тлеть.

Сжимая руками и без того измятый, только чудом — не меньше — ещё не сломавшийся окончательно стаканчик с намешанными соком и дешевой водкой в уже слабо различимых пропорциях, он на несколько секунд задерживает дыхание, чтобы прийти в себя. Всё ещё горчило, всё ещё жгло, всё ещё воротило, причем до такой степени, когда кажется: ещё один стакан — и можно будет оставаться на всю ночь в обнимку с тазиком. Но Разумовский упорно осушал стакан за стаканом. Было душно. Отвратительно. Хотелось собраться и уйти обратно к себе, в комнату в общежитии; хотелось лечь на постель и не столько уснуть, сколько просто лежать, ощущая хоть какую-то прелесть алкогольного опьянения — безмыслие. Абсолютное. Благоговейная тишина в голове. Вероятно, какая-нибудь глупая, ненавязчивая музыка в спутанных наушниках, которые Серёжа имел привычку крутить, наматывая на пальцы, что-то активно осмысляя и параллельно вырисовывая что-то совершенно незначительное, но помогающее концентрировать внимание на полях тетради. «Нельзя же всю жизнь прожить взаперти, как принцесса в башне». Глубокий, жадный вдох свежего воздуха. «Нужно и с людьми контактировать. Нельзя быть совершенно одному, Серёж». На балконе чуть тише, чем в комнате, на балконе гораздо свежее. Легче дышится. Кажется, хотя бы это вносит хоть какой-то трезвости в помутненное сознание, но не той трезвости, от которой Разумовский убегал, а элементарной возможности не думать только о болящем от некачественного алкоголя желудке и агрессивно пульсирующих висках. Он убирает волосы за уши, садясь на какую-то коробку на лоджии прямо перед открытым нараспашку окном и облокачиваясь затылком на окно над подоконником. Серёжа прикрывает глаза, а перед глазами сразу, без промедлений, будто бы условным рефлексом, возникает ненавистная картина. Самыми яркими, несмывающимися красками. Разумовский уже привычно стискивает зубы, давя короткими ногтями на ладонь в сжатых кулаках. Лишь большим усилием воли удается сменить его на другое воспоминание, ещё давнее, более глубокое и вместе с тем более тёплое и ценное. Ценнее, чем всё, наверное, что у Серёжи было. — Это было очень, очень глупое решение, — улыбаясь и пытаясь отдышаться после бега, выдаёт Серёжа, опираясь руками на колени, чуть согнувшись и хватая губами воздух. Сбегать с площадки детского дома в ближайший парк, зная, что их ждёт за этот поступок, зная, чем всё это обернётся, но искренне желая хоть сколько-то времени провести на свободе. Им запретили выходить из детдома на целых две недели, потому что в прошлые разы они возвращались далеко за полночь. Но едва ли они сожалели о тех прогулках летом, наслаждаясь белыми ночами и слушая играющих чуть ли не всю ночь музыкантов на Дворцовой площади. Песни все — знакомые, выученные, а оттого каждая такая вылазка и слушание живой музыки превращались в чуть ли не пребывание на концерте любимого исполнителя по уровню получаемых эмоций. Конечно, они не могли себе позволить сходить на концерты, а потому оставалось только наслаждаться тем, что было. Не то чтобы они слишком жаловались. Скорее, понимали, что негодовать из-за сложившейся судьбы глупо и не имеет смысла, а потому по всем пиратским законам «брали всё, что могли, и не отдавали обратно». — Почему это? — Волков, запыхавшийся меньше, чем Серёжа, ухмыляется, валясь на скамейку и смотря на друга. — Что они нам сделают? Они ж сквозь рукава смотрят на проступки. Детей-то много, всех не воспитаешь. Звучит убедительно. На большее, чем нравоучения (чем бы только ни грозились воспитатели), их не хватит. Все-таки их авторитет был ещё более-менее высок только у младших, шкетов совсем, да только под влиянием остальных этот, и без того шаткий, авторитет быстро падал, не давая воспитателям, пусть даже имеющим какой-никакое педагогическое образование, применять методы и способы воспитания такого огромного количества детей. Да ещё и за копейки. Им, шестнадцатилетним уже, никто ничего не сделает. Серёжа это хорошо понимал. Как и Олег. Волосы приходится убирать заново в хвост, потому что за время бега они растрепались, выбиваясь и мешаясь. Так ещё и из-за этого было душнее раза в два. Что уж говорить — петербургское лето! — Потому что спонтанное, — Серёжа, продолжая смотреть в ответ, убирает волосы резинкой, парируя и все-таки восстанавливая дыхание. — У меня с собой не больше пятидесяти рублей. И то я их взял только для того, чтобы их вдруг кто не взял. Олег хмыкает, потягиваясь. — Зато у меня есть целый Аполлон, — он показывает сторублёвую купюру, после поднимаясь со скамейки. Они всё равно не собирались здесь задерживаться. Куда идти — понятия не имели, никаких планов. Только спонтанные желания и предоставленность самим себе, которой в детском доме было хоть отбавляй, но каждая такая вылазка с долей авантюры всё равно слегка пьянила. А это — эмоции. Чистые, неприкрытые, какие-то очень явные, не сдавленные. Ничем не стеснённые. Разумовский с деланным недовольством закатывает глаза, рефлекторно — чтобы убедиться, что за ними никто не идет, хоть и прекрасно зная, что там никого и быть не может, — оглядываясь назад. — Тут либо только на дорогу, либо на еду, так что сегодня мы ходить, я так понимаю, будем много и