Дайте мне белые крылья

Что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени?

— Мы все умрем, — просто говорит Арс, болтая ногами в воде. — We are all gonna die, nous… Эд закатывает глаза и плещется водой с такой силой, что Арсения окатывает с головы до ног — и если ноги он обнажил сознательно, то прилипающая к телу рубашка — это, извините, моветон. А главное, претензии предъявить некому: Эд всплескивает руками, вертится, поворачиваясь к Арсу чешуйчатым задом, и исчезает на глубине, одним взмахом хвоста поднимая скопище переливающихся на солнце брызг. Арсений раздосадованно пинает воду — но, конечно, смысла в этом не то чтобы много. — Успокоился? — спрашивает Выграновский, наконец выныривая, и Арс, пошарив в собственной голове, понимает, что действительно спокоен: чертов Эд, всегда находит нужный подход, будь то поход в Зачарованный лес, чтобы дружно поорать на какое-нибудь древо мудрости, или банальный пятиминутный игнор. — Слушай, Арс, я тебя не понимаю. У тебя самая мощная башка на потоке, ну секси мозг просто, и если кто-то и напишет этот диплом, так это ты. Блин, я вообще на нервах половину времени провожу, будучи рыбой, и то не возмущаюсь так сильно! — Но новые правила… Арс трет переносицу пальцами. Решение комитета, одно из самых сомнительных за последние годы, вызывает у него мигрень — и это не фигура речи, голова действительно трещит и раскалывается, как упавший с пальмы кокос. Ну кто мог придумать писать диплом не по обычным людям, а по мифическим, мать его, существам со светлой стороны? — Арс, уже сто раз обсосали ж. Людей неэтично доводить до нервного срыва, у нас каждый год по весне самоубийств становится больше на девять процентов. А все почему? — Весеннее обострение? — нехотя ворчит Арсений. — Ага, у наших дуралеев, которые выражение «сжить со свету» слишком буквально понимают. Люди слабые, милые, как котята, их нельзя обижать… — он выдерживает небольшую паузу, — во всяком случае, в таком количестве. — А нас, значит, можно? Вот как ты предлагаешь справиться, если мы — первый выпуск, попавший на эту подставу? Как мне писать диплом по… — Арс напрягает память, пытаясь выудить имя подопечного, но внутри — звенящая пустота. — Как мне издеваться над ангелом? Это, во-первых, грешно, во-вторых, он же и пизды в ответ дать может. — Ангел? Ну да, — ржет Эд, кое-как присаживаясь на бортик бассейна. Длинный, покрытый радужной чешуей хвост так и скользит, мешая сидеть. — У меня вообще какая-то фея, твой хотя бы религией ограничен, значит, не убьет… Так что я опять в большей опасности, получается. — Ага, непонятно только, как от этого должно стать легче хоть кому-то, — вздыхает Арс и резко поднимается на ноги. — Думаешь, Шеминов сделает скидку на то, что мы первопроходцы? Да щас, спросит, как на судном дне. Хрен с ним, пойду гляну, что из себя представляет этот диплом и как с этим жить.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Увы и ах — если Арсений и понимает что-то за последнюю неделю, так это то, что жизнь его усложняется примерно в пятьдесят семь раз. Весь Институт гудит встревоженным ульем, бегает туда-сюда нечисть, а каждая тема для разговоров, от политики магического правительства до свежих булочек в столовой, неизменно приходит в одну точку — дипломы. Арс проклинает свою общительность и врожденную любовь к вечеринкам, в результате которых его знает по имени каждая собака: вопрос о том, кто ему достался, он слышит минимум по четыре раза в час, но на все вопросы стойко отвечает простое «Темная лошадка» — и не врет даже, потому что про Антона Андреевича Шастуна он никогда прежде не слышал. Одно «но»: светлые хоть и живут по ту сторону Зачарованного леса, и теоретически общаться с ними не о чем, но по факту — все больше студентов игнорируют вековую классовую вражду, легко дружат и даже устраивают совместные тусовки. А значит, до этого Шастуна легко может дойти слух об Арсовом дипломе, а пакостить тому, кто заранее ждет подвоха, — удовольствие ниже среднего. К тому же, как он будет вписывать в диплом показатели стресса подопечного? Поэтому Арс молчит, но и на ту сторону пока не суется — страшно. В конце концов, у него не будет второго шанса произвести первое впечатление. На самом деле Арсения от себя тошнит. Он не привык быть ленивым — что там, все пять лет учебы он был тем смертником, который первым шагает на неприятный зачет, экзамен или задание, отвечает по билету без подготовки и собирает вопросы одногруппников, чтобы самому сходить к тому неприятному преподу. Он выдерживает всех — не пасует даже перед деканом, а Шеминов, между прочим, даже по меркам Института нечисти — форменная зараза и заноза в студенческих задницах. И теперь Арс наблюдает, как его друзья, знакомые и знакомые знакомых обсуждают, с кем придется иметь дело. Кто посмелее — организовывают походы через Запретный лес, благо, границ со светлыми у них нет, все-таки что тут, что там — нечисть. Арсений тихо подозревает, что после дипломных фокусов их отгородят от всего волшебного мира великой стеной и не выпустят в мир примерно до следующего тысячелетия, но это потом, а пока — чертята, лешие и русалки рассыпаются по обеим сторонам леса, знакомятся, а то и общаются со своими подопечными, а кто-то — втирается в доверие и уже устраивает первые пакости. А Арс — вот он, пожалуйста, трогает траву, чтобы успокоиться, и очень, очень на себя злится. По факту — что меняется? Ну, дали в подопечные ангела вместо обычного подростка, так никто не обещает, что он будет особенно умным, хитрым или смелым. Даже наоборот — ангелы бывают такими неприспособленными, будто всю жизнь провели у самого бога за пазухой, такого довести — что у ребенка забрать конфету. Жалко? Очень. Обидно? Невероятно. Смертельно ли? Нет, так что Арсеньевская совесть почти чиста, диплом — в кармане, Шеминов рукоплещет и встает на колени перед светилом вредительской науки. Арсений представляет это светлое (фьють-ха!) будущее и тяжко вздыхает: осталось — всего ничего, найти Антона Андреевича Шастуна и усложнить его жизнь так, что за все испытания его в свое время в рай отправят без очереди — еще спасибо скажет. И все-таки происходящее немало его бесит. Эд подкрадывается сзади — и вот это бесит еще сильнее, потому что, ну, сто раз же просил — хотя бы показательно топать, если собираешься подойти, у Арса и так здоровье ни к черту, куда такие потрясения. Так нет же — встает за самым плечом, бесшумный, как сама смерть, и по-свойски дергает за левый рог, так что Арсений чуть не роняет мобильник. — Ты нормальный?! — взвивается Попов, бережно убирая телефон в карман. — Ты вообще в курсе, как сложно достать эту штуку? А если бы он упал? Эд — бессмертный! — дергает его за второй рог. — Ничего не сложно, уже сто лет, как телефоны есть у всех. Ты реально из девятнадцатого века? — Арс морщится, но не отвечает. — А если бы он упал, я бы нырнул и достал его из пруда. — Ага, и вымок бы до нитки, до утра бы сушили, и в комнате воняло бы илом. Вот спасибо, дорогой! — язвит беззлобно, хотя от перспективы сушить огромный Эдов хвост и правда подташнивает. — И в честь чего мы тут спорим? — Это я вывожу тебя из зоны комфорта, чтобы ты достаточно выбесился, чтобы мне назло пойти на сегодняшнюю тусовку. «Неожиданно честно». — Сегодняшнюю… что? У Арсения зубы как-то сами собой сжимаются, скрипят так, что кажется, будто само главное здание Института покачнулось и съехало-таки вниз с куриных ног — тогда можно было бы поворчать, мол, говорил же, что оно когда-нибудь ебнется, но высотка стоит, как стояла, а ебнулся, видимо, до сих пор только Эд. — Тусовку. Сегодняшнюю тусовку, Арс, у тебя абсолютный слух, целых четыре уха! И — вжух! — резким движением дергает за одно из них, крошечное, смешно растущее вбок из-под пышной шевелюры. Арсений дергается, стискивает зубы