Травяной Царь

      Жарок конец июня перед Литхой-солнцестоянием, напоён влагой и почти гнетущим ароматом цветущих трав. Лист ещё по майской первой теплыни на сеновал ночевать перебралась из душной избушки. Сейчас, после первой партии сена, там было вообще раздолье: духовито, прохладно, тенисто, с тихим стрекотанием цикад и мурчаньем присоседившейся лесной кошки. И всё бы хорошо, вот только ночные сны стали томными, тягучими, по ночной прохладе внутренний жар мучил больше, чем днём. Просыпалась Лист вся разнеженной, с горящими щеками, ловя в голове смутные отголоски ночных видений. Чем ближе было к Литхе, тем они сладостнее становились.       Снилось ей, что ласкают её неведомые руки. Приятно гладят и сжимают грудь, наливая тяжестью, мокро играются с бусинами, заставляя те топорщиться, и горячо отзываться на каждый удар сердца. Лезут меж ног, гладят тоже ласково-ласково, да так, что невольно разводятся в стороны бёдра, открывая путь неведомому ночному гостю. А там снова мажут влажным, щекочут, заставляя выгибаться и желать большего. Весь её прошлый жар с лучшим косарем соседней деревни бесполезно потух, и она лишь терпела и морщилась, пока парень тыкал в неё болезненно и неприятно, развернув спиной. Сейчас всё было иным — даже во сне дух захватывало, так и хотелось попросить чего-то ещё. Чего — Лист сама не знала, но хотеть — хотела. А сны чем дальше, тем становились томливее. Между ног с каждым разом ныло сильнее, грудь мяли и тискали теперь без нежности почти. Зато ещё теперь и второй вход её обрабатывали, понукая боязливо сжиматься по первости. Но ночь от ночи толкались и туда всё приятнее, раздвигая бережно и наглаживая изнутри податливое нутро. Зато рот будто был всё время занят чем, мокрым да длинным, будто гриб сунули, с острым сильным запахом мелиссы и жжёного осота. Лист нравилось, вкус был приятный, вот только было его слишком много: он заполнял, толкался вглубь, раздвигая глотку почти до тошноты, но сразу же за тем почти уходил. Лист даже шёпот однажды расслышала, вроде шептал ночной гость низким хриплым голосом:       — Ах ты ж дурочка моя безопытная…       От слов бросило в дрожь, позвоночник прошило острым удовольствием словно иглой. Она даже сквозь сон почуяла, как дугой встало тело на мягком сене, как влажно и сильно что-то прошлось между ног, добавляя неги да сладости — и проснулась резко под исчезнувший тихий смех.       Долго сидела, крепко сжав пальцы на предплечьях, глубоко дыша и чуя всем телом отголоски исчезнувшей истомы.       — Ты чего третий день щеками светишь-то? — спросила бабка, покуда Лист возилась с утренними хлопотами. Та помолчала, заалев скулами ещё больше. — Али сны срамные ночами снятся? Тебя, что ли, опять Чанёлька-косарь на свидания зовёт? Он-то после прошлого раза так и хвастался, что первым у тебя был…       — Не зовёт меня никто никуда, — досадливо отмахнулась Лист.       — Ты, Листочек, смотри, Литхина неделя ведь, попадёшься ещё Травяному царю — он, подлый, любит девок во сне завлекать-то…       — Что за Травяной Царь? — тут же спросила Лист. Бабка-травница, что за сиротой Листочком приглядывала да ремеслу своему учила, баек знала великое множество, делилась ими охотно, как и знаниями, впрочем.       Жила она на отшибе деревни, на пригорке, в стареньком, но крепком ещё доме. Лечила охотно, а деревенские ей за то и траву косили, и едой делились. К сироте относились тоже хорошо, радуясь, что на смену растёт, сватали в шутку — Травницы народ своевольный, сами себе всегда пару выбирали.       — А вот и послушай, покуда идём, — охотно начала бабка. Обе вышли, простой щеколдой подперев дверь. Летние травы, коих сейчас цвело великое множество, собирать было лучше каждую в свой час, и пора у Травниц была горячая, почитай, весь день занят заготовками.       — В городке соседнем у кесаря сын средний гулящим дюже был. Девок перепортил — не считано. Да его вины, почитай, в том мало было — красивый сам да видный, сами к нему в койку-то и прыгали. Вот ехал он по нашим краям, да в те времена в травниках брат с сестрой ходили. Сестра-то и приглянулась тому кесаревому сыну. Разное потом поговаривали — и что он её чуть ли не силой увёз, и что она сама к нему первая пошла. Своею он её быстро сделал, да и уехал по делам отца-то. А Травница-то та потом расхворалась с любовного недугу, да и преставилась аккурат за седьмицу до Литхиной ночи. Брат её осерчал сильно, намешал-наварил трав, да внешность-то и поменял… Был он рыжий да в веснушках, а стал бледный да чёрный, глаза светлые от гнева да обиды лютой потемнели что тебе угли. И вот таким к кесарю-то и поехал. Помощником лекаря сначала заделался, а там и до лекаря дослужился, что детей да внуков кесаревых пользовал — он, брат-то, в травушках хорошо понимал. Месть свою он непростой замыслил. То ли дело просто извести, а он, вишь ты, опыты на среднем сыне проводить удумал. Рану какую кесарёнок получит — тот, глядишь, в лекарство травок-то новых и добавит, да смотрит потом, лучше али хуже, чем в прошлый раз было? Какая хвороба одолеет парня — брат опять чего нового изобретёт. Да только, видать, больно хорошим травником был, что ни делал — кесарёнок только сильнее становился. Хворобы брать его совсем перестали, стрелы да копья не могли вреда нанести. В кабацкую драку встрял, супостаты ему нож под ребро загнать пытались — ан поломался, аки не из стали был, а из трухлявого дерева… По девкам пуще прежнего бегать стал, а девки те совсем небылицы-то рассказывали — мол, силён кесарев сын так, что после него потом ни на одного мужчину смотреть и не хочется. А потому всё что елды-то у него две!       — Батюшки святы! — охнула Лист от такого непотребства, а бабка, довольная прижатой ко рту ладонью и круглыми от шока глазами воспитанницы, сказ продолжила.       — Да вот и поехал как-то кесарёнок по отцовым делам, а дорога аккурат мимо деревни-то здешней и вела. Брат к тому времени то ли успокоился, то ли сдался, видя, что ничего он за сестру сделать-то и не может. Про внешность свою позабыл совсем, тут рыжина-то его с веснушками наружу лезть и начали. А тут, видать, в родных краях, магия на нет и сошла — увидал его средний сын в истинном облике, да травницу-то и вспомнил. Повздорили они сильно по дороге, да брат-то супостата с лошади прямиком в болото и столкнул! Вся сила новая кесарёнку и не помогла — утоп как миленький! Брат-то исчез после того, а у нас, говорят, Травяной Царь с той поры округу охраняет. Травниц привечает особо — и силу даёт, и молодость, и здоровье. Да вот баловáть любит — в седьмицу-то Литхину выберет девку и давай её срамными снами мучить. Да вот коль согласие на ночь с ним девка-то даст, то он её наградит потом щедро каким даром…       — Каким даром-то, бабушка?       — А ты рот не разевай, дары-то бесплатными не бывают! Ночь хорошо проведёшь, дар получишь, да только век потом одна куковать будешь.       — Так чего ж одна-то? Коли загадать, чтобы Царь твоим суженым сделался, вместо дара…       — Да кому нужен он-то, чудище лесное? — подивилась бабка. — Мужики в бане засмеют, а там и вся деревня подхватит — ходить с таким суженым только глаз от стыда не поднимая. Ой, не дури ты, девка… Бабку Медунью помнишь-то ещё?       — Чего ж не помнить-то, всего два лета как преставилась…       — Бают, что ей дар с пчёлами дружить Травяной Царь-то и дал. Богатой была, горя-недугов не знала, дом — полная чаша, да пустой. Ни тебе деток, ни тебе внуков, одни прихлебатели да подлизы. Поговаривают, Царь-то её по молодости навещал ещё, да сколько той молодости? А коли не одна она у него была — округа-то большая, таких медуний, небось, в каждом селе-то водились. И вот коли Травяной Царь на тебя глаз-то положил, то и так и эдак нехорошо выйдет. Так что не дури ты, девка, да гони его из снов своих, Чанёльке тому же лучше подмигни пару раз после косьбы — авось и слюбитесь…       Лист, алея снова щеками, шла за бабкой след в след, думая о своём. Страшно оно, конечно, одной-то на старости лет остаться, да вот сама же её наставница, глянь, и не кукует и не горюет. Её, Листочка, приветила, да воспитывает сызмальства — чем плохо? Деток, своих-то, конечно, хочется, да только ночи такой да чтоб наяву — хочется ещё пуще.       