долго? — Куда тебе сразу ходить? Успеем ещё весь Питер обойти, — Волков берёт Серёжу за предплечье, зная, что тот не против и что последует за Олегом туда, куда тот хочет, полностью доверяя ему. И понимая, что это работает и в обратную сторону. Олег вытягивает Серёжу на газон, где разместились студенты и школьники, где сидели и взрослые, отдыхая после рабочего дня в тени и не в духоте квартир, а на более-менее свежем воздухе. Здесь сидеть было разрешено, а потому устроились тут все, кому не лень. Больше, вероятно, только в парках покрупнее, вроде Парка Победы или Трехсотлетия. Свой собственный смех звенит в ушах Серёжи, когда тот, слово за слово шутливо начав спорить, разваливается на мягкой траве, извиваясь и стараясь отползти от чужих щекочущих рук, вертясь и пытаясь защекотать в ответ, да только все попытки тщетны — Олега щекотка не берёт. Расслабленность рядом друг с другом наплывает сама собой; от смеха болят щеки и живот, но это приятная, а потому не замечаемая боль. Как не замечаются и люди вокруг. По крайней мере, сейчас. Сейчас, пока они вдвоем, и всё вокруг как-то несущественно, не столь важно. Удивительно, что даже спустя столько лет их дружба остаётся чем-то сродни забвению: рядом друг с другом просто спокойно, воздействие можно сравнить разве что с каким-то странным успокоительным, от которого просто становится легче, а из побочных эффектов только болючая привязанность, от которой кажется, что если разойтись — всё, вселенная схлопнется. Да и куда им друг без друга? — Облаков что-то совсем нет, — подмечает Олег, прерывая серёжины размышления. Но Серёжа не возражает. Лёжа рядом, головой на чужой груди, несмотря на олеговы возмущения и слова о том, что Серёжа так раздавит его своей головой, Разумовский даже и не думал о том, что им придётся возвращаться, не думал вообще ни о чем конкретном. Только наслаждался чужими руками, перебирающими пряди все-таки распущенных волос. — Ну, и хорошо, — Серёжа делает совсем небольшую паузу, почти тут же перескакивая на другую тему: — Мы пойдем к центру? — Смотря хочешь ли ты. Можем просто вдоль набережной. Серёжа поворачивается, укладываясь щекой на чужую грудь так, чтобы заглянуть в глаза, но ничего не получается и выходит только разглядывать видимую часть чужой шеи и линию челюсти. Так, будто Серёжа не знает каждый сантиметр наизусть. — Честно говоря, мне всё равно. Не было разницы, куда идти, когда ощущается такая яркость момента рядом с единственным — без каких-либо преувеличений — близким человеком. Не было разницы, что будет дальше, пока они были вместе. Серёжа рефлекторно облизывает пересохшие губы. От воспоминания, не от алкоголя, ненадолго теплеет где-то внутри. От алкоголя только горят щёки и слегка бросает в жар. Только и всего. И близко не эквивалентные ощущения. Балконная дверь открывается слишком неожиданно, но Разумовский даже не успевает как-либо среагировать из-за заторможенности, вызванной опьянением. Он удивлён. Он не ожидал, не думал, что Олег придёт следом. Серёжа даже не звал его за собой, а просто ушел-сбежал от компании почти незнакомых ему людей, на празднование дня рождения которых он и пришел. Всё-таки студенческая жизнь должна быть наполнена хоть чем-то ещё, кроме как учёба-учёба-учёба по ленинским заветам, ведь так? Сам Разумовский так не думал, ему это не было нужно. Никакой потребности в вечеринках и компаниях людей у него не было. Серёжа всю жизнь жил с другими людьми, всё время его кто-то окружал. Оставаться надолго наедине тогда, когда этого хотелось, причём оставаться не на улице или в пустом классе на перемене или после уроков, было практически невозможно. И сейчас, когда одногруппники часто уходили куда-то, когда в его комнате было не пять, не шесть человек, а всего три, ему хотелось оставаться там, занимаясь своими делами и работая. Чтобы потом, в перспективе, уже иметь возможность больше никогда не задумываться и не тревожиться о том, что у него не будет своего места, куда он может прийти всегда и где он может остаться наедине с мыслями. Только на будущее и оставалось работать. Волков, кажется, чувствует себя намного комфортнее и расслабленнее. На его лице лёгкая, непринужденная улыбка и достаточно мягкий, довольный или, скорее, удовлетворенный взгляд. Вот он брал энергию не от уединения. Олег отдыхал как обычный, нормальный человек, как среднестатистический молодой студент, бравший вместе с учёбой ещё и подработку, чтобы иметь возможность хоть как-то нормально существовать, не растрачивая бездумно врученные государством деньги по достижению восемнадцати лет. Где-то в глубине души Серёжа честно завидовал этому, завидовал как-то бессознательно. Ему бы тоже хотелось хотеть так проводить время. Хотелось желать обычных вещей, но он не мог. Разумовский не сказал бы, что то, чего пытается достичь он сам, и что его выборы совсем уж плохи. Они отличаются от общепринятых, но ему комфортно, а значит, что нужно просто брать то, что есть. Не будет же он идти туда и делать то, что ему не нравится, что вызывает у него отторжение только потому, что это является нормой общества? — Всё в порядке? — произнося, Олег тут же прокашливается, прочищая горло и прикрывая дверь так, чтобы их разговор не