еще сильнее, так что оказывается на полпути к мигрени, и наконец не выдерживает — посылает в Эда легкое проклятие. Крошечное, почти невесомое, но этого хватает, чтобы у друга на лице расцвели несколько бородавок. — И чего ты добиваешься? Я все равно красивее половины местного контингента, — отмахивается Выграновский, и Арс почти завидует: его собственная внешность парит куда сильнее, а он ведь даже не превращается в рыбу. — И я, между прочим, с лучшими намерениями. Слыхал, там знаешь кто будет? — Ну? Ладно, возможно, Арс все-таки немного заинтригован. — Антон Андреевич Шастун! — Тише ты! Он оглядывается воровато, думает, что если вот сейчас их услышали — значит, вся его конспирация, запрятанные на самое дно рюкзака досье, заговорщический шепот — все идет к черту, и только благодаря Эду. Если так — Арс готов сделать из него рыбий шашлык и пожарить на той самой вечеринке. — Тише, тише, да кому ты со своим Антоном нужен! — взвивается Эд, и от нервов жабры у него на шее вздуваются: еще немного — и будет рыба-шар, но Арсению кажется, что сейчас не самый подходящий момент для шутки. Арс устало вздыхает: у Эда вообще своеобразные представления о личных границах, и в этом вопросе менять что-то под себя — дело еще более гиблое, чем, например, выпрашивать у Шеминова зачет за красивые глаза. — Что там с вечеринкой? — Я уже сказал, — закатывает глаза Выграновский, и, кажется, в этот момент считает, что непросто как раз ему. — Сегодня, мы сняли клуб в честь начала общих больших каникул, будут и светлые, и темные. — И где будет проходить эта вакханалия? — Арс подсчитывает что-то в уме и в итоге хихикает. — Придумали, блин, в честь общих больших каникул. Три дня — это не большие каникулы, держу в курсе. Эд выдыхает так шумно, что кажется, будто где-то начинается ураган. — Так ты идешь? Арсений не находится с ответом. С одной стороны, сходить нужно — и отловить этого Шастуна, и просто отдохнуть, а то когда он в последний раз выбирался из своих книжек (и нервов)? Да, если то же самое сказал бы Эд, Арс бы до последнего отпихивался, мол, все отлично, социальная жизнь на уровне, но себе врать не может. Да и тусовка, где будут вообще все, — классный повод переключиться и затеряться в толпе. Меньше внимания, больше общения с теми, кого выберешь сам. С другой стороны — сегодня. Арс терпеть не может такие внезапные вещи, возникающие, когда уже распланировал всю неделю, а то и дальше, а тут врывается какая-то супер-мега-крутая-штука, которую ну никак нельзя пропустить, и приходится выкидывать приготовленные маски, сворачивать книги и писать домашку пьяным в три часа ночи. Хотелось бы сказать, что больше он на это не поведется, но на кону — диплом, и, при всей своей честности, Арс признается сам себе, что иначе не дойдет до Антона Андреевича примерно никогда. — Да давай, Арс, ты ж будешь бегать от ангела своего до скончания, блять, веков. Эд один в один озвучивает его собственные мысли — и это бесит. Ну как ему удается Арса так хорошо понимать? — А вот и нет, — отвечает Арсений из чистого упрямства, но все-таки сдается: — Где и во сколько? Выграновский называет время и место (у Арса дергается глаз от аренды человеческого, мать его, клуба, но, увы, в волшебном мире до сих пор не построили хорошего бара с сияющим танцполом — мол, ни к чему это, и так сплошная нечисть) и на всякий случай не отходит от Арсения ни на шаг, выслеживает, как змея — добычу. И это правильно, да, — иначе Арс сольется и никуда не пойдет в итоге, но ровно поэтому и раздражает. Эд ведь не просто таскается следом — еще и комментирует все, от костюма до духов и того, как нервно он крутит ключ от комнаты на большом пальце. К моменту, когда они добираются до злосчастного клуба и выходят из такси, как звезды, по красной дорожке (правда, вряд ли ее расстелили специально, да и судя по виду лежит она уже лет десять), Арсений проклинает момент, когда сказал комендантше, что ему с русалкой будет отлично. Эд тогда изошел на говно, доказывая, что он не русалка, а русал, и это принципиально разные вещи. Арсу нужно было тогда что-то заподозрить — мироздание явно не шептало, а прям кричало ему в лицо, но он мило улыбнулся и согласился, что был неправ. А теперь, смотри-ка, мерзнет на импровизированном фейс-контроле да одергивает край плаща: это внутри никого не удивишь ни хвостом, ни задорно торчащими рогами, а здесь, будь добр, соблюдай приличия. И не важно, что в плаще и шляпе он похож то ли на наркоторговца, то ли на чувака, готового вот-вот распахнуть полы плаща и явить миру уродливый обнаженный член. — Ты похож на педофила, — слишком громко комментирует Выграновский, и на них начинают оглядываться. — Типа, пройдем со мной, у меня есть письмо для вашего мальчика, но я вам его не отдам, потому что вы слишком одеты. — Чую какую-то отсылку, но не понимаю, к чему, — честно признается Арсений, буквально вталкивая соседа в здание. — Это Простоквашино! Арс благоразумно решает не уточнять. У входа им плотоядно улыбается охранник, нанятый, очевидно, специально: у него кошачьи, сияющие из-под кепки зрачки, а под брюками, если Арс правильно понимает, прячется острый хвостик — но наверняка разглядеть он не успевает, потому что не хочет нагло пялиться на чей-то зад. К тому же, в помещении можно наконец раздеться, и он снимает осточертевший плащ, оставаясь в черном: рубашка с высоким воротником и брюки с прорезью для хвоста. Пушистая кисточка выскакивает из-под ткани, вьется вокруг левой ноги и заинтересованно дергается, когда мимо проходит симпатичный леший. А дальше — дальше начинается какая-то феерическая дичь. Арсению кажется, что этот вечер можно описать и вставить в словарь напротив слова «дорвались»: нечисть сходит с ума, все танцуют, кто-то отвратительно поет в караоке. Эд не соврал — во всяком случае, всем плевать, светлый ты или темный, но в основном потому что все одинаково танцуют на барной стойке, а в углу какая-то девица с розовато-белыми крыльями так самозабвенно целуется с подростком-вампиром, что кажется, будто это она вот-вот его съест. Сам Выграновский, как назло, куда-то пропадает, и у Арса вокруг — ни одного знакомого лица (очевидно, у его друзей IQ выше тридцати, вот они и не появились), так что он устраивается у барной стойки, ощущая себя ненужным и одиноким. Сразу вспоминается, что, вообще-то, он не любит такие тусовки — шумные, где не слышно даже своего голоса, а общаться с кем-то в принципе невозможно; где пьяные тела стелются по полу под дикую музыку; где все пахнет сигаретами и сексом. Арс не уверен даже, что в помещении в принципе можно курить — но, с другой стороны, они и так нарушают с десяток человеческих законов, так кому какое дело? Будет успехом, если к утру они не разберут клуб по камушку. Антон Андреевич Шастун появляется внезапно, даже слишком: Арсений в глубине души надеется на фанфары, сияющую стрелочку и подпись «Вот он, твой дипломный проект» сверху — но нет. Он просто проходит так чертовски рядом, даже не замечая Арса. А с чего бы? Они не знакомы, да и Шастун явно занят чем поинтереснее: на его плече висит милейшая эльфийка, он придерживает ее за талию, и, когда Арс готов уже сдаться, оба тормозят у барной стойки. Антон садится на соседний стул и — Арс готов взвыть! — опускается прямо на кончик его хвоста. У Арсения перед глазами падают звезды. — Ай, сука, больно! — взвизгивает он чересчур, кажется, громко, но попробуй не взвизгнуть, когда чуть не отдавили самое дорогое. — Смотри, куда садишься! Садитесь! Последнее слово он добавляет, когда видит, что девица по-хозяйски усаживается на Антоновы колени — и все бы ничего, Арсению, честно, похер, если бы это не добавляло еще полсотни килограмм на его несчастнейший хвост. Антон поворачивается к нему преступно медленно, елозит задницей по хвосту, и только потом, срастив