пятится назад, даже не думая скрывать свою слабину: пока трое сражаются в своей сдержанности, он единственный проявляет какие-либо эмоции и ясно показывает, что не хочет умирать. Бледные ладони вручают пистолет обратно в руки Сережи. Тот смотрит Алтану в глаза и внезапно четко понимает, что плевать ему хотелось на Вадика — он убьет его без колебания, если перед этим увидит достаточно страданий Разумовского, потому что только для этого он и нужен. Зачем считаться с пешками, если главная цель — вражеский король? Некогда сам Сережа, пусть и одержимый Птицей, без колебаний пожертвовал своим черным слоном, чтобы выиграть партию, происходящую вовсе не на шахматной доске, а Алтан… А Алтан тоже одержим. Может, и не черным вороном, а кровавой жаждой мести, плещущейся в черных бездонных глазах багровыми искрами. Пистолет вновь смотрит в голову Олега. Стрелять с каждым разом все сложнее, а вероятность выжить все меньше. Лера стоит в стороне, зажав свои уши руками, шепчет что-то себе под нос, пребывает то ли в странном трансе, то ли в истерике, но винить ее в этом трудно — Разумовскому тоже хочется спрятаться где-то, сжаться в комочек, скрыться от этого кошмара, ставшего явью, да хоть снова встретиться с Кутхом, но только не стрелять в Волкова… Щелк! Сердце ухает в пятки, пистолет перекочевывает в руки чуть ухмыляющегося Алтана. Наверное, Сережа уже не выглядит безразличным, все равно это не помогает — небрежно откидывающий назад свои черные косы мужчина знает его слишком хорошо, видит насквозь, понимает его сильную и слишком очевидную привязанность к Олегу, ведь ее невозможно скрыть за всего лишь безучастной маской. — Что ж, половина шансов израсходована, верно? — произносит словно чуть-чуть опечалено, пробежавшись пальцами по взведенному курку. — Даже интересно, как все закончится… При очередном нажатии на крючок на его лице пролегает легкая, едва уловимая складка, за которую цепляется почти выбитый из колеи Разумовский. Вадик снова вздрагивает, бормочет что-то невразумительное, а Сережа надеется, что какие-то планы Алтана пошли к чертям, что что-то не так, что их шансы выжить могут быть больше, чем пятьдесят процентов, но… Алтан вновь передает пистолет Разумовскому и, уже не скрывая ликование, изгибает уголки губ в зловещей улыбке. Сережа невидящим взором уставляется на Олега, видит судорогу, пробежавшую по его лицу, последний раз замечает боль в черных глазах, прежде чем они закрываются — Волков не хочет видеть, как Разумовский выстрелит в него опять. Два выстрела. Один — смертельный. Один — для Олега, другой — для Вадика, и Сережа нутром чует, что именно сейчас прольется кровь. Глаза щиплет нестерпимо, во рту кисло и горько, а слишком сильно натянутые струны души, на которых вдоволь наигрался Алтан, вот-вот лопнут. Он не может, он не будет, он не хочет, черт возьми, стрелять, он не убьет Олега, нет, этого не произойдет. Однажды судьба подарила ему шанс: Волков выжил, они, разбитые и покалеченные жизнью, вновь обрели друг друга, запустили нового Чумного Доктора, продолжили сражаться за прекрасное будущее страны бок о бок — сейчас вся их совместная жизнь, от детдома и ровно до этого момента, проносится перед глазами яркими вспышками и застилается злыми слезами. Ничего не поделаешь. Выхода нет. — Долго еще ждать? — Алтан подается вперед, в предвкушении прикусив нижнюю губу и изогнув черную бровь. — Тик-так, Сережа, тик-так, время поджимает. Все чувства обострены до предела: уши слышат тихий всхлип Леры, не желающей принимать возможную смерть Олега, и странное тиканье часов, пальцы обжигаются холодом металлического оружия, глаза подмечают даже надежду на успех в глазах Вадика, а на языке и в носу жжется горечь керосина — Разумовский виноват, виноват во всем происходящем, но искупать свои грехи слишком поздно. Теперь он убьет Олега. А потом, может, и Леру, потому что Алтан просто так ее не отпустит. И он этого заслуживает — но не заслуживают они. — Прости меня, — по левой щеке катится одна-единственная напряженная слеза, пока сухие губы едва ли двигаются, произнося эти слова, — пожалуйста. Палец нажимает на крючок. Он не сразу осознает, что происходит. Перед глазами все трясется, когда Сережа покачивается, но затем мир замирает, а