было слышно, даже несмотря на то, что едва ли кто-то бы стал слушать. Да и музыка бы не позволила разобрать их диалог. Серёжа беззлобно фыркает, отводя взгляд в сторону, а затем отворачиваясь, возвращая к окну. Улицы вдали, словно поля, покрыты густым туманом. Дело идёт ближе к весне, а затем и к лету. — Всё нормально, — он пожимает плечами. И это почти похоже на правду. Всё, черт возьми, не нормально. Олег тяжело выдыхает. Конечно, он знает, даже нетрезвый знает, что это не так. — Наверное, не стоило всё-таки тащить тебя сюда. Ты же изначально не хотел. Волков садится рядом, и коробка прогибается ещё больше, но едва ли это волнует хоть кого-то. Возможно, разве что хозяина квартиры, которому потом отчитываться перед родителями или что-то вроде того. Он берёт стаканчик из серёжиных рук, тихо спросив разрешения, а затем допивает, отставляя его уже пустым на подоконник. Дело было ни черта не в толпе людей. Даже если и было, то малейшее, лишь одна четвертая от всего, что тяготило. Олег сидит рядом и Серёжа чувствует, как от него пахнет алкоголем; чувствует, что от него пахнет женскими духами. Они сидят достаточно близко друг к другу, чтобы дышать одним воздухом, смешанным с запахом тел — они ведь всегда так делали, эта близость не впервой. Серёжа более чем привык ещё в детском доме находиться рядом с Олегом и привык вдыхать запах его волос, смешанный с обычным, самым простым мылом, что было в приюте. Но ведёт каждый раз, как в первый. Разумовский не спрашивает себя, почему — он знает. Он не любил себя обманывать, он терпеть не мог игры с сознанием и рассудком, по крайней мере, если это как-то касается его самого. Внутреннее равновесие и без того слишком шаткое, словно положение задиры-двоечника в школе, чтобы испытывать потрясения ещё и от собственного подсознания, умело манипулирующего сознательной частью. Серёжа каждый раз задыхается, сидя рядом с Олегом и не имея возможности его коснуться так, как ему хочется. И Серёже кажется очень странным, что задыхаться он начинает находясь рядом, а не находясь на расстоянии от Волкова. Потому что ведь обычно так не бывает. Люди давятся цветами и пытаются сделать вдох, чтобы хоть сколько-то насытить лёгкие кислородом, не видя того, в кого по уши влюблены, а не находясь на расстоянии десяти сантиметров от объекта влюбленности. Расстоянии, при котором чуть подайся вперёд — и можешь опасливо прижаться к чужим сухим губам, без малейшей надежды на ответ. «Цветочная» болезнь пока ещё не настолько прогрессировала, чтобы заставлять Серёжу откашливать цветы регулярно — такое было всего дважды — но Разумовский чувствует, как внутри него они разрастаются, мешая дышать. На самом деле, он не удивлён, что она началась в аккурат с поступлением — до этого они всегда и везде были вместе и не было, собственно, каких-либо причин для её развития, кроме как, пожалуй, всех этих подростковых желаний касаться-целоваться-пробовать. Но это игнорировалось и, в целом, Серёжа приучил себя радоваться просто и тому, что у него есть возможность быть с Волковым каждый день, делать вместе уроки, с улыбкой игнорируя вечно отвлекающегося за домашними работами по математике Олега, а, соответственно, оттого и донимающего Серёжу. Есть возможность… просто быть. Быть счастливым рядом, пусть и не имея возможности сказать, но ведь счастье не в том, чтобы сказать, а в том, чтобы иметь, не так ли? И только с поступлением начало казаться, что Серёжа теряет его. Олег всегда поддерживал, всегда был рядом, но это не отменяло того, что теперь у него появились и новые знакомства, которые ему не были неприятны, и проблема была в том, что Серёжа не привык, что у Волкова есть кто-то ещё. Разумом всегда понимал, держался — они несмотря ни на что остаются друг для друга первостепенно важными людьми, но чувственная часть не могла этого воспринять. Как бы ни хотелось, унять чувства не получалось, и это было едва ли не самым отвратительным в этой ситуации. — Я же не ребёнок, это всё-таки было моё решение, — Серёжа коротко поджимает губы, отчего те становятся похожими на тонкую полоску, а после всё-таки обращает свой взгляд на профиль Волкова. Олег, не поворачивая головы, переводит взгляд на Серёжу, рефлекторно облизывая сухие губы, и Разумовский сдерживается, прежде чем неосознанно повторить этот жест. Даже несмотря на то, что очень хочется. — И всё-таки, — Волков делает небольшую паузу, собираясь со слегка расплывающимися мыслями. — Ты хочешь вернуться домой? «Смотря что ты понимаешь под словом дом» — мысленно, потому что Серёжа знает, что если он это скажет, то будут лишние вопросы, на которые он совершенно не хочет отвечать. Он вообще мало хочет на что-либо отвечать — он хочет только целоваться. И не чувствовать, что его должны вот-вот оттолкнуть за это. Разумовский пожимает плечами, как будто несколькими минутами ранее не сжимал в руках стаканчик в попытке успокоиться и не сорваться домой в ту же секунду. Пришёл Олег — и стало немного, совсем чуть-чуть, легче. — Ты совсем раскис. — Да всё в порядке, Олег, — серёжино дыхание вновь слегка сбивается, и он закашливается, прикрывая рот кулаком и откашливаясь в сторону. — Правда. Просто устал. Волков глядит несколько обеспокоенно и