обстоятельства между собой, наконец вскакивает. — Ой, а это прям настоящий? — спрашивает с каким-то детским любопытством, и Арса совсем несет. Если до сих пор ему было стыдно за сживание со свету гребаного, мать его, ангела, то сейчас он готов своими руками закопать Шастуна под землю. — Ой, а это прям настоящие? — издевательски тянет он — и тянется к роскошным Антоновым крыльям, дергает так сильно, что одно перо остается у него в руках. Арс зажмуривается, ожидая возмездия: он почти готов извиниться, потому что, ну, это совершеннейшая наглость — он хоть и злой, хоть и завидует, что кому-то крылья, а кому-то рога, но даже это не дает ему права выдергивать чужие перья. Антон реагирует на удивление мило: хихикает, улыбается и советует оставить себе. Пойди разбери — он такой добрый или просто вусмерть пьян, а может, не хочет позориться перед дамой, но Арсения это бесит только сильнее. «Ангельское, мать его, терпение». Они раскланиваются показательно вежливо, рассаживаются, и Арсов дипломный проект — вот он, только протяни руку, но легче от этого не становится. Гудят басы, Антон перешептывается с эльфийкой, прижавшись губами к самому уху — то ли нежность, то ли необходимость. Арсений мрачнеет с каждой секундой. — Ой, извините! — пищит он, когда бармен все-таки приносит Шастуну два высоких бокала, а Арс (совершенно случайно) толкает их локтем. — Я не хотел! Ложь и провокация — именно этого и хотел, вот только расплывающееся по Антоновым белоснежным брюкам пятно почему-то не радует. Тревожный знак: негоже чертенку расстраиваться из-за чужой беды, особенно учитывая, что Шастуна нужно довести до белого каления, но у Арса уши, те, что рядом с рогами, виновато пригибаются к макушке, а внутри почему-то ни ликования, ни даже зачатков счастья. — Ничего страшного, — улыбается Антон, и от этого становится еще паршивее, — я пойду отмоюсь, а ты, Кать, закажи все новое, ладненько? «Да кто вообще говорит «ладненько»?» Арс стыдливо смотрит в глаза собственному отражению по ту сторону барной стойки — и вздрагивает, когда на плечо опускается чужая ладонь. Антон треплет его, точно ребенка, и, наклонившись слишком низко, улыбается: — Не переживай так. Арсению вдруг становится донельзя паршиво. Он провожает Шастуна взглядом, лениво гадая, как он добрался незамеченным, учитывая огромные крылья — такие не спрячешь под пальто. И почти сразу заказывает такси, не дожидается даже Эда — только бы поскорее добраться домой. Выграновский вваливается в комнату под утро. Арс успевает поспать, позавтракать, еще немного поспать и бездумно полистать последние человеческие новости, когда дверь открывается, кажется, с ноги, и появляется нечто: без шарфа, с вздымающимися жабрами, с какой-то надписью на лбу и оторванным рукавом, который блеклой тряпкой болтается у Эда в руке. Арсений осматривает его с головы до ног, всякий раз находя все новые потрясающие детали, и наконец выдыхает: — Что произошло? Эд проходит вальяжно, улыбается довольно, будто выиграл в лотерею, и наконец падает на кровать. — Я нашел его. — Кого — его? — искренне не понимает Арсений. — Его — его, — передразнивает Эд и показывает язык. — Свой дипломный проект. Его зовут Егор, он, мать его, фея, прикинь, прям в платье пришел! В платье! Таком пышном, и с маникюром, и все равно был самым охуенным из всех фей. Как светлым это удается? Арс недоуменно приподнимает бровь. Он оставил Эда в клубе если не абсолютно трезвым, то хотя бы адекватным, так какого черта сейчас он выглядит так, будто прошел Афганскую войну, и вовсю рассказывает, какой его подопечный классный? Пацан с маникюром и в пышном платье? — Эденька, все хорошо? — Арсений картинно прикладывает ладонь к чужому лбу, на что Выграновский фыркает и отворачивается. — Помнишь, ты как-то ржал надо мной за крем для лица? — Во-первых, хватит коверкать мое имя. — Арс, честно, рад: если Эд может возмущаться, значит, пациент больше жив, чем мертв. — Во-вторых, прикол в том, что ему прям идет, понимаешь? Он тупо как из мультика вылез, наверное и срет блестками. А еще… — Мне страшно. Арсений придуривается только наполовину: он действительно ни угадать, ни предсказать следующие слова не может. Глубокое знание личности Эда, помноженное на его состояние и бессонную ночь, подкидывают бесконечное множество вариантов — в половине из них фигурируют боль, страдания и разрушения, а вторая половина просто неловкая и дурацкая. Арс не знает, чего хочет больше. — Да не ссы, — отмахивается Выграновский, почесывая жабры. — Просто мы с тобой сегодня идем на футбол. — На… куда? Вот этого Арс точно не ожидал. — На футбол. Это такой вид спорта, где двадцать человек носятся с мячом, и все прекрасно и весело. — Двадцать два человека. — Душнила, — комментирует Эд. — Короче, светлые играют, у них там целый чемпионат есть, и по странному совпадению твой Шастун будет там, как и моя феечка. Это ли не повод заделаться болельщиками? Арсений хочет только одного: забыть про этот чертов диплом, получить по распределению обычного смертного и никогда больше не вспоминать Антона. Или отчислиться, уехать жить в глухую Сибирскую тайгу, предварительно послав Шеминова нахер — и все равно больше никогда не вспоминать Антона. Или удариться головой об огромный булыжник, потерять память и угодить в больницу, только чтобы никогда больше не вспоминать Антона. — Пиздец, — вздыхает он, потому что даже у нечисти иногда заканчиваются слова. — Я тоже очень рад.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

На поле шумно и жарко, и Арс гадает, как Выграновский остается таким радостным и счастливым — сам Арсений вот-вот развалится на атомы, но силой заставляет себя идти за другом, пока тот прицельно тащит их куда-то в угол, где все-таки огорожены какие-то зоны, а плетеные сиденья стоят почти вплотную к полю. Арсения это бесит: у вас есть силы, время и магия, так сделайте нормальный стадион — но нет, мы будем ближе к природе, мы же особенные! А им теперь сидеть на неудобных скамьях под палящим солнцем. Антона он замечает сразу: хотелось бы не заметить, да только два метра роста выделяются слишком сильно. Арс теряется поначалу, но понимает, что огромные белые крылья сложены за спиной в аккуратные полосы, и их почти не видно — ха, значит, тогда Шастун выставлялся напоказ специально, а значит, хотя бы один смертный грех у него есть — гордыня. Арсу эта информация неожиданно нравится: приятно, когда кто-то, кто тебя бесит, не идеален. Когда Арсений замечает неподалеку знакомое лицо, то вздрагивает и машинально прикусывает губу. Ждет минуту, другую, гадая, подтвердятся ли его опасения, и наконец девушка на соседней скамье оборачивается, встряхивает волнистыми волосами и заправляет прядь за ухо — заостренное, изящное эльфийское ухо. А после, когда Арсу кажется, что более неловкой ситуация стать не может, она оборачивается и говорит тихо: — Привет. — Улыбка даже кажется искренней. — Не знала, что… такие, как вы, здесь бывают. Пришли поболеть за кого-то или так, просто? Она вроде не говорит ничего плохого, не грозится выкинуть незваных гостей с поля, но в ее тоне слышатся явные неприязненные нотки — мол, вам здесь не место, чего притащились? Девчонка скользит взглядом по кончику Арсеньевского хвоста, явно рассуждая, чего можно ожидать от самого черта; Арсению очень хочется съязвить, но он вроде как в гостях, вспылит — подтвердит сразу все стереотипы, так что он улыбается в ответ и делает вид, что не замечает пренебрежения. — Вроде как просто. — Мы за команду Шастуна! — вклинивается Эд. — Говорят, он отлично играет. Арс закатывает глаза: Выграновский наверняка не знает даже, на какой именно позиции играет Антон, и оба они не то чтобы разбираются в футболе, так что один вопрос — и их выведут на чистую воду, но эльфийка цепляется за другое. — Вы знаете