Бабка её неугомонная, несгибаемая: собрали вроде уже всё, что надобно, ан нет — ходит старшая травница по полянке да по самому солнцепёку, неутомимо кланяется каждому сорванному цветку-лепестку.       Лист косынку сбросила, оперлась на обвитый диким вьюном орешник. Плеть с крупными бело-розовыми цветами упала с ветки прямо ей на плечо. Лист сунула нос в медвяный аромат, вдохнула, улыбнулась чистому свежему запаху. Так хорошо было в тенёчке, что девушка запрокинула лицо к небу, глядя на плавно гуляющие облака. Те плыли растрёпанными одуванчиковыми шапками, складывая волшебные страны да неведомых зверей, рисуясь в золотисто-розовых утренних солнечных лучах.       Замерла вроде бы она всего на минуточку, прикрыв глаза. Да едва опустила ресницы, как снова виденье ночное пред нею так и стало — лик пригожий без изъянов, чистый да светлый, а глаза тёмные, яркие, да с хитринкой. И голос тут же тихо да басовито полился в уши, пробирая до самых печёнок.       — Так что ответишь мне, Травница?       Вьюнок с плеча пополз вниз, обвил вдруг запястья, завёл назад да и застыл будто камень, а не гибкая лоза. А парень напротив улыбался так дерзко и зовуще, что у девушки в охладевших разом пальцах маета завелась — дотянуться бы, провести по медовой шее, охнуть бы восхищённо. Да Листочка и правда будто морок какой окутал — не шевельнуться, только и остаётся что смотреть на красоту.       — А дерзкая — глаз не отводишь, и не боишься, — совсем близко оказался её ночной гость. Веяло от него летней прохладой, сильным запахом мелиссы и жжёным осотом, свободой ещё и силой, так и маня испробовать вкус. — Али ещё тебя приласкать, чтобы не сомневалась да ответ скорее дала?       Лист и пикнуть не успела, как руки парня вмиг ей на грудь легли, сжали легонько, а губы близко совсем от её рта оказались. Да вот не поцеловал же, чёрт игривый, рассыпал смешки по пылающим губам Листочка, выдохнул прямо в рот. Дыхание отдалось горчинкой по нёбу, сознание будто заволокло одуванчиковым облаком, мигом уведя в волшебную даль.       Вьюнок руки-ноги только сильнее опутал, потянул назад. Куст орешника мягко под спиной расстелился, вроде как подтолкнул Листочек навстречу. А парень рассмеялся тихонько, ладошками по шее провёл, задирая вверх голову, нажал на щёки, разомкнул губы. У девушки веки схлопнулись будто сами, а чужие пальцы живо скользнули в рот, и он тут же вязко наполнился чужим вкусом, смешанным со слюной. И не давилась она ничего, позволила покорно скользнуть дальше, раздвигая глотку, ловя приятное трение на языке. С телом тем временем тоже хозяйничали: грудь гладили споро, то мягко, то сильно, соски сквозь платье цепляли и тянули. И платье задрали живо, провели ладонью меж бёдер, тереть стали по естеству прямо сквозь тонкую ткань исподнего. Листочек и не заметила, как мигом там вымокла вся, отзываясь на ласку. И странно как — вроде попой-то прислонилась к дереву, а морок и туда пробрался, половинки раздвинул, да будто и повёл мокрым да скользким аккурат меж ягодиц, ткнулся дальше, заставив внезапно расслабиться, а не сжаться.       Ей в уши лился тихий довольный смех, а её только в дрожь бросало, украшая бисеринками пота шею и лоб. Тело горело под ласками, кипящей водой те вливались в кровь, вмиг заставив Листочек пылать солнечным костром, хныкать совсем тихонько сквозь скованный рот.       — Ай ласковая, ай послушная… Будешь моей?       Листочек встряхнула головой, прогоняя стыдное наваждение. Да только не делось оно никуда — так же опутывал дикий вьюнок руки-ноги, а перед глазами, стоило их открыть, темнел властно взор её ночного гостя.       — Травяной Царь… — прохрипела сбитым горлом заворожённо Лист, на что парень лишь поморщился недовольно.       — Не зови так никогда, не по нраву мне ваши байки… Сехун я. Так ответ дашь али мне тебя ещё потомить, Травница?       Лист, кажись, остатки разума потеряла, да только ему разве отказать можно? Такой силой глаза напротив горели, так смотрел умоляюще и строго, так улыбался — рази ж на такое скажешь «нет»?       Но едва шепнула Листочек «да», как мигом развеялся морок. И вьюнка будто на орешнике и не было, и юбка совсем не примятой оказалась и не задранной. Только и остались на память, что тихий смех, схожий с шелестом листьев, да снова рдеющие алым скулы.       Девки в селе венки плели; парни, чертыхаясь, букеты засветло собирали, каждый подвязывая своею лентой. Коли ленточка с букета на запястье избранницы переползёт — можно хватать уже без боязни за руку, тянуть по вечерней заре в лес до ближайшей воды, а там вдвоём ловить в отражении водной глади не Луну, а Солнце. А коли поймаешь — совет да любовь, пара вы, значит, Солнцем и Луной назначенные на Литхину ночь, и будет вам счастье и полный дом…       Лист фыркала только на эти байки. Откель в отражениях водных что Луне, что Солнцу взяться, коли в лесу загорожено ветками всё? Так нет же, валяется в солнцестояние возле каждой лужи по парочке, не пройти. А ей папоротник собирать надобно, у него всего-то три ночи цветения как раз по берегам озёр, и всегда аккурат на Литху.       Вот за ним Лист и подорвалась заранее, перед вечерней зарёй да к дальнему озерцу. У парочек сил до него добраться не хватало, далековато. А Лист всю дорогу в думах да сомнениях так и провела. Согласие-то дала, да много ли надо ей передумать? Вот, кукушка нечёт пропела — не к худу ли? А вот земляника первая, полной горстью, сладкая да спелая — может, к добру? Сама не заметила, как дошла. Смотрела на тёмную воду, смотрела, пылая одной лишь памятью о маетных снах, да скинула одёжку и нырнула. Плескалась долго, с удовольствием, смывая жару да усталость, и не думая ни о чём.       И не слышала, как стелился клеверный ковёр на берег, чтобы ступалось ей мягко после воды. Давно Сехун новую Травницу-то приметил, да не трогает Царь невинных. Так и ждал, покуда Лист свою первую ласку от земных парней изведает. Сердился бесполезно в прошлогоднем сене, видя, как Листочек слёзы утирает после того косаря. Осиных гнёзд ему в траве подкидывал по косьбе, чтоб ему, дурному, не знающему, как девушке приятное сделать, чесалось всё. И едва ночные колокольчики пропели канун Литхиной седьмицы, как немедля в снах к ней Травяной Царь приходить и начал.       А сейчас ярился по бережку, бестелесно тревожа камыш, шумел в кустах, за тихими посвистами ветра пряча досаду. А ну, передумает? Кукушка ей нечёт пропела, еле веткой успел отогнать глупую птицу — а вдруг испугается накукованного худа, да сбежит ночевать в избушку? Рассыпал щедро земляники спелой прямо Листочку под ноги — может, сочтёт за добро, да успокоится?       И вот же она, желанная: как тростинка стройная, да налитая, как спелая ягода. Так бы и покусал за каждый наливной бочок, на вкус бы каждый кусочек попробовал, каждую плавную линию на ощупь бы да оценил… Только руку и протянуть — ан нет, не пробраться, не пускают водные травы, не слушают они его. Только и может, что любоваться, как по линиям этим струится живительно влага.       Вода — она Траве не подвластна, ласково обошлась с его Листочком, успокоила да тревоги развеяла, освежила, напоила силой девушку. Он и смирился покуда. Улыбался только, глядя, как Лист бросилась к цветущему по его приказу папоротнику и снимала с него бережно нежно-сиреневые цветки. Проводил почти до самой избушки, а там обогнал, спрятался на сеновале, да и стал поджидать, надеясь лишь, что не струхнёт юная Травница в последний момент.       Лист едва на сеновал забралась, как сон сморил сразу, да такой яркий, будто наяву. Лежала Листочек как прежде, в одной исподней рубашке, да вот только не на душистом сене, а на мягком свежем клеверном ковре. И пахло вокруг разнотравным цветущим летним лугом, да так сильно, что аж засвербело в носу.       — Долго ж собиралась, я уж извёлся весь, — прошипел сердитый голос где-то за ней. А затем над Листочком будто из воздуха соткался Сехун, навис разом, близко-близко заглядывая в глаза. Не коснулся ещё, а у неё дыхание разом застряло, замерло в горле — слова не вымолвить, не оправдаться. А он чуть посмеивался, отодвигаясь, и смотрел бестрепетно, жадно, на обрисованное почти прозрачной тканью тело. Провёл ладонью нежно по руке, очертил сначала пальцами талию, а потом и треугольник внизу живота. Последнее касание как обожгло, Листочек испуганно сжала ноги, а Сехун снова смех листвяным шёпотом рассыпал вкруг них, разом будто убирая все остальные звуки.       — Боишься? Правильно, бойся. Так сладко, как со мной, ни с кем не будет. Попробуешь меня всего сегодня, — он на неё лёг, вытянулся, и тяжесть его, вместе с горько-сладким запахом так приятно придавила всё Листочкино тело, что она выдохнула сильно, запуская пальчики в его волосы. Они чисто трава — свежая, сочная, шелковистая, так и тянет пальцы-то сжать. Лист и сжала — сон же, чего ей бояться? А Сехун вдруг голову приподнял, выпростал многострадальную шевелюру из шаловливых ручек, сел рядом да погрозил пальцем.       — Балуешь? Воли захотела? А ну!..       Вьюнок по его лишь мановению взвился из клеверного ковра, ринулся к девушке. Вмиг руки опутал, а потом возьми да и потяни их к стопам. Листочек еле охнуть успела, как Сехун коленки ей приподнял, ноги развёл, а вьюнок-то запястья со щиколотками и связал.       — Так-то слаще будет, — шепнул Сехун, а затем к губам наклонился да наконец-то без смеха. У Листочка сердце зашлось разом, воздух студёно застыл в самом горле. Сехун коснулся сначала бережно, как предупреждая, что вот он я, готовься, а затем сильно, ни грамма воли не оставляя, мажа языком по всей мякотке рта, да так, что у Листочка совсем туман перед глазами поплыл от одних только поцелуев. А язык-то у Травяного Царя как волшебный, до куда только Листочку не доставал, и поил будто мёдом с привкусом мелиссы да осота. Она и застонала от удовольствия, а он оторвался снова, глядел с улыбкой, лаская руками грудь, да шептал что-то. Не до шёпотов тех было Листочку: тело пылало — куда там кострам, она сейчас жарче солнца, каждый кусочек дрожал в предвкушении, а ритм сердечный в самый низ живота отдавался будто набатом.       Исподнее он с неё снял, она и не заметила — как да когда. Почуяла только, что грудь целуют да лижут по голой коже, соски ласкают мягко, а потом давят сильно, заставляя метаться, то ли о большем прося, то ли стараясь убежать всё же. Да вьюнок воли много не давал, так и лежала Лист перед Травяным Царём раскрытая вся. И не видела, вся в любовном забвении, как у него дух захватывало от её нежности да красы, как жадно ощупывал каждую линию, каждую складку, на вкус пробовал. Хоть раз в год не призраком бестелесным, а живым побыть, испытать вновь ощущения, что в сотни раз ярче да острее любых самых сладких снов.       Нежничал, вёл руками по телу, связывал, освобождая для своих ласк. Лучше всех для неё станет, чтоб не думала ни о ком другом… до следующего солнцестояния. Эх, что ж Литхина ночь-то такая короткая? Он-то неутомим, да вот истает с первыми лучами, развеется шелестом-запахом трав бестелесно, только и останется, что в коротких снах приходить да любоваться…       А Листочек дышала бурно, металась, связанная, да даже так тянулась к нему, соблазнителю. Сехун усмехнулся, поцелуями охлаждая горячую кожу девушки, добираясь до сокровенного. Немного ей оказалось нужно, даже распробовать не успел толком, лизнул едва-едва, как она выгнулась, застонала сладко — эк он её в снах-то раздраконил. Но то хорошо — дальше ей легче будет. Занял пальцами тугой мокрый вход, подобрался ко второму, ткнулся на пробу. Та и не заметила, мечась под ним от ласк. Припал губами к груди, толкнулся глубже — и тут впустила. Сехун шалел от эдакой уступчивости да податливости, еле сдерживался. А она лишь постанывала, возя языком по губам и в неге прикрыв глаза.       