недоверчиво щурится, но раскалывать и давить не собирается. Не потому что ему не интересно, а потому что будет только хуже. Если нужно — Серёжа сам всё расскажет. По крайней мере, о таких-то вещах. — Ты простыл? — Да, немного, — Разумовский отмахивается, принимая правдоподобно искренне спокойный вид. — Это пройдёт. Серёжа не осознаёт, в какой момент рука Волкова оказывается у него на лбу в очевидной попытке навскидку измерить температуру, но только мягко улыбается этому и смотрит в чужие глаза напротив, вновь на несколько мгновений ощущая себя в детском доме. Медпункт можно было назвать одним из тех мест, где находиться не хочется совершенно, но если оказался, то наслаждайся возможностью не работать всё то время, пока болеешь. В каком-то смысле это можно было назвать отдыхом не только от школы, но и от ежедневных обязанностей воспитанников, которые по своей сути хоть и сложными не были, но выполнять их, естественно, не хотелось никому. И особенно не хотелось будучи уже в более взрослом возрасте — с количеством лет росло и количество дел, распределяющихся между старшими по уходу за приютом и помощи ещё не таким взрослым воспитанникам. Так что, попав сюда, Серёжа не сказал бы, что всё было совсем плохо. Чувствовал он себя, конечно, достаточно неважно, но зато мог заниматься тем, чем хочется, так ещё и в сравнительной тишине — и даже не с фонариком под одеялом. Всегда примерно часам к шести вечера, когда всё-таки у большинства воспитанников было свободное время и когда секции и различные мероприятия уже закончились, приходил Олег, притаскивая с собой какие-то дешевые, но оттого не менее вкусные шоколадные конфеты в форме медвежат и бегемотов в целлофановом пакете, купленные по дороге со школы; притаскивая два-три апельсина, на которых хватило карманных денег, и которыми потом Серёжа с ним делился. Он приносил книги из библиотеки, которые Серёжа просил его взять для него, а потом рассказывал о реакции библиотекарши на его появление — уж кого-кого, а Волкова она увидеть явно не ожидала, учитывая его совершенно пустой читательский лист. «Ни единой книги за столько лет, а тут началось — так ещё и одну классику!» — цитировал, подражая голосу женщины, Олег, а Разумовский всё улыбался, аккуратно очищая апельсины и складывая цедру на прикроватную тумбочку, и без того заваленную книгами, салфетками, благодаря которым Серёжа кое-как справлялся с насморком, пусть и потом ходил с болящим натёртым носом, а также тетрадками, ведь домашнее задание и новые темы никто не отменял. Серёже нечего было рассказывать, потому что ничего и не происходило — и он рассказывал о сюжетах в книгах, которые его увлекали, он показывал свои рисунки, а Олег слушал, снисходительно улыбаясь и говоря поправляться быстрее, чтобы пойти на улицу играть и строить крепости. На слова о том, что им уже по шестнадцать лет, Волков лишь деланно недовольно закатывал глаза, а Серёжа тихо посмеивался. Скоро должен был быть Новый год, и настроение у всех было вполне соответствующее: что-то детское, ожидающее чуда и желающее непринуждённо веселиться, теплилось в груди, заставляя всё-таки верить в магию новогодней ночи и обязательное исполнение загаданных под бой курантов желаний. Олег приходил все полторы недели, что Серёжа провёл в медпункте. Каждый день и примерно в одно и то же время, а потому, когда Волков значительно задержался, при этом не объясняя причины, — просто предупреждая, чтобы не волноваться, Серёжа же не опекун ему, чтобы ревностно следить за каждым шагом, — Серёжа немало разволновался. Разумовский тогда подумал, что Олег и вовсе не придёт, потому что если Волков обычно появлялся у него в промежутке между пятью и шестью вечера, то в тот день он пришёл уже после ужина и отбоя, ближе к одиннадцати. Чудом было то, что ему вообще удалось пробраться в медпункт и остаться незамеченным. Все остальные в палате если не спали, то уже готовились ко сну, и были явно недовольны тем, что кто-то шастал и разговаривал — пусть даже шепотом. «Где ты был? Тебе же нельзя тут уже быть», — Серёжа распахнутыми глазами смотрит на него чуть хмурясь и сжимая в руках одеяло, под которым лежал. Олег, прежде чем ответить, оглядывается ещё раз назад, в сторону двери, как будто кто-то его преследовал: «Мне сказали после ужина на кухне помочь вымыть посуду и пол», — и всё, больше ни слова. У него глаза бегают по комнате, ища, за что зацепиться в темноте, и Разумовский подмечает эту странность, а затем и синяк на правой щеке, который не сразу можно было заметить из-за плохого освещения. «Ты подрался?» — возмущенным шепотом, тут же слегка подаваясь вперёд, чтобы рассмотреть синяк получше. Серёжа аккуратно берёт его лицо руками, стараясь не надавливать на место удара, но Олег всё равно едва слышимо болезненно шипит, уводя взгляд в сторону стены от серёжиных глаз. И, конечно, Разумовский не собирается игнорировать это: «Что произошло? С кем ты уже сцепился?» В его словах нет какой-то отчитывающей нотки, только лишь тревожное любопытство и интерес, вкупе с привычной дружеской заботой. Невольно вспоминаются моменты из более раннего детства, когда Олег, разбивая колени об асфальт, падая с лестницы или спотыкаясь обо что-то, всегда