Антона? — Поверхностно, — вежливо отвечает Арсений. Закон подлости срабатывает как всегда неожиданно: Шастун появляется на краю поля двухметровой шпалой, так близко, что Арс при желании мог бы коснуться его кончиком хвоста. Проходит прямо-таки по-царски, одергивает футболку, приобнимает эльфийку сбоку, так что та сначала вздрагивает, а после — тает в умилении, и даже колючий взгляд наконец смягчается. — Знают, знают, — улыбается Шаст, и Арсений чувствует себя говном на лопате: невозможно быть таким милым со всеми, а этот — настоящий ангел. — Вот этого я нечаянно за хвост дернул, а с этим, — Антон тычет на Эда, — выхлестал столько шотов, что у меня чуть крылья не подпалились. Так что, Кать, пожалуйста, как с родными, ладно? А вы простите, у нее всегда фейс-контроль для новых лиц, неважно, с рогами они или нет. Арс фыркает. Удивительно, какой Шастун все-таки… другой. Это виднеется и в поведении, и в мягкости фраз, и в искреннем нежелании хоть кого-то задеть. Это мило — настолько, что от сладости сводит скулы, но Арсений ловит себя на мысли, что Антон нравится ему только меньше. Ну не его это — ангельское безволие. Честно, когда Шаст, подвыпив, дергает его за хвост, это и то бесит меньше, чем сегодняшняя милая улыбка. И все-таки устраивать скандал нельзя — не перед игрой, не когда от Антона все еще зависит его диплом, не когда рядом сидят несколько сотен (не)человек, и кто-то из них наверняка готов вытряхнуть наглого чертенка за шкирку. Поэтому Арс все-таки отбивает по Шастуновской ладони пять, сдерживается, чтобы не закатить глаза, когда Эд жмет его руку на несколько секунд дольше положенного — и весь обращается в слух. Арсу нельзя забывать, зачем он здесь: как бы ни шептались про всеобщее равенство и непредвзятое отношение, он — все-таки нечисть, его несколько лет учили именно пакостить. Не вызывать войны и катаклизмы, но понемножку вносить хаос в чужую жизнь — и сейчас это должно быть важнее всего. Поэтому он отмахивается даже от смешливых комментариев Эда — не до того. И все-таки первый свисток выбивает из головы остатки мыслей. Тяжело: Арсений о футболе знает чуть меньше, чем ничего, и с первой до последней минуты первого тайма просто пытается понять, что происходит. Его хватает на то, чтобы догадаться: вот две команды, двое ворот, и мяч не должен попасть в свои, вот и вся мудрость. В конце второго тайма, когда игроки, все как один, снижают темп, едва не ползая по полю под безжалостно палящим солнцем, а Эд устает кричать на ухо (он, кажется, действительно болеет за команду Антона), Арсений спохватывается: нужно что-то делать. Хоть что-нибудь, хоть немножечко — кто знает, когда он еще увидит свою жертву так близко. Но времени на раздумья остается мало, и он, неуклюже взмахнув запястьем, выставляет Шастуну ментальную подножку. Удар, вскрик — два ангельских метра растягиваются по полю, крылья взметываются вверх, и Арсений в очередной раз путается в своем отношении. Бесит, не бесит, раздражает или притягивает — не ясно, но то, как Антон пытается встать, снова падает и наконец опирается на плечо товарища по команде, явно вызывает бурю эмоций. В буквальном смысле — парень ниже Антона минимум в два раза, и Арс искренне не может угадать, кто это, — какой-то лепрекон или гном? — но хихикает над хвостиком и, не сдержавшись, делает еще один пасс ладонью, так что резинка слетает, а на голове хвостатого появляется почти ирокез. — Арс, хватит, — шепчет ему на ухо Выграновский, да так громко, что Катя оборачивается тоже, но слов все-таки не разбирает, потому что дергает плечом, будто отмахиваясь, и возвращает взгляд на поле. — Ты превышаешь полномочия. Хватит вести себя, как говно. — Вести себя как говно — это моя специализация, — отмахивается Арсений, но все-таки прекращает. Его ведь и самого иногда тошнит. От вселенной, где — как несправедливо! — силы делятся таким образом, от предназначения, посланного свыше. Вот кто сказал, что все ангелы, например, хорошие, а черти — плохие? Арс ведь даже не считает себя плохим — ему доходчиво объяснили, что в мире должно быть равновесие, где-то убыло — где-то прибыло, а жить без мелких неудач вообще скучно. Это как игра, где нет ни препятствий, ни злодеев — беги себе по ровной полянке да собирай монетки. И, чтобы так не было, кто-то должен поддерживать баланс. Арсений все это знает, помнит и привык уже считать себя персонажем неоднозначным: если бы они были в книге, о его мотивации и морали писали бы статьи, а критики грызлись бы до крови, чтобы хоть как-то объяснить феномен Арсения Попова. Но, увы, это — реальная жизнь, и в конце нет справочных материалов, к которым можно было бы обратиться. Так или иначе, когда Антон, хромая, опускается — будто нарочно! — совсем рядом с ними и, кивнув виновато Эду, мол, прости, что подвел, переключается на игру, у Арсения сжимается сердце. Очень, кстати, невовремя, и Арс пытается как-то с собой договориться — мол, давай сначала диплом напишем, а потом хоть вилкой в глаз, хоть в жопу раз, никто уже против не будет. Когда Антон лично приглашает их на некое подобие after-party, Арс неприлично радуется, хоть и убеждает себя, что дело — только в дипломе, а Эд радуется искренне — и потому убегает общаться со всей командой еще до того, как Арсений успевает выговорить «Пожалуйста, подожди». Оно и понятно: Выграновский — хоть и нечисть, но не такая очевидная. Про русалок есть и добрые сказки, и никто по умолчанию не ждет от русалки подвоха. С чертями же ситуация принципиально другая. Арс снова остается один на чертовом поле, потому что вечеринку, конечно, проводят прямо здесь, выносят на центр высокие бочки с соком и устраивают танцы — ну прямо Ивана Купала. Он переругивается сам с собой, уже думая, как бы свалить побыстрее, тем более, что Антона нигде не видно — и тот, как по заказу, появляется снова, протягивает Арсению деревянный стакан. Деревянный, мать его, стакан. — Ты чего такой? — неопределенно спрашивает Антон, благо, хоть не дергает за хвост снова. Арсений прижимает ногой приподнявшуюся было кисточку — вот еще не хватало, чтобы Шастун уловил связь между поведением хвоста и настроением его хозяина. А как иначе, если что-то двигается с мертвой точки? И не важно, диплом это или Арсова замшелая и покрытая пылью личная жизнь. — Какой? — фыркает он не очень-то дружелюбно. — Такой дьявольски красивый? Очаровательный? Как же нелепо. Все это выглядит похожим на флирт — хотя Арс не планировал, потому что, ну, кому он здесь нужен, но при этом интонация недвусмысленно намекает, что он готов убивать. — Такой вредный, — усмехается Шастун, видимо, не видя для себя угрозы. — Можно было не оставаться, если не хотел. Зачем себя мучить? — Красивый способ сказать «Я не хочу тебя видеть». — А ты не выдавай желаемое за действительное. — Антон закатывает глаза. — Не хотел бы — не подошел, что за доеб вообще? — О, ваше пернатое высочество умеет материться? Арсений и сам не знает, почему переходит на колкости, но диалог с Шастуном напоминает ментальную войну — кто кого посильнее зацепит, причем воюет здесь только Арс. Конечно, Антон же — ангел, не в его правилах быть вредным. Этот оправдает и самого дьявола. Интересно, что сказал бы Антон, если бы знал правду про Арсов диплом? — Говорю же. Вредный. — Антон легко пожимает плечами. — Но все-таки, это ты по жизни такой, или мы тебя обидели? В голосе Шастуна — искреннее недоумение, но никакой, кажется, обиды, и это бесит тоже. С Антона все сходит, как с гуся вода, — может, не зря он носит эти чертовы крылья, — а сам Арсений привык видеть проблему в себе, даже когда она очевидно не в нем. Как Антону это удается? Арс вздрагивает, дергается, крутит эту мысль снова и снова. С гуся вода, с гуся вода. Секунда — и небо затягивается тучами, ему на макушку падает первая капля, а после — становится вдруг сухо, хотя