время растягивается до бесконечности, прежде чем до Разумовского еле-еле доходит, что в подвале стоит гробовая тишина. Выстрела не было. Следующая секунда течет так медленно, будто проходит добрый час. Раз — с искаженным от ярости лицом Алтан в замедленной съемке тянется за пистолетом, вырывая его из рук потрясенного Сережи, два — Олег открывает глаза и бросается к Лере, чтобы ее закрыть, три — Дракон раскрывает рот и собирается что-то кричать, четыре — сам Разумовский кидается Алтану наперерез, успевает вцепиться в его руку с пистолетом, наведенным на Волкова… Грохочет первый и последний выстрел, но Сережа, едва ли пришедший в себя, не успевает увидеть, куда попала стальная пуля: перегнувшись через стол слишком сильно, он сваливается на Алтана, сверху на них падает сам стол и засыпает их стеклом, разрезая кожу, руки, одежду… Происходит борьба — Разумовский, обезумев от всепоглощающей ненависти, бьет руку Алтана о пол несколько раз, чтобы выбить из нее оружие, потом получает по лицу, едва ли не теряет свое преимущество, но нападает снова. Пальцы вжимаются в горло мужчины все сильнее и сильнее; Алтан не уступает ему в силе, но ничего не может поделать, когда его душат, лишь пытается достать до Сережи, расцарапать его сведенное судорогой ярости лицо; красный блеск последний раз мелькает в расширенных от ужаса черных глазах, а затем погасает вместе с бликами света, пока из сильного тела выходит жизнь… Черные косы разбросаны по полу нимбом вокруг головы, когда подушечки пальцев Сережи перестают чувствовать пульс. Тихое помещение наполняется нечеловеческим свирепым криком — Разумовский выпускает наружу всю накопившуюся злобу вместе с черными-черными демонами, задыхается, пытается прийти в себя от пережитого, но едва ли может успокоиться. Через пару мгновений ему удается взять себя в руки: на дрожащих ногах поднявшись с пола, Сережа брезгливо плюет себе под ноги и всаживает носок ботинка в бок неподвижного тела, сбрасывая с себя последние крупицы перенапряжения. Все закончилось. Да? Ему снова удалось выйти из игры победителем. Взгляд ползет по живому и невредимому Олегу за решеткой, укрывающему собой Леру, и останавливается на Вадике, лежащему в пяти метрах от него в луже крови. Подходит ближе, кое-как садится на корточки, всматриваясь в побледневшее лицо Дракона с пулей точно посередине лба, потом, поддавшись порыву, берет пистолет с пустой каморой барабана и проводит по ней пальцами — она тут же легко крутится, постепенно замедляясь. Смазана слишком хорошо. Пожалуй, чересчур — а может быть, так было задумано специально? Ведь тяжелый патрон, перевесив, в таком случае непременно останется снизу, станет шестым по счету… Была ли это простая ошибка Дракона, который принес сундук с оружием, или же это Алтан так подстраховался? Может, тень победы всегда была на его стороне, потому что он подготовился, но, упиваясь местью давнему врагу, оступился, допустил один маленький промах в шахматной партии, позволил Разумовскому сделать ход первым, и потому пуля, в конце предназначенная Олегу, попалась Вадику — это уже не важно. Партия подошла к концу. Черный король сам загнал себя в ловушку. Сережа шарит по карманам трупов, чтобы найти ключи, а потом, все еще пребывая в легком трансе, молча подходит к Олегу и Лере. Волков ничего не говорит — им обоим не хватает слов, чтобы описать свои эмоции. Пережитое все равно оставит на них отпечаток — слишком болезненной оказалась соль, посыпанная на старые, вновь открытые раны. — Нужно выбраться отсюда, — только и произносит он, отводя взгляд в сторону. Олег кивает, помогая Лере выйти из клетки, но затем почему-то останавливается. — Серый! — внезапно предупредительно окликает Разумовского он. Сережа непонимающе сопротивляется, когда Волков зачем-то подхватывает его за руку и тащит за собой к выходу, и только потом улавливает ушами тиканье часов, частое-частое, становящееся все громче и быстрее, которое он слышал всю «партию» в русскую рулетку… «Как Алтан собирался покончить с Олегом и Лерой, если бы я выстрелил в него или Дракона, если бы повел себя неправильно в его форсированном варианте?» проносится в голове острая болезненная мысль, после которой Сережа неосознанно ускоряет бег, но… Раздается взрыв.