усаживался под серёжиным чутким наблюдением ждать его с подорожником в руках и бутылкой или стаканом воды, чтобы промыть рану, а иногда и наоборот искал сам Волков, не выходя за этот замкнутый круг заботы, в который они сами же добровольно и вошли, словно окольцевавшись. «Да неважно, успокойся», — он отмахивается, чуть отодвигаясь назад и этим же жестом показывая, что Олег не намерен сейчас говорить о том, что произошло днём. — «Давай не будем об этом, ладно? Я не хочу сейчас опять проговаривать всё». Серёжа недолго молчит, обдумывая, а затем неуверенно и слабо кивает. Олег всё равно потом, когда-нибудь, может, через пару дней или неделю расскажет. Или Серёжа узнает сам — сплетни по приюту разлетались едва ли не быстрее, чем забирали брошенных новорожденных младенцев новые родители. Они переводят тему, и, даже разговаривая шепотом, всё равно получают недовольные возгласы от тех, кто тоже был в палате, а потому какое-то время приходится просто сидеть молча, смотря друг на друга и сдерживая смех от нелепости ситуации, — это как сдерживать смех на уроке, сидя за одной партой с другом. Смех рвётся как раз тогда, когда это больше всего не нужно. Когда наконец всё и все утихают, переставая ворочаться, они продолжают тихо говорить, но Олег быстро начинает клевать носом и по нему в целом достаточно явно заметно, что он хочет спать и устал, а потому кое-как, но удаётся отправить Волкова отдыхать, несмотря на то, что тот протестовал и упирался. — Да нет у меня температуры, всё в порядке, — Серёжа тихо усмехается, чувствуя, что во рту после кашля слишком подозрительно отчетливо ощущается металлический, знакомый уже, привкус крови. Он тут же сглатывает, протирая губы тыльной стороной ладони и искренне надеясь, что Олег ничего не заметил. Кажется, так и есть. — Ладно, — Волкову хватает аргументов, чтобы пока что перестать беспокоиться, ведь, в конце концов, Серёжа действительно уже не ребёнок и сам всё понимает. — Я хотел с тобой поговорить. И это отдаётся лёгким ударом под дых, заставляя на несколько секунд вновь задержать дыхание. У Разумовского нет ни единого предположения. — О чём? Олег шумно вздыхает, а после, как бы собравшись с мыслями, произносит: — Я хочу отчислиться. И уж чего-чего, но этого Серёжа не ожидал, несмотря на то, что это не было удивительно. Олегу не нравилось учиться, хоть это и получалось у него неплохо. Он не чувствовал, что это его. Но Серёжа не думал, что всё дойдёт до такого. — И куда дальше? — В армию, — Волков равнодушно пожимает плечами. У него этот путь и эта мысль не вызывала такой тревоги и страха, как у многих парней, достигших призывного возраста. Ему, кажется, наоборот это в каком-то извращенном смысле нравилось. Не то, что за него всё решает дядька с погонами и государство, а то, что не придётся вертеться в бесконечном поиске работы. Военный — тоже вполне неплохая работа. — Я много думал об этом, поэтому это не спонтанное решение. Мне не нравится здесь. — А перевестись куда-то в другое место? — Я просто не знаю, чего именно я хочу, — с долей обреченности и какого-то глубокого, запрятанного далеко-далеко сожаления произносит. Это звучит так, будто он просто не успел определиться, а времени делать это сейчас уже нет, как и желания тратить несколько лет жизни на то, что ему совершенно не по душе. И это с подтекстом звучит так, что будь у него другая жизнь и возможность вырасти в семье, хоть в каком-то месте, где ему могут дать совет и где у него будет это необходимое каждому человеку пристанище, где он не будет тем самым лермонтовским дубовым листком, то всё могло бы быть совершенно иначе. Всё могло бы быть лучше. «Ведь нельзя, чтобы человеку было некуда пойти», — но у Олега был только он сам и Серёжа. Но Серёжа сам ещё по сути был ребёнком. Мальчишкой, у которого тоже ни дома, ни родственников. Разумовский отводит взгляд в пол, осмысливая сказанное Олегом. — Весенний призыв как раз начинается с первого апреля, поэтому… осталось только с бумажками довозиться, и я буду отчислен. — То есть, ты уже узнавал у декана и прочих? — Олег кивает. Серёжа не спрашивает, почему Волков не сказал сразу ему о том, что собирается уходить в армию. Невольно вспыхивает мысль, что это тоже так или иначе свидетельствует их постепенному дистанцированию друг от друга, но Разумовского настолько задевает эта мысль, что он старается не зацикливаться на ней и сразу пытается переключиться на что-то другое. Но переключиться полностью не получается. То, что Олег уходит в армию, совершенно не значит, что они прекратят общаться, но, черт возьми, это всё-таки слишком трудно. Они всё детство и юношество вместе. Осознание врезается в голову и лёгкие ржавым, но отчего-то не менее острым клинком, протыкая и оставаясь на месте. Серёже физически вновь становится больно. Он сдерживается, чтобы вновь не закашляться, но надолго его не хватает. — Всё будет нормально, — произносит Олег вполголоса, касаясь серёжиного плеча, но это не приносит ни капли облегчения. — Сейчас же не девятнадцатый век, мы сможем видеться и созваниваться. Серёжа сбивчиво кивает, как бы показывая, что он прекрасно всё это понимает, только вот разрастающимся и распускающимся от усиливающейся боли цветам в лёгких