все вокруг заливает неожиданным дождем. Он вскидывает взгляд — и едва не пищит: над ним, взметнувшись в посеревшее небо, раскрывается белоснежное крыло. Если бы Арсений в принципе мог умереть — он бы сделал это сейчас. — Странно, — говорит Антон, высовывая руку под дождь, — вроде ничто не предвещало, что началось-то? — Бог решил, что ваша тусовка слишком скучная, и решил ее разбавить, — хихикает Арс, но натыкается на такой убийственный взгляд, что становится стыдно. Ясно, про бога здесь шутить не стоит. — Прости. — Все в порядке. Поможешь подняться? Арсений кивает, хотя все внутри рушится и отстраивается заново, и Антон доверительно облокачивается теперь уже на его плечо, а второй рукой — придерживает за талию, и они ковыляют таким образом до самого края поля, где стоят невысокие навесы. Шастун продолжает болтать, рассказывает что-то про спорт, про команды и то, как устроены их соревнования. Арсу хоть и скучно, но он благодарен, что ему не начали читать проповедь про богохульские шутки — а еще Антон просто интересный сам по себе, и в какой-то момент Арсений втягивается и даже начинает задавать вопросы. И все это — чертовски странно и неправильно, и нужно, наверное, все это прекращать. Арс и сам себе обещает, что прекратит — но до сих пор не может себя заставить.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Арсению впору собой гордиться: с футбольного поля он выходит с номером Шастуна, а через неделю у него есть почти непрерывный чат, где они обсуждают свой быт и всякую ерунду, которой даже не найти названия. Антон, как и положено ангелу, слишком много говорит о стереотипах и о том, что нужно давать шанс каждому, даже если у этого каждого — две пары ушей, хвост и рога. Арсу почти становится стыдно, потому что Антон также пишет и о мелких неудачах, которые то и дело с ним происходят, — то старый перелом вдруг заноет, то учебники упадут в лужу, то на футболе поскользнется на грязи, — и никак не связывает это с Арсением. Арс изо всех сил держит в голове, что так и должно быть. Мир неидеален, кто-то должен отвечать и за пакости, иначе в чем интерес? Вот он и отвечает — и еще бережно, учитывая, что чей-то подопечный успел отъехать в магическую больницу с сотрясением, а у Эдовой феи, если верить его же рассказам, уже дергается глаз. Впрочем, с Эдом он как раз общается мало: Выграновский видит его насквозь, а Арсу сейчас не нужен глубокий психоанализ — и так знает, что влип. Поэтому, когда Антон приглашает его на «просто прогуляемся, Арс, это не свидание», Арсений не говорит ему ни слова — и вообще, старается свалить побыстрее, чтобы никто не спросил, куда он надел свою любимую рубашку. Антон встречает его на границе Зачарованного леса — на полосе, которая якобы считается нейтральной, и это само по себе символично: они будто балансируют на грани, и все, что у них есть, — это тонкая полоска между темным и светлым, где каждый, если верить Шастуну, может быть собой. Арса от этой риторики тошнит: ну какое собой, если один из вас — буквально ангел, а у другого рога, и спасибо, что нет копыт, а то и такое случается, но Антону, кажется, плевать и на рога, и на хвост. И это общение на равных подкупает настолько, что уходить не хочется совершенно. С Шастуном оказывается интересно даже просто ходить по лесу: Арс рассказывает что-то про растущие вокруг деревья, травки да корешки, Антон, в свою очередь, жалуется, что их таким полезным вещам не учат — правда, не поясняет, почему они полезны и кому, но это мелочи. Позже диалог плавно перетекает на тему дружбы, и Арс спрашивает то, что давно уже наболело, — откуда Антон, черт возьми, знает Эда и что у них происходит (искренне стараясь, чтобы это не было похоже на допрос, но — увы). — Так он классный же, — просто сообщает Шаст, как будто Арсений сам не в курсе. — Мы, правда, сначала слегка поцапались, потому что я назвал его русалкой, но тут я сам виноват, нужно следить за языком. Арсений откровенно ржет. — Знакомая история. — Ты вот, кстати, кто? «Долбоеб», — очень хочется ответить Арсу, потому что именно так он себя и ощущает, но он собирает остатки язвительности, прячет в пакетик, а пакетик убирает на самое дно своей темной души. — Я — черт, — говорит он даже с какой-то гордостью. — А что, незаметно? И, будто в доказательство, шевелит ушами, теми, что на макушке. — Ну, может ты демон, или дьявол, или еще кто. Слова важны, в них — суть. — Дьявол — это ранг повыше, до него дослужиться нужно, — фыркает Арс, впервые за долгое время почему-то не стесняясь самой своей сути, — правда, я не очень хочу. — Почему? Антон, кажется, удивляется искренне. — Слишком много гадостей нужно делать, — признается Арсений и поспешно переводит тему. Это, кстати, правда: если чертенку нужно всего ничего, чтобы порадовать высшее руководство, и спрос с них, в общем-то, невелик, то дьяволы теряют по частям душу: там и войны, и массовые смерти, и эпидемии, косящие народ как минимум раз в столетие. Слишком болезненно и серьезно — туда идут те, кому терять нечего, в ком любви к человечеству не осталось. И если на своем уровне Арс может хотя бы оправдаться, то там — тьма, огонь и ад, и он не знает даже, насколько нужно опуститься (в прямом и переносном смысле), чтобы на это пойти. Впрочем, пока он ощущает себя только более возвышенным и — черт! — счастливым, что ли. Хотя счастье — громкое слово, но Антон подхватывает его рассуждения о футболе для чайников, рассказывает потрясающую историю знакомства с Катей, которая, кстати, тоже дернула его за крыло при первой встрече, и добавляет так смущенно: — Может, самые важные знакомства в жизни начинаются именно с этого. Может, это знак, — улыбается Антон как-то даже смущенно. — Ну, знаешь, как мы с тобой. У Арса в голове проносится скоростной состав мыслей. Проносится в прямом смысле: вжух — и остается лишь пустота, и в этой пустоте — огромный дирижабль с табличкой «Он считает меня чем-то важным». Антон спрашивает что-то еще, но Арсений уже не слушает, только кивает на автомате, мол, да-да, конечно, а через секунду Шастун прижимается губами к его губам. Арс вздрагивает. Хвост, чертов предатель, сам собой встает дыбом, выпрямляется, дергается от переизбытка эмоций, а ладони ложатся на Антоновы плечи. Он отвечает не сразу — сначала стоит столбом, да так, что Антон напрягается и хочет уже отстраниться, но Арс притягивает его обратно. Раз дают — нужно брать, не суть важно, что в собственных чувствах тяжело разобраться. Как минимум хвост не врет — а он подергивается в радостном предвкушении, пока его обладатель тупит и не понимает, как к этому относиться. — Ты… — почти шепчет Арсений, когда Антоновы губы окончательно искусаны. — Ты! — Все в порядке? — тихо спрашивает Шастун, прижимаясь своим лбом к чужому. — Я же, ну… Я же спросил, можно ли тебя поцеловать, и ты сказал, что можно, но если я поспешил, а ты не был уверен… Арс закатывает глаза. — А вы, ангелы, все такие… отвратительно заботящиеся о чувствах других? Он, конечно, ехидничает зря: на самом деле тепло в глазах собеседника выводит на эмоции похлеще любых поцелуев, заставляя в кои-то веки верить, что он, такой дурацкий, кому-то нужен. У Арса не то чтобы проблемы с самооценкой, он догадывается, что его ценят за ум, чувство юмора, хитрость, готовность помочь друзьям — у него много положительных качеств, но именно любовь, безусловная, светлая, как-то не вписывается в его картину мира. А здесь — Антон. Антон, у которого взгляд светится похлеще новогодней гирлянды. Антон, верящий в него больше, чем сам Арс в себя верит. Антон, которого нужно сжить со свету — или хотя бы попытаться, потому что диплом не валяется на дороге, это несколько лет жизни и куча нервов. — Забота о чужих чувствах не бывает отвратительной, — просто говорит Шаст и еще раз невесомо чмокает его в лоб.