Решился Травяной Царь, сбросил штаны. Да только зря боялся — не видела она ничего в любовной горячке, до которой сам же и довёл. Даже досадно стало.       Листочку тянуло и ныло всё тело, как не родное. Хотелось ещё и ещё Сехуна, больше, глубже, яро и до цветных кругов пред глазами. Сказать бы, да не находила слов, задыхаясь под ласками. Струхнула, мурашками покрылась лишь на миг, когда тот пальцами в оба её устья зашёл, да так сладко стало сразу после, что своей же слюной чуть не захлебнулась. Не шевельнуться, спелёнутой вьюнком, подставиться только можно сильнее — Листок и подставлялась, открываясь всё больше. Тут Сехун вдруг смял руками бока, приподнял, перевернул, косу ласково отвёл со спины, навалился всем телом. Руки с ногами у Листочка так и сцеплены, не шевельнуться, да мягкий клеверный ковёр под коленками да плечами не трёт совсем. Сехун ластился всё, уши покусывал, грудь ласкал, наново разжигая в ней солнечный ветер, бережно вёл пальцами по складкам, едва-едва толкаясь вглубь. У девушки мочи терпеть уже не было, так его внутри ощутить хотелось — хныкнула жалобно, просяще. Сехун понял, чмокнул в щёку, отодвинулся и вошёл — медленно, плавно, долго-долго, у Листочка аж дух захватило — а ну, не остановится? Её так наполнило, так хорошо стало, что она вздохнуть боялась, да Сехун медлить не стал, назад двинулся, потёр снова второе её колечко, раздвигая бережно, вызывая дрожь. И вошёл в оба сразу.       Листочек аж запищала. Ей казалось, что порвёт её сейчас, да вот ни боли не было, ни страха вскоре не осталось, а одна только нега. А уж когда Травяной Царь руку ей под живот продел, нащупал живой комочек да его стал кончиком пальца теребить — показалось Листочку, что она на небе, плывёт в золотых солнечных лучах, среди белоснежных облаков, на крыльях нежнейшего ветра с ароматом мелиссы и жжёного осота. И без морока так ей хорошо было, что парень над ней только диву давался, двумя стволами толкаясь сильно в размягчённое податливое девичье тело. Она как в бреду его звала, то по имени, то Травяным Царём кликала, остро сжимая его раз за разом. У него такого блаженства и не было никогда, еле сдерживался, желая ласкать её всю ночь, да не сдержался, изливаясь тоже. Хорошо, семя его утром истает так же, как и он сам, а не то бегать бы по округе немеряному количеству отпрысков шебутного Травяного Царя…       Упал, едва махнув рукой: вьюнок уполз, испарился, освобождая Лист. Та еле пошевелилась, будто плавая в солнечной истоме, не видя ничего вокруг и не слыша. Сехун любовался, дыша тяжело и горько сожалея, что до утренней зорьки всего ничего осталось. Протянул руку, ласково отвёл взмокшую прядь с лица девушки — волосы у Листочка русые, то светятся, то темнеют, играют бликами, что лесные ручейки. Сейчас серебрятся в лунном свете, манят собрать пальцами, заплести в косу, чтобы не мешались девушке. Парень вздохнул глубоко, хрипло, притиснулся ближе, сунул руку ей под голову, поворачивая к себе лицом, нежно коснулся поцелуем, вырывая из неги.       Он-то Травниц оберегал как мог: беду всякую и в лесу и в поле отводил; урожаем травяным да ягодным делился щедро; желания их исполнял, сколько мог себе позволить бестелесным духом. Литхина ночь и ему сил давала колдовских, да только вот на себя не мог он их и тратить. Только и оставалось, что награждать Даром возлюбленных…       — Желание… — прошептал он ей на ухо, лаская пальцами нежный овал лица. — Дар тебе за ночь со мной полагается. Какой хочешь?       Говорят, коли в Литхину ночь в лесное озеро заглянуть со своим суженым, то увидеть можно в синей глубине не Луну, а Солнце. И будет тогда паре совет да любовь, дом полной чашей да слаженная жизнь.       Листочек повернула к нему голову, затрепетав ресницами. Вскинула их и уставилась прямо в глаза Травяному Царю. А у неё глаза — глубокие, синие, что твои лесные озёра. Молчала его Листочек, зато видел взамен ответа Сехун, как разгорается вокруг зрачка солнечная корона.