это не объяснишь. — Но ты же планируешь продолжать службу и дальше, после армии? — Не знаю. Если пойдёт нормально и если понравится, то не думаю, что буду против. Разумовский прекрасно понимает, что это значит. И едва ли он прямо сейчас может разобрать, что именно его волнует больше, — то, что от ханахаки люди буквально умирают, или то, что умереть может Олег? В голове всё спутывается в один огромный клубок, и от этих мыслей хочется срочно-срочно-срочно убежать, спрятаться, лишь бы не чувствовать. Серёже хочется выпить ещё чего-нибудь, чтобы заглушить всё так настойчиво жужжащее в голове. Он поднимает взгляд на Олега, недолго всматриваясь в его глаза, будто пытаясь найти там хоть какую-то подсказку, но сталкивается только с лёгкой внешней тревогой — не за себя, и это очевидно, — и спокойной, размеренной уверенностью в своём решении. И почему-то приходит в голову, что Серёжа не имеет права его удерживать. Когда-то это так или иначе, наверное, должно было произойти. Он не должен рассказывать Олегу ровным счётом ни о чём. Не из страха признаться в чувствах, не из страха быть отвергнутым, несмотря на то, что и они твёрдо присутствовали в серёжиной голове, но из страха, что вероятное решение Волкова остаться будет вынужденными обстоятельствами. А Разумовский не хотел, чтобы этими обстоятельствами были его заморочки, его чувства и вообще, чтобы Олег бросал то, что хотел, только из-за него. Серёжа прекрасно понимал, что это неправильно. Он не имеет на это права. Разумовский разберётся. Разумовский справится со всеми своими проблемами, не прибегая к чьей-либо помощи опять. Серёжа справится со своими чувствами и цветами, медленно, но верно убивающими его изнутри. Он не глупый мальчик — найдёт выход. — Серёж? — Да? — он выныривает из размышлений, вздрагивая. — Всё нормально. Я просто задумался, — пауза. Ему требуется несколько секунд, чтобы подобрать какую-то более-менее правдоподобную несуразицу для ответа и итоговой реакции на олегово решение. — Это странно, на самом-то деле. То, что приходится разъезжаться. Я думал об этом, но… — Не думал, что это будет так рано, да? — Разумовский кивает. Олег мягко и расслабленно улыбается, хмыкая. Его рука всё ещё лежит на серёжином плече. — Мне и самому как-то странно. Но я не знаю, что делать ещё, — Волков в неопределённом жесте пожимает плечами. — Видимо, такой и будет моя дорога. Серёжа усмехается, вновь выдавливая из себя этот смешок, а затем тыкает Олега в бок, как бы подкалывая за эти несвойственные ему профессорские философствования, и, кажется, это разбавляет обстановку. Только внутри легче всё равно не становится.

***

Серёжа никогда не думал, что будет кого-то провожать в армию, стоя на платформе Московского вокзала и высматривая, в попытке найти хоть в каком-то из окон, Олега. На платформе и без него немало провожающих: девушки, матери, отцы, а у кого-то даже дети. Все немного грустно, но искренне улыбаются, прощаясь, и на общей волне улыбается и сам Серёжа, выдавливая из себя последнее, что может. И вот — он вылавливает всё-таки взглядом знакомое лицо, высовывающееся из узкого окна купе, махая рукой на прощание и получая широкую улыбку в ответ. Волков что-то кричит, складывая руки у рта так, чтобы звук расходился в серёжину сторону, но Серёжа всё равно не слышит ничего, а может только догадываться, пытаясь читать по губам. Ближе к вагону не подобраться, потому что людей слишком много. Разумовский отрицательно качает головой и отмахивается, как бы показывая, что не разбирает ничего в этом галдеже и громких оповещениях, разносящихся по всему вокзалу об уходящих-приходящих поездах. Серёжа пытается подобраться хоть сколько-то ближе, но, конечно, выходит не так, как хотелось бы, однако, по крайней мере, он уже может разобрать черты лица, восхищённо и в то же время отчаянно, с засевшей в груди притупленной болью, смотря на Олега. На секунду в голове всплывает воспоминание, от которого обоим неловко, которое вгоняет Серёжу в лихорадочную панику и желание куда-то уйти подальше, а лучше — стереть это из памяти. Лучше бы он этого не делал. Но даже несмотря на это — это было лучшее, что вообще происходило с ним за последний год. Серёжа скомкано улыбается, всё ещё не отрывая взгляд. Они отдыхали, выпивая и провожая Волкова в армию, решив последнюю ночь провести на его временно съемной квартире. Точнее сказать, наполовину провести в караоке-баре, а после уже, изрядно выпив и всё-таки не поборов неловкость для того, чтобы забраться на подобие сцены с микрофоном и спеть песню, переместиться домой. Серёжа искренне наслаждался последними моментами, впитывал в себя всё, что только мог, лишь бы удержать как можно больше в памяти и потом, когда станет совсем невыносимо и захочется лезть на стенку, вытянуть их из пучины воспоминаний, чтобы хоть как-то себя успокоить. Ему тяжело далось принятие того, что Олег уходит. Но он думал, что смог принять это, осмыслить это. По крайней мере, сейчас уже не должно было быть каких-либо срывов, и к мысли о том, что теперь они не смогут видеться чуть ли не каждый день, мысли о том, что теперь Волков будет служить и будет участвовать в боевых операциях в дальнейшем, Разумовский относится уже с большим