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Ну так что за херня у тебя происходит? — спрашивает Эд буквально на второй минуте разговора, и именно этого Арс боялся больше всего. — Да вроде ничего особенного. Он пожимает плечами, но получается, очевидно, не очень правдоподобно, потому что Выграновский косится на него с подозрением, хлопает хвостом по берегу и, нырнув на самую глубину, вновь появляется на поверхности секунд через десять — верный признак того, как он удивлен и взволнован, этакая русалочья версия шила в заднице. У Арса проскальзывает грешная мысль сбежать — все равно же Эд, пока просохнет да снова станет человеком, уже не сможет его догнать, но это недальновидно: им еще жить в одной комнате, и вот там Арса поймают и прижмут к стенке. На самом деле он и сам уже не справляется с мрачными мыслями. С того злополучного поцелуя с Антоном проходит неделя — и Арсению хотелось бы сказать, что ему плевать, вот только каждый раз при воспоминании об этом у него дергаются уши и подрагивает хвост, да и сердце стучит чуть чаще обычного. Он вспоминает, чего ему стоило нормально вести себя до конца вечера, и как Шастун снова поцеловал его на прощание, а Арс, нагло воспользовавшись ситуацией, вложил ему в уста проклятие. Совсем легкое, — он же не изверг! — но все-таки противное. Антона всю неделю должны были преследовать неудачи — и об этих неудачах он сообщал Арсению лично, написывая по десятку сообщений в день. — …короче, и теперь он мне пишет, пишет, пишет! — вздыхает Арс, когда вся эта история гнилой жижей все-таки рвется наружу. Эд сидит рядом, похлопывая хвостом, и выглядит очень довольным. — У меня просто ежедневный отчет о его ошибках, а я читаю и думаю, что это же я виноват. А главное, он, скотина понимающая, всегда добавляет, мол, ты, наверное, занят, ответишь как сможешь, скучаю-целую! Такой он дурацкий и сопливый! Он возмущается, кажется, чересчур громко, потому что проходящая мимо сирена оборачивается, и приходится срочно понизить тон. — И в чем проблема? — В смысле? Арсу-то очевидно, в чем проблема: он мало того, что дважды — дважды! — поцеловал свой дипломный проект, так еще и эмоционально привязался, но, так как Эд совершенно не в курсе его чувств, то лишь пожимает плечами. — Ну, смотри. Тебе нужно сжить со свету ангела, ты успешно это делаешь. У него всю неделю неудачи — это же хорошо! Многие до сих пор к своим подобраться не могут, а ты втерся в доверие, так он тебе еще и отчеты посылает, бесценный материал! Ты — вообще огонь, горжусь! Арсений морщится: что-то явно идет не так. Его хвалят, диплом наконец-то пишется, но почему на душе так паршиво? Все-таки вредно общаться с ангелами: начинаешь думать о высоком, открываешь закрытое на десять замков сердце, а в открытое сердце слишком легко попасть. — Понимаешь, но я… Я не хочу этого всего, — наконец формулирует Арс, в глубине души готовый к тому, что его сейчас пошлют нахер: вот еще, черт — и не хочет пакостить. — В смысле, обычно же нечисть кайф ловит с того, что кому-то плохо, вон у нас все какие счастливые ходят, что кому-то жизнь портят. Сделал гадость — сердцу радость. А я не рад. Уже не рад был, когда Шаст тогда споткнулся, потому что, блин, ему больно, чему тут радоваться? — Но кто-то же должен отвечать за баланс, — пожимает плечами Эд. — Я тоже не в кайфах иногда, но диплом защитить надо. Арсению эта причина не кажется состоятельной. — Если бы мы все взбунтовались, никому бы не пришлось писать диплом на эту тему. И вообще, согласовано ли это… мероприятие со светлыми? Если они узнают? Будет скандал! Границу навсегда закроют! — Арс. — Эд смотрит на него проникновенно, в самую душу. — Я вижу, как ты пытаешься подкопаться хоть куда-то, но ты же понимаешь, что все решено на несколько уровней выше, и вряд ли бы нам дали такие задания, если бы… Понимаешь же, да? Посмотри на это с другой стороны — никто не заставляет нас никого калечить, так, мелкие неприятности, одна за одной, понемножку, подточить чужой дух… А там, глядишь, диплом получишь — и иди зализывай раны своему ангелу. Чем плохо? Арсений трясет головой. Много чем плохо, да только говорить сейчас об этом бессмысленно: ситуацию он не изменит, а нервы себе истреплет. Даже понимающий Эд, от которого всегда можно было ждать совета и поддержки, не видит ничего криминального — да его и нет, вот только общение с Антоном заставляет верить в какие-то несуществующие идеалы. Он вспоминает рассказ Шастуна о том, как они на практике сортировали чужие жизни, выдавали награды за геройство: этому — машину в лотерею, этому — здоровых детей, которых давно хотели. В чем справедливость? Разве нормально, что кому-то — одно, кому-то — другое? Он ведь этого не выбирал. — Ты, наверное, прав, — говорит он Эду, вот только не верит в это уже ни капли. В город Арсений выбирается ближе к вечеру, когда закат уже перетекает в Питерские белые ночи — и это само по себе безумство, потому что им туда ну никак нельзя. Выбраться толпой в закрытый клуб — окей, всех не отчислят, да и в помещении можно расслабиться и быть собой. Просто выйти на забитый людьми проспект, затолкав хвост в брюки и надев плащ — почти самоубийство. Но Арс шагает по Невскому, и ему кажется, будто он преисполняется мудрости Достоевского и Гоголя, просто прохаживаясь по тем же улицам. Увы и ах — ответы не находятся мгновенно, зато подбитая душа (с каких пор он мыслит такими категориями?) успокаивается, а в голову то и дело лезут песни уличных музыкантов вместо всех дурацких рассуждений. Правда, на летящем вдаль, вдаль ангеле Арсений все-таки психует и уходит с площади посреди песни: на него оглядываются, а кто-то даже шутит про педофила вслед. Арс думает, что, возможно, лучше было бы доводить людей — они бывают разными, в том числе — мерзкими и гадкими, заслуживающими многих проблем, а чем не угодил Шеминову настоящий ангел? Но на это ему точно никто не ответит. Телефон в кармане разрывается от вибрации, у Арса от нее болит живот и нервно дергается на макушке правое ухо, отчего шляпа чуть съезжает, и приходится ее торопливо поправлять. Он — само слабоволие, тянется к карману и все-таки читает очередное Антоново письмо. Тот пишет, как на очередном коллоквиуме вытащил единственную задачу, которую не знал наверняка, и в итоге получил приглашение на пересдачу, а после, выходя из корпуса, больно ударился коленом о тяжелую дверь. Арс смотрит на это «На меня, кажется, порчу наслали» — и вздрагивает, как от удара коленом под дых. Кажется, так пинается его спящая всю жизнь совесть — отыгрывается, жалит больно, так что дышать становится тяжело. На сообщение он не отвечает — просто не знает, что и как, — зато добавляет еще один плюс в таблицу для диплома.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Стук в дверь раздается внезапно. В смысле, слишком внезапно, учитывая, что живут здесь только Эд и Арсений, и один из них уже внутри, а второй сбежал куда-то еще с утра, оставив Арса мучиться неопределенностью. И комната у них — последняя в коридоре на последнем же этаже, так что, если кто-то и пришел бы за солью (для пентаграммы) — то точно не к ним. Арс дергается, встает напротив двери, пытаясь хоть как-то использовать свои сомнительные способности и увидеть, кого там принесло, но видение расплывается до масштабов огромного белого пятна, и он, выбесившись, распахивает дверь. «Ну, белое пятно и есть», — отзывается мысленно, глядя на широкие крылья, заслоняющие самого Антона. — Арс, что не так? — спрашивает Шастун озабоченно, прежде, чем Арс успевает на эмоциях послать его нахер. Арсений молчит — хотя вариантов остается не так уж и много. К тому же, нельзя допустить, чтобы Шастуна заметили в их блоке — это ведь самоубийство, вот так заявиться к темным и стоять на пороге, излучая прямо-таки божественное сияние, и только поэтому Арс тянет его за простую белую футболку и захлопывает за ними обоими дверь. — Ты с ума сошел? — шипит Арсений, надеясь хоть немного перевести тему с его собственных переживаний. — Тебе жить надоело, что ты приперся? А если бы заметили? — Я буквально бессмертный, — закатывает глаза Антон, — и мы обязательно обсудим это позже, если ты перестанешь от меня бегать. — Я на тебя плохо влияю, — фыркает Арс. — В смысле? — Ну, куда делось твое ангельское терпение? Поначалу ты относился к моему молчанию снисходительно. — А, ты все-таки читал? «Блять». — А вас там не учат, что две галочки напротив сообщения означают, что оно прочитано? Арсению самому от себя тошно: так старался взрастить в себе светлое, доброе, вечное, чтобы сейчас кидаться на человека (ладно, не совсем уж на человека) лишь потому, что сам себя боится. Но, правда, его эта ситуация добивает — и собственные непрошеные чувства, и необходимость портить кому-то жизнь, и Антонова незамутненность и вера в лучшее там, где это ну совершенно неуместно. Арсений тонет в собственной лжи — то есть, фактически, в недомолвках, но это уже детали. — Давай будем считать, что мы уже поругались, а сейчас выдохнем, успокоимся… «…и помолимся господу богу нашему», — мысленно язвит Арс, но вслух не произносит: обещал же не шутить на эту тему. — Я спокоен. — У тебя хвост сейчас снесет вазу. «Да твою мать». — Арс, — медленно начинает Антон, зачем-то вскидывая ладони в примирительном жесте, — я пришел не ссориться. То есть мне немножко обидно, что ты меня игнорируешь, но я пришел узнать, есть ли у этого причины, и если они прям есть, а ты знать меня не хочешь, то окей, я не буду навязываться. Но если ты придумал себе какой-нибудь бред, то… — Как тебе бред о том, что я, вообще-то, черт, а ты — гребаный ангел? — злобно выпаливает Арсений. Он почти ждет, когда Антон перестанет его терпеть. Колючие фразы сами рвутся с губ, только бы доказать другому, какой он ужасный, недостойный доверия, и что они — на разных полюсах. Потому что так привык с детства, так ему вбивали в голову многие годы подряд. Есть хорошие ребята, есть — плохие, и лес между ними — не просто так. Когда Арсений рос, вся эта толерантность была еще не в моде. — И? — просто спрашивает Антон. — Ты думаешь, я до сих пор не заметил? — Я думаю, ты не понимаешь, что это значит. Самое болезненное и обидное — что Шастун действительно не понимает. Он не знает ведь, что по команде Шеминова все темные буквально изводят светлых, что есть эти гребаные дипломы, что сам Арс попортил ему жизнь. Да, несущественно, не до смертей и болезней, так, мелкие пакости — но это считается тоже! — Арсений. — Антон улыбается почему-то, подходит ближе, обхватывает ладонями Арсово лицо, и у Арсения уши на макушке предательски приподнимаются и трепыхаются, точно крылья бабочки. — Не знаю, что ты там придумал, но мы все-таки общались, и я тебя не идеализирую, я слышал, каким ты бываешь вредным, когда рассказываешь о чем-то, что тебя бесит. Но я успел немножко тебя узнать и верю, что ты не ужасный, понимаешь? Просто… живой, а это не преступление. Прикинь, меня тоже что-то раздражает, и что теперь? — Но ты рожден, чтобы делать мир лучше, — как-то особенно пафосно сообщает Арсений. — Ты буквально ангел. — Ангел — это не крылья, это поступки. Арс закатывает глаза. — И много ты видел ангелов в нашем Институте? — Ну вот он я, здесь. И в целом уже понятно, что спор сливается — ну правда ведь, многовековые традиции работают против них. А еще — дурацкий Шеминов со своими дипломами, и все эти правила, но чем дальше, тем чаще Арс думает, что это все-таки его выбор. Он может уйти, может отказаться, может попросить сменить жертву на реального грешника, а не подкладывать свинью тому, кто ему по-человечески симпатичен. Множество вариантов — и далеко не все из них плохие. Правда, луч надежды все еще кажется слишком робким. — Арс, ты только скажи, ты хочешь быть со мной? — спрашивает Антон, и у него крылья тоже подрагивают: неужели волнуется? — Ты так говоришь, как будто это так просто. — Это так просто. — Шастун улыбается и с высоты своего роста (как десять сантиметров разницы могут показаться вдруг целым миром?!) целует его в лоб. — А еще Эд шепнул, что его до утра не будет, и дал мне твой адрес, так что… Подтекст в Антоновых словах читается слишком явно. — Ты какой-то слишком… слишком для ангела, — фыркает Арс в безуспешной попытке скрыть смущение. — Бог есть любовь. Арсений сдается: не навсегда, нет, они вернутся к этому разговору позже, но здесь и сейчас ему хочется согласиться. Когда Антон целует его, бережно прижимая к стене, и обволакивает их обоих мягкими крыльями, он мысленно шутит про грехопадение, но фактически уже сдается — потому что сложно не сдаться, если наступает тот, кому ты и так готов отдаться без боя. Шастун на проверку оказывается воплощением нежности. Он так и выцеловывает каждый сантиметр Арсова тела (ни один из них не встает километрами между ними), вылизывает полосу от уха до подбородка и от подбородка до ключиц, а после, когда Арс уже едва держится на ногах, стаскивает с него растянутую домашнюю футболку и валит на кровать, предусмотрительно отводя в сторону хвост. Арсений вспоминает первую их встречу, ловит последнюю мысль о том, что Антоново перо так и лежит в прикроватной тумбочке — и отключает голову, становясь сосредоточением объятий и поцелуев. Разве что бесится, когда одежда Антона путается в крыльях, и все это снимается так хитро, что Шастуну приходится отстраниться и заняться этим самому — но он скоро возвращается и целует снова, и Арса хватает только на то, чтобы легким заклинанием закрыть на замок дверь. Мало ли что. — Скажи, если будешь против, — шепчет Антон ему на ухо, и это — действительно сексуально. — Или если «за» что-то — тоже скажи, продолжим. Арс смеется — и перехватывает инициативу, подминает Шастуна под себя; уши на макушке скачут, подергиваясь от предвкушения, когда он сползает по голой груди, усыпая ее поцелуями и легкими, почти незаметными укусами. Антон выглядит так, будто мог бы легко скинуть его с себя — но он поддается, только мягко поглаживает Арсовы рожки, совершенно не боясь их и не стесняясь, когда мягкие шерстяные уши касаются его рук. — А тебе лежать удобно? — спрашивает Арс, тормозя где-то в районе пупка. — А то вдруг… Крылья у Антона большие, раскладываются по всей кровати и свисают с краев, и он думает, что это правда может быть болезненно, а этого им не нужно. — Я бы сказал, — мягко улыбается Шастун и совсем уж бесстыдно подталкивает его ниже: — Ты продолжай, продолжай. — Кому сказать… — ехидничает Арсений, приспуская чужие шорты, и Антон отзывается смешливым «И не говори». У Арса в голове — бесконечное множество мыслей. О том, что они на самом деле не могут быть вместе, и что Антон закономерно пошлет его нахер, когда узнает всю историю, — но именно поэтому кажется важным выражать чувства хотя бы физически, раз уж буквы не складываются в слова, а вековые традиции не дают быть собой где-то кроме постели. И он, вредный, бесящийся, неидеальный Арсений выдает двойную дозу любви — стягивает чужую одежду, не давая Антону даже пошевелиться, нежно целует головку Антонова члена, вылизывает идеально выбритый пах, где, кажется, вовсе не растут волосы, и начинает сосать так осторожно, будто боится что-нибудь повредить. Забавно, как они меняются местами: Арс, привыкший быть резким, тормозит сам себя, а Антон с его ангельским терпением путается пальцами в Арсеньевских волосах, буквально насаживая голову на член, так что Арсу остается только поймать ритм и дышать глубже. И, что самое странное — такая передача власти ему… нравится. «Пути господни неисповедимы», — думает он, когда Антон в очередной раз жестко проходится головкой по небу и буквально отталкивает его от себя с громким