спокойствием. Просто потому что едва ли что-то можно изменить и убиваться о том, на что ты не можешь (а даже если можешь, то не имеешь права) повлиять, нет никакого смысла. В голове в последнюю неделю-две перед олеговым отъездом словно постепенно распространялось необходимое затишье, небольшая передышка, которая позволит накопить хоть сколько-то моральных сил. Серёжа думал, что это принятие. Потому что, в конце концов, когда-то оно должно было прийти. Не может же не прийти. За эти две недели он впервые за долгое время не откашливал цветы так часто, как это происходило во время учебного года и июньской сессии. Ирония ли — откашливал те самые всевозможно опошленные, уже всем и вся приевшиеся красные, смоченные его собственной кровью розы, испытывая к ним же отвращение. Прилипшие к бортикам раковины лепестки он с раздражением и злостью отдирал, выбрасывая их в урну и смывая в унитаз с зудящим желанием вырвать все эти цветы из своей груди и даже не из-за того, что они доставляют ему невероятную боль и дискомфорт. Просто потому что они есть, и это его выводило из себя. Он обещал себе разобраться, но не смог сделать с цветами в лёгких ровным счётом ничего. Это злило. Было чудом, что Олег не заметил ничего. Олег не знал и только настоятельно просил сходить к врачам, узнать, что не так с ним и почему он так долго не может избавиться от простуды. Разумовский был благодарен себе за одно — он смог сохранить эту тайну от Волкова, как и обещал себе. «Хоть на что-то годен». Серёжа искренне не понимает, как это у него вышло, да вышло ли вообще: быть может, всё настолько очевидно, что Олег проигнорировал это и делал вид, что ничего не замечает? Волков ведь не понаслышке знал об этой болезни — в приюте несколько лет назад скончалась девочка, за несколько месяцев до этого начавшая отхаркивать лилии. И всем прекрасно было известно, что такое тоже может быть. А может, Олег просто и не признавал, что такое может быть с Разумовским. Понимал, но спросить не решался. В любом случае, Серёжу, в целом, выбирая из всех зол меньшее, устраивало то, что Олег поступил всё-таки так, как хотел. Разумовский только хотел надеяться, что Олегу не понравится, что тогда он самовольно вернётся после окончания основного срока службы в армии и тогда… тогда они просто будут жить. Не то чтобы Серёжа питал иллюзии о том, что всё будет как раньше, нет. Оно и не могло. Но что-то постоянное, что-то нужное, наверняка бы вернулось вместе с Волковым, не иначе. Сидя у Олега дома, в заставленной лишь основной мебелью квартире, они допивали-добивали бутылку виски, заедая ее купленной на последнюю серёжину стипендию пиццей. Музыка, раздающаяся из динамика телефона, только способствовала веселью — привычному, комфортному веселью, от которого не возникало мыслей о том, что это празднество фальшиво. Нет, всё было более чем искренне. И оба это ценили. Большинство подобных пьянок и танцев с подпеваниями музыке пусты, но вдвоем, когда оба дорожат друг другом и испытывают друг к другу тёплые, приятные чувства, такие мероприятия становились совершенно иными по окраске. Тем более, что уж эта пьянка точно имела смысл. Они сидят на диване, завалившись друг на друга и тихо посмеиваясь, но из-за пустоты к комнате смех звучит громче, чем есть. Серёжа рассказывает заплетающимся языком о том, как сдавал последний экзамен и тянул билет, а Олег слушает уже полувнимательно, пусть и мыслями полностью находясь здесь. Волков улыбается расслабленно, улыбается слишком красиво, так, что Серёжа не может толком ни о чем думать, кроме как о том, насколько сильно хочет поцеловать его, и тут же мысленно себя одергивает. И в какой-то момент с очередным глотком он перестанет понимать, зачем именно себя одёргивает. Эта новая мысль не пугает — она расплывается в голове как что-то правильное, и Серёжа думает, что, вероятно, эта мысль возникает не на пустом месте. Ему хочется верить, что в трезвом состоянии он пришел бы к тем же выводам, какой бы глупостью это ни было. Но ему по-прежнему не хочется думать. Решительности мало и без того, а если она появляется, то едва ли для того, чтобы просто так перетерпеть-переждать. Когда Серёжа всё-таки умолкает, договорив, наступает неожиданная, но закономерная тишина. Взгляд Олега блуждает где-то перед собой, а после, осознавая, что Разумовский смотрит прямо на него, возвращается к нему, так и задерживаясь на чужих голубых глазах. Его рот приоткрывается, чтобы что-то спросить, но Олег не успевает хоть что-то сказать — Серёжа, прикрыв глаза, всё-таки с опасливой уверенностью прижимается к олеговым губам, раскрывая его рот своим и языком сталкиваясь с чужим. Волков от неожиданности теряется, не успевая осознать что именно происходит, а потому не отвечает, но и не отталкивает, а лишь прислушивается к своим ощущениям, ненадолго заталкивая подальше вопящую рациональную часть. Он сталкивается зубами с чужими, думая только о том, насколько мягкие у Разумовского губы и насколько странно и непривычно ощущать это. Лишь спустя пару секунд он отстраняется, останавливая Разумовского прикосновением ладони к вздымающейся груди. Олег смотрит на него затуманенно, расфокусированным взглядом, не до конца понимая, что он должен