шипением. За такие шутки он точно попадет в ад. — Что-то случилось? — спрашивает Арс, когда Шастун будто выпадает из процесса, задумывается о чем-то. Дурацкое подсознание говорит, мол, он просто осознал, что они совершают ошибку, но Антон подтягивает его к себе и целует, не обращая внимания на соленую смазку в уголках рта, и это — само по себе что-то космическое. Арс не то чтобы верит в великую связь двух сердец, да и странно было бы осознать ее таким образом, но все-таки внутри что-то похрустывает и роем бабочек взвивается к самому горлу, которое, кстати, слегка саднит после таких потрясений. Арсений раздумывает недолго: трется задом об Антонов член, недвусмысленно намекая на то, о чем подумал всего пару минут назад, но уверенность растет внутри со скоростью того самого волшебного баобаба из сказки (Арс-то знает, что сказка это только для людей, а вообще-то — вполне реальная история). Поэтому, когда Антон ошалело переспрашивает, точно ли им это нужно, Арс улыбается с неизвестно откуда взявшейся нежностью: — Мне — нужно. А тебе? Антон раздумывает секунду, другую, и это почти обидно, но все-таки кивает, и Арс шутит, мол, неужели боишься, что будет неприятно, но все-таки наколдовывает желеобразную смазку и размазывает меж ягодиц — хоть что-то полезное в этой вашей магии. И осторожно, сантиметр за сантиметром насаживается на заботливо подставленный член. — Не больно? — спрашивает Шастун, видимо, все-таки заметив на его лице неприязненную гримасу. — У меня скорость регенерации в пять раз выше… — Это не значит, что нужно тебя сначала калечить, а потом регенерировать, — ворчит Антон вперемешку со стонами и наконец берет ситуацию в свои руки: подхватывает Арса и кое-как укладывает на спину, приподнимается, чтобы нависать сверху. — Природные позиции. Кто-то наверху, а кто-то… — фыркает Арсений с какой-то даже грустью, но Антон обрывает его поцелуем, и это неожиданно работает. Шаст и правда входит куда нежнее — и это не так неприятно, как если бы Арс со всего размаху уселся на член сам. Антон покачивается как-то медитативно, осторожно и бережно, будто действительно не хочет причинить боль — и это тоже открытие, потому что до сих пор Арса пинали все, кому не лень. А Антон — вот он, с сердечками в глазах, целует в опущенные веки и обнимает не только руками, но и крыльями. Арсений чувствует себя дома. Они так и качаются в медленном ритме, и если для души это хорошо, то для секса… Арсу кажется, что его буквально спускают в ад: Шастун осторожничает, гладит его член, как гребаную реликвию, и сам едва шевелится внутри, так что оргазм зависает на грани, как чертово обновление операционной системы — девяносто процентов и трехчасовое ожидание остатка. Арс мечется, кисточка хвоста подметает воздух над ними, а глаза сами собой закатываются. К финалу он не выдерживает — кладет пятки Антону на бедра, на что тот приоткрывает глаза, переспрашивает взглядом: уверен? Арсений в жизни не был ни в чем так уверен. Он елозит сильнее, показывая, что можно ускориться, и Шаст, хоть и смотрит неверяще, все-таки вколачивается сильнее — несколько перьев опускаются прямо Арсению на нос, когда он, застонав, все-таки кончает прямо внутрь, но, благо, это тоже можно исправить волшебством. Главное — не отрастить себе случайно третью задницу или глаз на кончике члена. Арс тормозит на секунду: Антонова сперма хлещет ему на живот, и он готов уже пошутить, не обладает ли она чудодейственными свойствами, а потом Шаст по-хозяйски дрочит ему двумя пальцами, и думать не получается вовсе. У Арсения — отнюдь не метафорически — взрывается мир. И дело не только в оргазме.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Ты уверен? — спрашивает Арсений, жмурясь от накатившего волнения. — Я в жизни не был так уверен, — кивает Антон, поглаживая его по левому рогу. — Ты всех там разнесешь. — Этого как раз хотелось бы избежать. Арс глупо хихикает, пытаясь скрыть свое состояние, но Шастун с его ангельским слухом наверняка слышит и бешено стучащее сердце, и то, как он нервно сглатывает слюну и посильнее вжимается в общажную кровать, только бы не выходить наружу. К нему до сих пор относятся предвзято — и это закономерно, учитывая, что он — первый черт, решивший поступить на сторону светлых. В приемной комиссии на него смотрят, как на идиота, и разруливает ситуацию только Антон, до хрипоты спорящий о том, что нигде в правилах нет запрета на поступление кого угодно, включая нечисть, если та решила встать на путь исправления. Антон воюет так, будто от этого зависит не их личная судьба, а весь гребаный мир — и Арса берут под личную Шастуновскую ответственность, который, к слову, обещает не спускать с него глаз — и ради этого (так уж и быть) даже селится в одну комнату. — Арс, я горжусь тобой, — говорит он тихо, прижавшись своим лбом к чужому, и этот жест, как и в первый раз, заставляет Арсеньевский хвост взметнуться вверх, а уши — взволнованно вздрогнуть. — Нужно очень, очень много силы, чтобы вот так послать все нахрен и заняться тем, что лично тебе важно и интересно. Ты буквально идешь против закоренелых устоев, и это очень сложно. Я бы, наверное, не смог. Арсений почти готов спорить: он тоже верит, что Антон при желании сможет все, что только захочет, но сейчас собственное волнение перевешивает, а пелена перед глазами так и не спадает. При мысли о том, что ему нужно выйти из комнаты, пойти на посвящение, на пары, сидеть везде рядом с утонченными эльфами, потрясающими ангелами и роскошными феями, все внутри сжимается. Арс заранее ждет презрительных взглядов и закатанных глаз — и от этого становится больно. — Я до сих пор в шоке, что ты простил меня за… Ну, ты знаешь. Он вспоминает — и ежится то ли от отвращения к прошлому себе, то ли от страха Антона потерять. Момент, когда он решает все-таки признаться во всей этой дипломной ерунде, отпечатывается в самой глубине души каленым клеймом: Арс тогда до жути боится, что Антон плюнет ему в лицо и уйдет — ну, или просто уйдет, а с ним уйдут и надежды на лучшее будущее, и все то тепло, что проснулось вдруг в темной душе. Антон не уходит. Смеется, предлагая пострадать и дальше, раз так нужно для диплома, но Арсений уже готов уйти — и уходит ведь, хоть голос в разговоре с Шеминовым дрожит, а сердце колотится в сотню раз чаще обычного. — А как не простить? Все ошибаются, а ты раскаялся и выбрал лучший путь. Мой долг был — поддержать тебя в этом. — Арс закатывает глаза, и Шастун поспешно дополняет: — Но еще, конечно, дело в том, что я очень тебя люблю. Ты, может, не в курсе… — Слышал примерно миллион раз, — ехидничает Арсений, хотя услышать в миллион первый — тоже приятно. — И ты, по сути, подтвердил все то, что я знал о тебе до этого. Что ты смелый, отважный и обязательно изменишь этот мир. — Антон опять целует его в лоб. — Ты меняешь мир, понимаешь? — Я пока изменил только свою жизнь, и то, меня могут выгнать. — Зато теперь, когда ты это сделал, все будут знать, как нагнуть систему, — улыбается Антон, и Арс не может не улыбнуться тоже: понабрался же Шаст от Эда дурацких выражений. — И все не так плохо. Вон, после дипломных половина темных передружилась со своими проектами, а Егор с Эдом до сих пор как неразлучники. Они же до сих пор в отпуске? — Знать не хочу, — фыркает Арс: Выграновский его своими жалобами на невзаимную любовь достал тоже, но в этом они друг другу в свое время не уступили. — Не важно. Главное, что мир меняется, а значит, мы с тобой — большие молодцы. В смысле, особенно ты. — Он косится на часы. — И не важно, что ты сейчас опоздаешь в первый же учебный день. У Арсения ноги дрожат, а хвост нервно опускается вниз и подрагивает где-то в районе пола — но он заставляет себя подняться, опираясь на Антонову ладонь, и крепко, почти до боли прикусывает губу. У них просто обязано все получиться.