сказать Серёже, да и как вообще правильнее будет среагировать. А Серёжа смотрит, смотрит так, что что-то в груди сводит, и от чего хочется отвести взгляд, если не зажмуриться, да только прекрасно понимает — даже если закроет глаза, всё равно будет видеть перед собой этот серёжин взгляд. Но это не нужно было Олегу сейчас. Серёжа пьян, и Волков это прекрасно понимает. Он не может это расплывчивое, возможно, бессознательное от алкоголя решение принимать за что-то серьёзное. — Извини, — первым произносит Разумовский едва шевеля губами и вытирая их тыльной стороной руки, отведя взгляд в пол и отсев чуть назад. — Прости. Это… — Это не нужно, Серёж. И вот это уже было правильно. В конце концов, он через несколько часов уезжает в армию. Серёжа сбивчиво кивает. Ему хочется тут же уйти, умыться ледяной водой в ванной, чтобы на минуту-две дать себе возможность выдохнуть и не испытывать такую сильную неловкость. Тема быстро переводится, в попытке заговорить произошедшее и отдалиться от этого как можно сильнее. Они не обсуждают это. Они выбирают думать, что этого не было, ставя точку на этом решении. Серёжа — потому что не хотел останавливать Олега, а Олег — потому что в целом у него не было времени хоть как-то обдумать это. Волков чувствует себя трезвее, чем был пятью минутами ранее, но произошедшее всё равно требует больше времени на размышления. С другой стороны — думать пока что не о чем. Он уезжает, а этот недопоцелуй забудется. Друзья же часто так делают. Может, это просто был какой-то внезапный наплыв чувств, всплеск, всё ведь бывает. У них нет времени на то, чтобы по-нормальному, по-человечески попытаться проговорить всё и обсудить. Кажется, оно закончилось тогда, когда Олег сказал о том, что отчисляется, а может и несколько раньше: сразу после поступления и ухода из приюта. Вместе с дверью их комнаты, в которой они побывали в последний раз прошлым летом, в которой они прожили большую часть своей жизни, закрылась и дверь в относительно безмятежное прошлое, в детство, выпинывая во взрослость и новые обстоятельства, к которым их никто и никогда не готовил. Всё на теории, всё понаслышке и в книжках с потрёпанными обложками, но сталкиваться самостоятельно с непривычным, новым ворохом проблем, сталкиваться с разъяснением своих чувств и взаимодействием с реальным миром в полной мере без подушки безопасности — это совершенно иное. Звучит грохот постепенно закрывающихся дверей вагонов и поднимающихся лестниц. Поезд начинает медленно отходить, двигаясь от платформы. Люди быстрым шагом идут за ним, махая руками и прощаясь, а номера на вагонах раз за разом начинают мелькать всё чаще, удаляясь быстрее, чем прежде. Серёжа уже не видит Волкова, да и не видит его вагон — тот был в самом начале состава, а потому уже ушёл дальше, но Разумовский не перестаёт смотреть, задумавшись о своём. Он закашливается, прижимая к губам салфетку. Улыбка уже совсем сходит на нет. Всё ещё как-то не верится, что Олег уезжает на самом деле. Это где-то за гранями восприятия. Кажется, что это всё — сон, а головная боль, настойчиво добивающая серёжино состояние с самого момента пробуждения — это только свидетельство того, что всё происходящее выдумка. Разумовский на автопилоте добирается до квартиры Олега, в которой было решено остаться до начала учёбы. Он не зацикливается ни на чём: ни на том, чтобы следить за станциями метро, ни на проезжающих на переходе машинах, ни на, в конце концов, том, что на улице начинается дождь, несмотря на солнечную погоду утром. Питер, что с него взять. Серёжа даже не обращает внимание на то, что за всю дорогу он ни разу не закашлялся, а розы в лёгких перестали колоться настолько сильно. Это странно, это непривычно, но эти ощущения от отсутствия дискомфорта, сопровождающего его уже по меньшей мере полгода, слишком приятны, чтобы не наслаждаться ими. Он в каком-то смысле рад, что за всю ночь проспал в лучшем случае полтора часа, а потому сейчас засыпает на так и не собранном после сна диване слишком быстро, почти не думая ни о чём. Ни тревоги, ни лишних мыслей перед сном. Только сухое принятие, граничащее с апатичным безразличием. Это удивительно. Но это вызывает облегчение, на которое Серёжа уже и не надеялся. Неужели всё-таки удалось угомонить свои чувства и взять их под контроль? Он не имеет ни малейшего понятия. Не хочется разбираться в том, почему так, а хочется лишь насладиться вымученным за ни один месяц состоянием покоя. Тишины. Ему снится, что Олег всё-таки никуда не уехал, что он всё-таки решил взять отсрочку и перепоступить куда-то в другое место. Снится, что Олег сидит в кресле у окна с включенной настенной лампой, держа на ногах включенный ноутбук и смотря что-то, очевидно, веселое или просто ненапряжное. Когда Серёжа открывает глаза, слыша тихое клацанье по клавишам, ему требуется полминуты, если не больше, чтобы осознать, что он не спит. В комнате приятный полумрак, а свет исходит только от лампы из-за спины. Он не включал ничего. Разумовский оборачивается, протирая заспанные глаза и убирая волосы, растрепавшиеся от подушки. Дыхание перехватывает, но не от цветов в лёгких. В глазах непонимание, а в голове всё ещё стойкое ощущение, что он не проснулся. — Олег?